— Еще один Рюмин, — закатила глаза Влада. — Рыжий.

— О-о-о, а это же лучшая задница факультета! — прицокнул языком Рюмин. — Не видел тебя с Университета, Громова.

— Ты там нечасто появлялся, так что и там не видел, — отозвалась она. — Я куратор этого волколака.

Рюмин разразился фирменным глумливо-циничным смехом.

— Я тоже был его куратором, еще до ликантропии. Отвратительный подопечный, не рекомендую!

Влада с любопытством глянула на меня и отвернулась, демонстрируя нам достопримечательность факультета. В этом климате она рассталась с кожаными лосинами, так что пушечные ядра пропали. Теперь на ней были невесомые шелковые панталоны голубого оттенка. Не различить толком, прозрачные они или нет. Хотя, если хорошенько присмотреться, так кажется, что… Траекторию наших с Рюминым взглядов словно невзначай пересек Игорь.

По моему решению, заночевали здесь же, в селении полустанка. Пусть я и видел в темноте, но выдвигаться ночью только для того, чтобы поставить лагерь рядом с городом, — идея бредовая.

Нам ничего не мешало остаться до утра здесь, в том числе и соседство с шайкой атамана. Если Шишигин проявит вероломство и решит напасть, то сделать это одинаково легко в обоих случаях.

Особенно обрадовался решению Терехов. Для него на сегодня было достаточно переживаний, фразу «Утро вечера мудренее» он пробубнил в свои прокуренные усы раз десять.

Терехов отвел нас в резиденцию Имперского Исследовательского Корпуса. Это оказался списанный железнодорожный вагон, увязший в песке в конце одной из улиц. Все его окна светились от масляных светильников, изнутри доносились звуки гитары.

— Ха! — воскликнул Игорь, кидая рюкзак в купе. — Как будто и не сходили с поезда. Вот бы и сквозь пустоши на нем поехать… или полететь. Влада!.. — выглянул он в коридор, — вы же маг Воздуха, как насчет соорудить летучий корабль?

— Вы же офицер, без году неделя как целый майор — вызовите полк солдат, пусть несут фургон, как паланкин, а? — ответила она.

Учуяв в ее настроении капельку игривости, Игорь заговорщицки подмигнул мне и устремился к ней в купе развивать беседу. За ним я почуял сладковато-амбровый шлейф масляного парфюма — кто-то из местных успел ему втюхать благовония. Вот ведь турист!

Я радовался его еще юношеской непосредственности. Такой легкий характер — так сразу и не скажешь, что Игорь с такой же легкостью выбивает зубы неприятелям и сразил в рукопашной не один десяток монстров.

— Георгий-бек, разреши ночевать под небом, — раздался голос Батыра.

— А чего так? — поднял бровь я.

— В жестяной коробке плохо.

— Это называется цивилизация, друг мой, — вклинился Рюмин.

У него тут было собственное купе, где он успел обжиться. Оттуда пахло сигаретами и алкоголем — видимо, он приехал сюда со стратегическим запасом философского топлива.

— Хорошо, Батыр. Пригляди заодно за верблюдами, — сказал я.

Он молча кивнул и вышел наружу.

В вагоне проживало еще полдюжины сотрудников Корпуса. Терехов представил мне трех жилистых ребят, которые резались в карты и травили анекдоты. Это были наши носильщики для похода.

Оказывается, на каждого мага-аристократа в экспедиции Корпус выделял помощника (не полагается магу самому верблюда седлать, да костры жечь!). У нас были Влада и Рюмин, но и мне достался обслуживающий персонал — все-таки я барон и руководитель экспедиции.

Я рассказал ребятам новый для них анекдот, затем строго наказал не шуметь и чтобы все выспались к завтрашнему походу.

По пути к себе заглянул в купе Рюмина.

Тот не спал и молча сидел перед окном. В темноте горел кончик сигареты на длинном мундштуке.

— Не спится, тарид? — сказал я.

— Хуид, — флегматично отозвался он.

