Огромное серое тело летело на меня, превратившись в смазанный серый всполох. Еще миг — и Рвот насадит меня на когти, словно копну сена на вилы.

Когда до удара оставалось совсем чуть-чуть, я бросился сторону.

Удар прошел мимо, меня обдало смрадным дыханием, щеку обожгло шерстью. Упав, я перекатился по влажному мху, вскочил на ноги.

«Чего не превращаешься⁈ — рявкнул Рвот. — Давай! Давай!»

— Много чести, — процедил я. — Кто ты такой, чтобы вызывать меня, щенок?

«Я могу!»

— Хочешь поединка? Давай! Прими первую форму и сразимся на равных. Или боишься?

Он зарычал, воздел лапищи к луне. Говорить с ним было бесполезно — в ночь полнолуния в нем играло безумие. Я понимал его. Тем сильнее была боль от того, что от меня луна отвернулась.

Я вынул из ножен палаш. Отличный элемент дворянского костюма — как раз для таких ситуаций.

Увидев клинок, Рвот издал рык, похожий на смех.

«Да ты верно скоморох! Зачем тебе железка⁈ Мы волки!»

Я сосредоточился до предела. Любое ошибочное движение будет стоить мне оторванной конечности. Против меня была туша огромных размеров, состоящая из сплошных мышц, усиленная светом луны.

Рвот атаковал, размахивая лапами. Видно было, что третья форма ему еще непривычна, движения рваные, избыточные. Мои же движения мои были рассчитанные, плавные, экономичные.

Я уклонился от выпада когтистой лапы, нанес рубящий удар. Смог дотянуться только самым кончиком палаша. Лезвие рассекло ему грудную мышцу.

Там шерсти почти не было, сразу обозначился разрез, хлынула кровь. Рвот обескураженно зарычал, не столько от боли, сколько от возмущения.

Я выругался. Под лунным светом рана затянулась буквально на глазах.

Я крутанул палаш в кисти и принял новую боевую стойку — отличную от той, в которой фехтуют мечники друг с другом. Это был стиль боя против волколака. Мышечная память подсказала — годы службы в Черном Полку не прошли даром.

«Ты не способен превратиться!» — дошло до Рвота. Голос был удивленный, но в нем слышалось и ликование, предвкушение скорой победы.

— Мне это не понадобится, — спокойно сказал я.

Возможно, не так уж спокойно. Он чувствовал мою эманацию, мое волнение и, ладно, не буду кривить душой, страх. Рвот застал меня врасплох, у меня был лишь жалкий клинок вместо привычной мощи, и я стоял напротив него, сжав зубы от напряжения.

«Я не хочу тебя убивать, Георгий! Мы многим тебе обязаны. Сдавайся! Я сохраню тебе жизнь, если ты покоришься и признаешь мое первенство!»

Во мне поднялась ярость. Не волколачья мистическая Ярость, а обычная мужская злость. Этот недоумок, опьяненный своими крохами силы, вздумал угрожать мне! Покусился на мой статус и имущество, даже Инессу упомянул, словно его победа автоматически передаст всё это в его лапы.

Теперь уже атаковал я. Со своим внушительным ростом в сравнении с ним я казался щуплым мальчишкой, бросающимся на взрослого мужика.

Вперед, Жоряныч!

Палаш рассекал воздух со свистом, предупреждая его контратаки, удерживая на расстоянии. Но разница в размерах и скорости давала о себе знать. Чтобы уйти из-под атаки, Рвоту было достаточно сделать полшага. Длины моих рук не хватало, чтобы его достать.

«Я заставлю тебя сдаться!» — рявкнул он и бросился прямо на выставленный палаш.

Его натиск был слишком мощным — клинок царапнул заросшую шерстью, но был отброшен в сторону лапой. Огромное тело сшибло меня.

Я не упал, а взмыл над землей, потому что моя щиколотка оказалась стиснутой в лапе Рвота. Он вздернул меня вверх, волчья морда оказалась на уровне моего лица.

Я попытался воспользоваться близостью его глаз и взмахнул клинком, но Рвот ожидал этого. Он перехватил клинок, рванул когтями. Палаш улетел в сторону и скрылся в густой траве.

Рвот размахнулся и впечатал меня в землю. Я успел принять удар руками, но все равно разбил нос о выступающий из земли древесный корень.

«Ну⁈ У тебя нет шансов», — прорычал Рвот.

— Иди к воронам, будь ты трахнут, — припомнил я слова Катапинона.

Рвот зарычал, швырнул меня с неимоверной легкостью, словно я был пластмассовым манекеном. Я сломал грудью сосновый сук, прокатился по мелким елкам, сдирая о стволы и ветки кожу в кровь. Баронский костюм давно превратился в лохмотья.

Я упал на спину, тяжело дыша. Рот наполнился кровью, деревья плясали вокруг хороводом, небо шаталось.

Мои-то раны ни хрена не затягивались.

— Сука… — прохрипел я.

Это адресовалось не Рвоту, а луне, что безразлично взирала на меня с неба.

Ядро в моей груди спокойно вращалось в прежнем ритме, словно ничего не происходило. Оно ничего не видело и не чувствовало.

Сжав зубы, я начал подниматься, но земля уже вздрогнула от близких шагов, меня снова схватила громадная лапа.

«Сдавайся!» — проговорил Рвот с тупым упорством.

Я промолчал.

«Молчаливый Кусака! — припомнил он мою кличку с Арены. — Я всегда мечтал свергнуть чемпиона!»

