Шишигин вздрогнул всем своим грузным телом, будто через него пропустили ток.

Он резко обернулся и, встретив мой тяжелый взгляд сверху вниз, шарахнулся в сторону. Отскочил с прытью, какую не ожидаешь от такой туши. Лицо у него побелело, несмотря на загар, глаза округлились, рот открылся и закрылся, не издав ни звука.

А двор взорвался воплями.

Кто-то побежал к тому месту, где я стоял секунду назад.

Кто-то, наоборот, застыл столбом, указывая пальцем то ли на меня, то ли на своего атамана.

Караульный в кивере выронил саблю, и клинок звякнул о камни.

Один бородатый вояка схватился за чётки, забубнил заговор или молитву.

Даже верблюды у коновязи заорали дурными голосами, почуяв всеобщее волнение.

— Как… — выдавил Шишигин и поперхнулся. Он ткнул трясущимся пальцем туда, где я стоял секунду назад, потом на меня. — Ты как… там был… тут…

— Я же сказал — смотри внимательно, — развел я руками. — А ты моргнул.

Я стоял спокойно, руки в стороны, ладони пустые. Ни когтей, ни оскала. Обычный человек в пыльном мундире.

И это пугало всех присутствующих куда сильнее, чем любые клыки.

Потому что клыки — это понятно. Клыки — это большой злой пёс, а пса можно застрелить, можно на цепь, можно серебром, ежели волколак. А вот как быть с человеком, который стоит в отдалении — и вдруг оказывается у тебя за спиной, минуя полсотни шагов и не потревожив ни пылинки?

И в другой раз в моей руке может оказаться клинок.

Я видел, как эта мысль доходит до Шишигина. Видел, как в его остекленевших глазах гаснет всё разбойничье лукавство и проступает что-то простое, детское, первобытное. Страх перед тем, чего не понимаешь.

Челищев оказался прав.

От дверей таможни раздался голос одного из караульных, хриплый и недоверчивый:

— Атаман! Быть может, это колдовство какое? Магия?

— Не магия.

Голос был женский, ровный и холодный. Все обернулись.

Влада сложила руки на груди, на красивом лице с алыми губками было написано ленивое превосходство человека, который знает предмет и снисходит объяснить его черни.

— Я маг, — проговорила она, обводя двор взглядом. — Четвертый ранг. И я вам говорю: это не магия. Ни одной стихии. Ни Огня, ни Воздуха, ни Земли, ни Воды. Ничего, что я знаю. — Она сделала паузу и добавила чуть тише: — Ничего, что вообще кто-нибудь знает.

Пусть она пришла вместе со мной, но все видели, что она говорит искренне и сама чувствует себя неуютно.

Это добило их окончательно.

Магию боятся, но привыкли с ней уживаться. А когда сам маг признает, что в замешательстве, — тут остается только плевать через плечо, невзирая, что за плечом стоит товарищ…

Я поймал взгляд Влады. Она смотрела на меня, и в ее глазах читалось что-то новое — острое и внимательное. Она ведь не просто так вступилась — сказала чистую правду, и эта правда занимала ее куда больше, чем спасение моей шкуры.

Теперь она знала, что я умею то, чего не умеет ни один маг Державы. Опасное знание. Я отметил это на краю сознания, — разберемся потом, что с этим делать. В любом случае это лучше, чем если бы она знала о потере моих остальных способностей.

Шишигин по инерции продолжал пятиться, пока не упёрся задом в коновязь. Верблюд рявкнул ему в затылок, и Шишигин подскочил на месте.

— Тьфу ты, скотина! — крикнул он на верблюда.

Он шумно отдышался, вытер лоснящийся лоб рукавом халата.

Ему нужно было спасать лицо. Прямо сейчас, перед своими, которые видели, как их грозный атаман шарахнулся сначала от меня, а затем от верблюда.

Я это понимал и дал ему время. Он оценил это, в глазах мелькнуло что-то отдаленно похожее если не на благодарность, то на признательность.

Тонкий момент.

Уверен, Челищев бы решил додавить — унизил бы, растоптал авторитет атамана. Но у меня такой задачи не было. Меня не интересовало установление своей власти среди местных, не нужен мне был и затаивший злобу враг в лице Шишигина.

Если он станет и дальше быковать — убью. Это читалось в моих глазах, которые мерцали желто-зелеными плашками в сгустившейся темноте.

Он не стал.

— Ну, барон! — просипел Шишигин, отдышавшись. — Право, удивил!

Он затянул пояс на халате, возвратив себе хозяйскую осанку, подошел ко мне. Похлопал меня по плечу и рассмеялся, играя на публику.

Я заметил, что Шишигин требовательно глянул на тех ребят, что во время моего перемещения держали меня за плечи. Они приложили руку к сердцу и помотали головой — мол, понятия не имеют, как так вышло.

— Ладно, — сказал Шишигин уже тверже. — Вижу, что не прощелыга ты, а человек достойный. — Он помолчал, подбирая слова так, чтобы и мне уступить, и перед своими не опозориться. — Такому человеку препоны чинить — дело неблагородное. Забирай свое добро, барон. Верблюдов, припасы, снаряжение — что твое, то твое. Законно.