Я счел это за приглашение, зашел в купе и уселся напротив.

Он молча продолжал курить.

— Какими судьбами ты здесь? — спросил я.

— Всё теми же, Лютиков. Ищу.

Я понимал, что речь явно не об Аскольде или яйцах змиев.

— Себя, что ли?

— Себя, — произнес он так, словно разжевал лист полыни. — Добрался вот до самого края. Думал — в пути что-нибудь найду. А оно, представь, вон как вышло: земли кончились, а я еще не начался.

Я демонстративно принюхался.

— Вроде трезвый.

На его лицо вернулась привычная язвительная маска.

— Мудрец всегда пьян от знаний, — ухмыльнулся он. — Эти дикари прозвали меня таридом. Значит что-то вроде «изгой» или «вечный странник». — Он засучил манжеты, показывая антимагические наручи из красной осины. — На них произвела впечатление моя магическая аскеза и то, что я лишен титула. Им, видишь ли, романтика мерещится и духовность. Считают меня кем-то средним между блаженным идиотом и святым аскетом, — он усмехнулся. — Хоть бороду отпускай.

— Обычно прозвища прилипают не случайно, — напомнил я. — А тебя не разорвет от магического воздержания?

— Как знать, Лютиков, как знать. Никто не носил красную осину так долго.

— Вообще-то нам не помешали бы твои магические навыки.

— Вообще-то я вольный волонтер и сам по себе. У тебя, вон, Влада есть.

Я цыкнул зубом.

— Она не горит желанием помогать. Кстати, что можешь сказать о ней?

— Сука, — пожал плечами Рюмин.

Я кивнул, но он вдруг продолжил:

— У нее с головой не очень. Она медиум.

— Чего⁈

— В детстве всякие видения были, родовые предки через нее говорили.

— Это магия?

— Не совсем. Академическая магия это не развивает, так что ее лечили. Но она всё равно странная, неизвестно, что от нее ожидать.

Я задумался. Это что-то новенькое. Не знаю, имеет ли это какое-то значение, но на заметку взять стоит. Увидев, что Рюмин прикурил очередную сигарету, я спросил:

— Спать собираешься?

— Выспался на всю жизнь вперед.

— В таком случае у меня для тебя сюрприз. Интеллектуальный собеседник, который с радостью пообщается на тему экзистенциальных проблем.

— Если ты имеешь в виду себя, Лютиков, то шутка не удалась.

— Да не дай Бог! Ты только пообещай, что не будешь баловаться чернокнижием.

— Мой род непричастен к такому, — гордо ответил Рюмин и вполголоса повторил, словно с удивлением: — Мой род…

— Одной ногой ты в Волчьем клане, — сказал я, чтобы подкинуть ему информацию к размышлению, после чего вышел из купе.

Вернулся с головой Челищева в мешке. Поставил на стол перед Рюминым.

— Что за… — пробормотал он и принялся отряхиваться, уронив на колени сигарету.

— Развлекайтесь, господа.

Я ушел, предупредив Рюмина, что приобщил его к тайне, о которой знаем только я и Игорь. Закрывая дверь купе, я услышал оживленное бормотание.

* * *

Солнце уже взошло, наполняя воздух горячими потоками, но от коричневого песка снизу еще поднимался холод. Мы собирались выступать в путь.

Верблюд посмотрел на меня, фыркнул и заорал дребезжащим утробным голосом.

Орал не от страха, как лошадь, а эдак обличительно, возмущенно. Потом отвернул морду, выпятил нижнюю губу и всем своим видом показал, что скорее сдохнет, чем подпустит меня ближе.

— Что, и ты туда же? — вздохнул я.

Лошади шарахались от меня с первого дня в этом мире. С этим я уже смирился, но втайне надеялся, что верблюд окажется посговорчивее. Ага. Щас.

— Не доверяет он тебе, Георгий-бек, — сказал Батыр.

Следопыт стоял рядом, держа своего верблюда за повод. Его-то зверюга вела себя смирно.