По двору прошелестел удивленный ропот. Караульные переглядывались — их атаман, который не отдавал задаром и ломаного гроша, вдруг возвращает целую экспедицию.

— Широкий жест, — сказал я. — На такое гостеприимство грех не ответить тем же.

— Вот-вот! — он ухватился за эту мысль. — Сам понимаешь, гость неприкосновенен, но и от него подвоха не ждут. Слово мне свое дай, что не тронешь ме… моих людей. Злого умысла не держишь.

Он решил примерить роль защитника своего селения. Отважный атаман, который берет слово с нечистой силы, что она, то есть я, будет «чистым». Понятное дело, он предлагал своего рода пакт о ненападении между нами двумя.

Я посмотрел ему в глаза.

Дать слово — это не пустой звук. Не для меня. Я много чем поступался в жизни, и в той, и в этой, но слово держал всегда. Если пообещаю не трогать заставу — значит, так оно и будет. Это Шишигин, похоже, чуял на уровне инстинктов — оттого и просил именно слово, а не расписку или заложников.

Вопрос лишь в том, будет ли он сам держать свое слово. На этот счет я иллюзий не питал, но если нарушит, то развяжет мне руки и тогда уж пусть пеняет на себя. У меня полный рюкзак альтернативной «дипломатии».

— Даю слово, — сказал я отчетливо, чтобы слышали все. — Волчье слово, атаман. Пока ты и твои люди не поднимете руку на меня и моих — мы будем друзьями.

Шишигин выдохнул с неприкрытым облегчением. Плечи его опустились.

— Вот и добро, — пробормотал он. — Вот и славно.

Он хлопнул в ладоши.

— Чего встали⁈ — рявкнул он на своих людей, и в голосе прорезалась прежняя хозяйская удаль. — Тащите барону его добро! Верблюдов вьючьте! Живо, шакалы — гости в дорогу собираются!

Двор пришел в движение. Караульные засуетились, кто-то побежал к амбару, кто-то — к дальнему загону, где, видать, и держали наших верблюдов.

Игорь подошел ко мне, встал рядом, и я заметил, как у него дрогнул уголок рта в сдержанной ухмылке.

— Ну ты и жучара, — шепнул он. — Я уж думал, всё, навалится на нас орава аборигенов с саблями, и пиши пропало. А ты… как ты это провернул?

Тут же возник Терехов, в его рту дымилась короткая глиняная трубочка (вот и секрет прокуренных усов).

— Здорово вы его, господин Лютиков! Экспедиции быть!

Я не сразу заметил его протянутую руку и с улыбкой пожал ее. Терехов польщенно пыхнул трубкой и поспешил вслед за караульными, на ходу доставая из нагрудного кармана бумаги.

— У меня всё записано! — строго прикрикнул он на них. — Не вздумайте что-то недодать!

Игорь рассмеялся его преображению.

Я стоял посреди двора, смотрел, как караульные выводят наших верблюдов, как тащат тюки с палатками, и думал, что всё вышло на удивление гладко. Мы не потеряли ни денег, ни крови.

Слишком гладко.

Чуйка тихонько царапалась под ложечкой. Она не орала об опасности, скорее просто шепнула: погоди радоваться, Жоряныч, еще не всё.

И оказалась как всегда права.

Погрузка шла к концу. В наступившем сумраке тут и там зажглись факелы.

Терехов суетился вокруг верблюдов, проверял подпруги, пересчитывал тюки, что-то бормотал себе в прокуренные усы. Ожил, повеселел, окрылился — видать, до последнего не верил, что не то что добро вернем, но и живыми выберемся.

Шишигин наблюдал за сборами с крыльца, вернув себе почти прежний вид — сытый, важный, хозяйский. Изредка косился на меня, и в этих косых взглядах пряталось опасливое почтение, какое дикарь испытывают к грозе: вроде прошла стороной, не зацепила, а всё равно поглядываешь на небо.

И вот, когда последний тюк был приторочен и я уже прикидывал, засветло мы выступим или заночуем под стенами заставы, Шишигин подошел и прочистил горло.

— Барон, — начал он — Постой-ка. Еще одно.

— Слушаю.

— Дам тебе провожатого…

Я нахмурился.

— Погоди брови хмурить, барон. Дорога впереди — сам знаешь какая. Пустошь, лихие люди, твари. Одной силы мало, нужен тот, кто места знает. Дам я тебе провожатого, — повторил он. — Хороший воин и следопыт. Негоже вас одних отпускать. Это без оплаты, от чистого сердца. Уважишь?

Я прищурился. Вот оно, то, о чем шептала чуйка. От чистого сердца, как же. Знаю я это чистое сердце.

Шишигину позарез нужно было сохранить лицо. Отпустить пришлого барона просто так, после того как опозорился перед своими, — значило признать поражение. А вот снарядить экспедицию своим воином, благословить в путь — это уже другое дело. Все увидят, что он порядок такой установил.