— Спасибо, я догадался. Есть предложения?

Батыр молча отвязал от пояса лоскут ткани. В его руке показалась маленькая фляжка. С характерным звуком он выдернул пробку — напахнуло резким запахом. Батыр капнул на ткань и уже собрался приложить ее к ноздрям верблюда, но я перехватил его руку. Он уставился на меня с непониманием.

— Что это? — спросил я.

— Снадобье. Отобьет верблюду нюх на пару дней.

— А потом что?

— Потом привыкнет. Или повторим.

Я не хотел издеваться над животным, даже если эта настойка не причинит вреда. Уж я-то знал, что такое остаться без обоняния.

— Убери, — сказал я.

Если дело не в инстинктивном страхе, а в том, что верблюд, видите ли, «не доверяет» мне, то решим по-другому. Я вспомнил, как мог повелевать животными и слабохарактерными людьми. То, как орал верблюд, напомнило мне крылана в Бездне.

Без активного Ядра и поддержки луны я едва ли мог повелевать, но что-то же должно остаться! Я решил не подчинить верблюда, а лишь достучаться до его сознания и заверить в своей благонадежности.

Верблюд дернул ухом и покосился на меня глазом с пушистыми ресницами — словно услышал сказанное шепотом слово. Знакомое слово. Я сделал маленький шаг вперед. Верблюд не шелохнулся.

Не разрывая зрительного контакта я приближался к нему, пока не положил руку ему на морду. Верблюд шумно выдохнул, я ощутил, как по его телу прошла легкая дрожь, а потом он расслабился и как ни в чем не бывало опустился на землю, предлагая мне садиться в седло.

Я поймал на себе удивленный взгляд Батыра. Замерев, он до сих пор сжимал в руке свою тряпицу. Пробормотав что-то на своем языке, он ушел.

Я забрался в седло — высоко, качает, как на верхушке мачты. Верблюд поднялся сначала на задние ноги, потом на передние, отчего меня качнуло вперед. Я удержался, и уже с высоты седла наблюдал, как то же самое пытаются проделать остальные участники экспедиции.

У Игоря возникли сложности с новым для него верховым животным, и на помощь пришли наши носильщики.

Влада же не стала разбираться, что к чему, и просто взлетела в седло, буквально на пару секунд выпустив из спины эфирные крылья. Рюмин прокомментировал это редкими аплодисментами, а Батыр сплюнул себе под ноги.

* * *

Мы покинули «Канецъ», когда песок еще держал ночную стылость и дышать было легко.

Караван получился разношерстный, как ярмарочный балаган.

Впереди — Батыр на своем верблюде: сухощавый, прямой, укутанный в темно-синюю ткань так, что видны только глаза, подведенные сурьмой.

За ним Терехов. Он раскачивался в седле, обложившись планшетами с картами, прочесывал горизонт подзорной трубой. То и дело записывал что-то в журнал и копошился в бумагах, словно почтовый голубь, на которого навьючили всю корреспонденцию империи разом.

Однажды от него улетел лист бумаги, исписанный мелким почерком, и я поймал его на лету.

Я ехал следом, рядом с Игорем, и с высоты своего опыта делился советами насчет женщин. Короче, болтали о бабах. С кем еще, как не с родным братом?

Влада замыкала шествие, явно видя себя в роли конвоира. Она уселась в широком седле боком, чуть ли не лежа, и всем видом сообщала, что находится здесь исключительно по долгу службы и что песок, солнце и наше общество ей одинаково безразличны.

Вокруг нее вились трое наших носильщиков. Не сговариваясь они решили сосредоточить всю свою исполнительность вокруг столичной красотки-баронессы. Разве что пальмовыми опахалами не обмахивали.

Рюмин ехал вообще где-то сбоку, то отставая, то вырываясь вперед. Смотрел на облака, иногда спешивался, чтобы понюхать какой-нибудь цветок или подобрать любопытный камень. То и дело я ловил блеск бутылки у его губ. Он выглядел самым беззаботным среди нас, но я-то знал, что внутри он напряжен как струна.