В то же время воин этот остается человеком атамана — глазами и ушами. Не столько соглядатай в чистом виде, сколько разведчик, который проверит, что за экспедиция, — Шишигин был из тех, кто на чужой беде и чужом деле всегда норовит выгадать свое.

Но проводник, знающий пустыню, и впрямь нам нужен — ни я, ни Игорь, ни тем более Влада в этих песках прежде не бывали, а Терехов был скорее ученым-историком, чем проводником. Отказываться было бы глупо.

— Уважу, — кивнул я, помедлив. — Кто таков?

Шишигин сделал жест рукой.

— Батыр! Поди сюда.

От стены ближайшей мазанки отделилась фигура и широкими шагами двинулась к нам.

Батыр оказался высок и жилист, двигался мягко и плавно — так ходят те, кто привык к дальним переходам и внезапным дракам. Смуглее здешних, но и не чистый каруб: что-то намешано, полукровка. На лице пролегло несколько резких морщин, скорее от песка и солнца, чем от возраста. Раскосые глаза смотрят спокойно и не мигая, без подобострастия, с каким глядели на атамана прочие караульные. Черная борода длинная, но ухоженная, блестит от масла. На поясе — тяжелый кривой ятаган, чуть ли не топор, а за плечом — лук.

Он остановился в двух шагах, скользнул по мне изучающим взглядом — точно так же, как я изучал его. Шишигин обменялся с ним парой фраз на гортанном языке.

— Батыр, — кивнул я. — Меня зовут Георгий. Рад в отряде толковому человеку. Места покажешь — цены тебе не будет.

— Покажу, — сказал он неожиданно чисто, почти без акцента. Голос был низкий, ровный.

Ну что ж. Стало нас, значит, пятеро. Я, Игорь, Влада, Терехов и вот теперь еще этот следопыт. Не самая дружная компания для похода на край света, но бывало и хуже. Мне ли привыкать к попутчикам с двойным дном — одна Влада чего стоит.

— Батыр вызвался сам, — гордо сказал Шишигин.

— Так сам вызвался или ты провожатого даешь? — сказал я. Что-то они темнили.

Шишигин огладил бороду с бисером, покосился на своих караульных, что толклись вокруг верблюдов, и заговорил вдруг громче, с нажимом, явно не для меня одного, а на весь двор:

— Этого воина я даю не тебе.

— Не мне? — приподнял я бровь.

— Тариду, — с почтением произнес атаман. И повторил с ноткой благоговения: — Тарид! Благой человек, аскет, прорицатель. Таких людей надлежит охранять от горестей бренного мира. Богоугодное дело.

Караульные вокруг закивали, зашептались одобрительно. Я уловил в их иностранной речи то же слово — «тарид, тарид». Произносили они его с благоговейным придыханием.

Я нахмурился.

— Какой еще тарид? В моей экспедиции таких не значится.

Встрял Терехов.

— Атаман имеет в виду нашего волонтера от Исследовательского Корпуса… А вот и он!

Со стороны ворот донесся шум: стук копыт, скрип колёс, звон упряжи, резкие голоса.

В распахнутые ворота вкатился пыльный экипаж. Над повозкой на высоком древке трепыхался флаг с изображением раскрытой книги и подзорной трубы — Императорский Исследовательский Корпус.

Терехов вышел вперед, призывно замахал руками.

Караульные атамана глазели на прибывший экипаж с любопытством, а некоторые — с явным суеверным почтением. Расступались, перешептывались. И в перешептывании этом раз за разом проскальзывало одно и то же слово:

— Тарид… тарид пожаловал…

Должно быть, местные приняли какого-то книжника при Корпусе за святого мудреца. Я вглядывался в экипаж, гадая, что за благостный старец затесался в мою экспедицию.

Полог экипажа откинулся.

Наружу, щурясь на свет факелов и отряхивая рукав светлого дорожного кителя от насевшей пыли, выбрался человек. Высокий, худой, с рыжими волосами, стянутыми в аккуратный хвост на затылке.

Человек выпрямился, обвел двор скучающим взглядом — и взгляд этот остановился на мне. Тонкие губы медленно растянулись в знакомой усмешке.

Из всех праведников и мудрецов, каких я готовился увидеть, этот был последним в списке. Точнее, в таком списке его не было вовсе.

Корнилий Рюмин, явно наслаждаясь произведенным эффектом, направился ко мне.

Его усмешка была не совсем прежней. У губ залегли горькие складки, которых я не помнил, а в глазах, за глумливым блеском, стыла какая-то темная, беспокойная муть. Так смотрит человек, которого что-то грызет изнутри давно и неумолимо.

Мы обменялись рукопожатием, и я заметил браслет из красной осины на его руке. До сих пор держит свою магическую аскезу.

— Я знал, что в самой глухой жопе мира я снова встречу тебя, Лютиков, — сказал он.

— Видно, не зря тебя считают прорицателем, — отозвался я.