Голову Челищева я у него наутро забрал: хорошего помаленьку. Мало ли до чего эти двое договорятся.

Итого шестеро нас, если не считать носильщиков, Челищева и верблюдов. Шесть человек и столько же не особо согласованных между собой интересов.

Вот это меня немного напрягало.

Это тебе не ротой командовать, где есть устав, погоны и приказы. Терехов подчинялся Корпусу. Рюмин — формально тоже Корпусу, а фактически никому (в том числе себе). Влада числилась при мне куратором, то есть надзирателем, что вообще-то противоположность подчинению. Да еще и что-то своё мутила, то ли для Канцелярии, то ли для кого-то еще. Батыр служил атаману и как будто Рюмину. По-настоящему со мной был только Игорь.

Ну и ладно. Нюх при мне, чуйка при мне, голова при мне. Разберемся.

* * *

Днем навалилась жара.

Солнце висело прямо над макушкой и жарило, как открытая печная дверца. Вроде и не пустыня, а так, что-то вроде нашей Средней Азии или Монголии, но воздух над коричневыми барханами дрожал и плыл. Черные очки — спасибо тебе, Репей, где бы ты сейчас ни был, — превратились из маскировки в предмет первой необходимости.

Разговоры сами собой стихли. Только скрип седел, шорох песка да мерное чавканье верблюжьих жвачек.

Я ехал и раскладывал по полочкам то, что мне давал нос.

От Терехова тянуло табаком, чернилами и легким страхом — было очевидно, что он комфортнее чувствует себя в кабинете, однако очарован древними тайнами и потому лезет вперед, даже через страх. Это внушило уважение.

Батыр пах бараньим жиром, специями, медью и железом, а еще от него исходило ровное спокойствие человека, который тут дома.

Влада, кстати, в походных условиях перестала скрывать свой запах. От нее веяло свежим бризом изысканного парфюма, а что касается эманации… Я нахмурился, впервые учуяв такой спутанный клубок. Было в нем нечто угрожающе-тревожное, как если бы из реального клубка ниток вдруг высунулся костлявый палец и погрозил тебе…

Спор начался в полдень, когда мы вышли к высохшему руслу реки

Это была широкая, метров в двести, полоса потрескавшейся глины и наносного песка, извивающаяся между барханов.

Терехов оживился, зашуршал картой.

— Вот! Вот оно, господа! — Он тыкал пальцем то в карту, то в сторону русла, привставая в седле. — Сухое русло реки Ад-Дариа. Съемка Корпуса, тридцать шестой год. По нему выйдем к долине на трое суток раньше, чем в обход. Дно ровное, твердое, песок не сыпучий, верблюды пройдут как по мостовой!

Батыр развернул своего верблюда поперек нашего маршрута.

— Нет, — сказал он.

Одно слово — и замолчал.

Терехов снял очки и проморгался.

— То есть как — нет?

— По руслу не пойдем. Пойдем в обход, по гряде.

— Позвольте! — Терехов замахал картой, как флагом. — Обход — это лишних трое суток! Это лишняя вода, лишний корм, лишний риск! У нас расчет по припасам, у нас смета, у нас, в конце концов, съемка Императорского Корпуса, а не бабкины сказки!

— Карта твоя старая, — спокойно сказал Батыр.

— Недавно же съемку делали! Да и видно же, что сухо.

— Сейчас там земля пьет.

— Что, простите?

Батыр не ответил. Он смотрел на русло, приложив ладонь козырьком, и молчал. По его лицу было видно: объяснять он не считает нужным.

И тут вмешалась Влада.

— Георгий, — проговорила она, — позвольте заметить очевидное. Перед нами карта Императорского Исследовательского Корпуса, составленная учеными людьми, и слово… — она сделала паузу ровно такой длины, чтобы стало неприлично, — слово проводника, нанятого разбойником, который еще вчера собирался вас убить.

Вот теперь стало тихо по-настоящему.

Батыр медленно повернул голову. Лицо у него не дрогнуло, но что-то в воздухе изменилось — как будто в жаркий полдень потянуло холодком. Влада не удостоила его взглядом.

Игорь смотрел на меня.

Полдня в пути — и вот вам, пожалуйста, первый раскол.

И решать его мне.

Скажу «по карте» — потеряю Батыра. Вряд ли он сбежит, он останется и будет вести, но перестанет говорить. Человек, который знает пустыню и молчит, — это мертвый груз, который однажды промолчит в самый неподходящий момент.

Скажу «в обход, потому что я так сказал» — Терехов смолчит, но затаит. Ученые обиды долгие, а он еще и запишет, а нам с ним еще идти и идти.

Я спрыгнул с верблюда, легко приземлившись на согнутые ноги.

— Отдохните пока, — сказал я, махнув рукой на небольшую рощу. — Я скоро вернусь.

Взяв у Терехова карту, я пошел вниз, к руслу.

Глина под ногами была твердой, как обожженный кирпич, и вся в трещинах — узор, будто кто-то разбил гигантскую тарелку и сложил куски с большими зазорами. Иссушенные солнцем струпья грязи хрустели под подошвами сапог.

Я прошел несколько десятков шагов, присел на корточки. Снял очки. Ничего подозрительного.

Медленно втянул воздух через нос.

Первое, что дало русло, было ожидаемым: пыль, раскаленная глина, легкая нота соли. Река была пресная, но при высыхании всё равно получился осадок.

Я склонился ниже.

Из трещин тянуло сыростью. Не свежей, а затхлой, тяжелой, какая бывает в затопленном подполе. Значит, вода под глиной все-таки была. Не питьевая, мертвая, но была. И держала под коркой слой раскисшей грязи.

Я сделал еще несколько шагов вперед, но вовремя остановился, почувствовав, как кольнула чуйка. Всплыло воспоминание, как я в детстве проверял на реке лед — шаг за шагом, пока тот не треснул.

Я обнажил палаш и погрузил клинок в трещину между сухими плитами. Вытащив его, я увидел влажный грязевой след. Пахло так себе.

Земля пьет. Вот оно что. Корка сверху твердая, а под ней — жижа. Верблюд с грузом продавит и уйдет по брюхо. Батыр был прав.

И тут, когда сменилось направление ветра, я учуял еще кое-что.

Оно шло не из трещин, а как бы вдоль русла, низко, стелясь по глине, и было настолько чужим, что у меня на загривке зашевелились волосы.

Пахло мокрой землей, мертвечиной и еще чем-то кислым, едким, вроде муравьиной кучи, но во сто крат гуще. Отчетливое живое присутствие, пропитавшее пространство. Так пахнет нора, где живет кто-то большой, и давно.

Наверху меня ждали с нетерпением. Терехов ходил взад-вперед, избегая встречаться взглядом с Батыром.

— Игнат Тихонович, — позвал я, и он подошел ко мне. — Ваша карта — отличная карта. Съемка добротная, глазомер у ваших предшественников был отменный.

Терехов приосанился и засопел в прокуренные усы.

— Но у карты есть один недостаток, — продолжил я. — Карта не нюхает.

— Простите?

— Дайте мне свою руку.

Он протянул ладонь, и я смачно вложил в нее шмат жидкой грязи, который до сих пор прятал за спиной. Шлеп!

Терехов дернулся, но тут же его глаза за стеклами очков расширились — не в возмущении, а в искреннем удивлении.

— Под коркой жижа, — пояснил я. — Пойдем по руслу — потеряем верблюдов вместе с грузом. — Я повернулся к Батыру. — Веди по гряде.

Терехов медленно перевернул ладонь вниз — шматок грязи влажно шлепнулся на землю.

— Вы взяли это в русле? — на всякий случай уточнил он.

— Именно.

— Тогда, разумеется! — Он поспешно вытер руку о штаны и полез за полевой тетрадью. — Позвольте, я запишу поправку к съемке! Русло Ад-Дариа, состояние грунта… как вы сказали? — Он повернулся к Батыру. — Земля пьет? Прекрасная формулировка, я так и внесу!

Батыр тронул верблюда и, проезжая мимо, коротко глянул на меня. Ничего не сказал.

— Занятно, — негромко проговорил Рюмин, поравнявшись со мной. — Ты мог просто приказать. Ты барон, у тебя грамота, ты начальник экспедиции. Хватило бы одного слова.

— Хватило бы, — согласился я.

— И почему нет?

— Потому что приказ выполняют один раз, — сказал я. — А верят долго.

Рюмин помолчал. Пригубил бутылку вина.

— Знаешь, Лютиков, — сказал он наконец, и в голосе его впервые за всю дорогу не было иронии, — а ведь из тебя, пожалуй, вышел бы недурной князь. Если бы ты был магом.

Он тронул верблюда вперед, не дожидаясь ответа.

А у меня из головы никак не шел тот животный запах, что я почуял на пересохшем русле.

* * *

Лагерь поставили в ложбине за грядой, когда солнце уже валилось за барханы.

Костер сложили из привезенного с заставы кизяка и редких сухих веток. Огонь получился низкий, вонючий, но горячий.

Терехов варил кашу, не допустив к кулинарному таинству носильщиков, и был безмятежен. Влада ушла в свою палатку и не показывалась. Рюмин пил чай (внезапно!), глядя в темноту, и молчал, а горькие складки у его рта в свете костра залегли особенно глубоко.

Игорь сидел рядом со мной, яростно полировал палаш и поглядывал на палатку Влады.

— Чего пялишься? — сказал я тихо.

— Я обозреваю окрестности.

— У тебя палаш уже дымится.

Он покраснел, но огрызаться не стал.

Ничего, переболеет. Хотя вот именно тут я в первый раз подумал, что не переболеет.

— Батыр, — сказал я, чтобы сменить тему. — Что водится в этом русле?

Он поворошил палкой костер, помолчал.

— В русле — ничего, — ответил он наконец. — В руслах ничего не живет. Живет под ними.

— Это как?

— Земля тут сухая, а внизу глина. Глина держит воду. Кто копает норы — идет вдоль русел, где мягко. — Он провел ладонью по песку, показывая. — Караванщики знают: увидел старое русло — обходи по камню. По камню он не роет.

— Кто — он?

— По-вашему не скажешь, — Батыр пожал плечами. — У нас говорят «песчаный пес». Но он не пес.

— А кто?

— Никто не знает. Кто видел — не рассказал.

Терехов, помешивая кашу, кашлянул.

— Позволю заметить, в отчетах Корпуса есть упоминания о крупных подземных хищниках южной пустоши, но все они, увы, из вторых рук. Ни одного описания очевидца. Ни одного трупа.

— Местные чудовища? — уточнил я.

— Считается местным фольклором.

— Считается, — спокойно согласился Батыр.

Он не спорил. Я заметил, что он никогда не спорил. Просто говорил свое и замолкал.

* * *

Ночью меня разбудило обоняние.

Тот самый запах, кислый и земляной, наполнил пространство. Это было как удар в нос — работает не хуже будильника.

Он был рядом, а не в русле, от которого мы отклонились на полкилометра.

Я выкатился из палатки, сжимая в руке палаш.

Ночь стояла ясная, звездная, в костре теплились последние угли. Верблюды вели себя странно: не орали, не бились — стояли неподвижно, вытянув шеи, и все смотрели в одну сторону.

Я обернулся туда же.

Шагах в двадцати от палаток, стоял Батыр.

Мне бросилось в глаза, что он босой. Сейчас песок был холодным, но все равно есть риск наступить на какое-нибудь гнездо скорпионов. У Батыра должна быть веские причины, чтобы этим пренебречь!

Его взгляд стелился по земле вправо-влево.

— Не двигайся, — сказал он, не поднимая головы.

Я замер.

Песок подо мной шевельнулся, будто под ним кто-то повернулся с боку на бок.