Он сграбастал меня за шкирку и с размаха приложил лицом к стволу раскидистой сосны. Грубая кора разодрала губы, кровь смешалась со смолой. Мне показалось, что лоб мой раскололся как орех, но Рвот соизмерял силы, игрался со мной, как кот с мышонком.

«Сдаешься?» — рыкнул он.

— Пшелнахуй, — пробормотал я. Опухшие, соленые от крови губы не слушались.

Рвот придумал игру. Он схватил меня за ногу и принялся сшибать мной ветки с небольших сосен, словно топориком. Я прикрывал лицо руками и раз за разом обрушивался телом на ветки, оставляя за собой череду обломанных сучков.

Хрен его знает, сколько сосен остались без веток. Я уже не чувствовал ударов — все тело пульсировало болью постоянно. Ребра кололись острыми обломками, дышал я ртом, потому что нос сломался и забился кровью, глаза заплыли, оставив узкие щелочки. Должно быть, лица на мне вовсе не было.

Кажется, даже Рвот утомился. Он швырнул меня на землю, прижал лапой, распарывая когтями грудные мышцы.

«Ну же! Сдавайся, Георгий!»

Меня позабавило то, что в его голосе послышались просящие нотки. Он не мог уразуметь своей тупой звериной башкой, почему же я отказываюсь подчиниться и спасти свою жизнь.

«Не упрямься, дурак! Я победил! Я пощажу тебя, если сам отдашь мне замок, деревню, женщину, деньги… Или ты выбираешь смерть?»

Кстати о деньгах. Я сунул руку в карман, сорвал тесемку с кошеля.

— Я выбираю смерть, — прохрипел я. — Твою, сучара!

Я схватил полную горсть монет и с размаха сунул руку в нависшую надо мной пасть. Разжал пальцы.

Рвот отпрянул, схватился за горло, закашлялся. По исполинскому телу пробежала судорога.

Монеты были серебряными.

Сколько-то их них он проглотил, другие застряли в глотке. Рвот дергался, рычал, неестественно дергался, теряя контроль над телом. Упал на четвереньки. Серебро жгло, кололо, дезориентировало потоки Ярости.

Это его, конечно, не убьет. И хорошо — потому что это я хотел сделать сам.

Я сжал кулак и с размаху саданул его в ухо. Для волколака в третьей форме это пустяк, но я вложил в удар столько силы, что Рвот взвыл и пошатнулся.

Я подобрал с земли здоровенную ветку толщиной с ногу. Занес над головой, словно колол дрова. На миг увидел луну. Ее вид вызвал во мне еще больше злости.

Описав широкую дугу, суковатая ветка обрушилась Рвоту на голову. Его лапы подогнулись, он рухнул на землю, впечатался мордой в дерн.

Я не предлагал ему сдаваться, я бил.

Снова и снова обрушивал свою дубину ему на темечко. Его желтые глаза обескураженно вращались, он уже ничего не соображал, но продолжал жить. Не так-то просто прибить волколака да еще под лунным светом.

Палаш искать времени не было. Я подобрал с земли увесистый камень с заостренным краем.

Словно первобытный человек я бросился на Рвота и принялся бить его камнем по морде. Я зашелся в иступленном боевом кличе, одновременно крича от боли в сломанных ребрах.

Камень уже покрылся кровью, что остро пахла железом. От каждого нового удара мне в лицо хлестали теплые брызги.

— Поединка захотел, мудила⁈ — начал приговаривать я, когда устал кричать. — Замок⁈ В постель мою под балдахином? Бабу мою трахнуть⁈ Тупое животное!

Кровь уже стала холодной и липкой.

Тело подо мной перестало дергаться.

Я взглянул на него трезвым взглядом и отшатнулся. Здесь регенерация уже не поможет — разве что некромант.

Я выронил камень из сведенных судорогой пальцев и тяжело откинулся на сырую от росы траву. Дышал с хрипами, голова гудела. Тягучими неумолимыми волнами начала возвращаться боль во всем теле.

Ничего. И не такие метели в харю летели. Если не сдох, значит, выживу. Вот полежу часок-другой… Ну, может, денек… Сознание мутилось, сотрясение мозга настойчиво предлагало вздремнуть, забитый кровью нос отказывался дышать. А дышать надо!

Я распахнул рот и принялся с натугой вдыхать и выдыхать. Это стало моим основным занятием на пару часов. И не сказать, что это было легко.

В полубредовом состоянии мне представилась ниточка в моих руках, которую я упорно тяну на себя, перебирая руками. Тяну и тяну, хотя она постоянно скользит в противоположную сторону. Ниточка теплая, пульсирует в такт моему сердцу. Так хочется отпустить ее и погрузиться в долгий сон навсегда…

Я все перебирал ее онемевшими руками, тянул и тянул, пока наконец сознание не прояснилось.

Уже забрезжил рассвет. В чаще леса раздались возгласы ранних пташек.

По земле потянулся сырой зябкий туман. Я передернул плечами и застонал от боли.

Перевел взгляд на мохнатую тушу рядом. Рвот не шевелился, застыл бесформенной грудой. Несчастный идиот. Я вздохнул. Как говорится, эту бы энергию да на пользе родине! А так я потерял сильного бойца Волчьего клана.

Впрочем, среди нас не место такому отребью.

Меня беспокоило лишь одно. В глубине души я надеялся, что это и есть инициация — победить зверя человеческими руками.

Но луна не оценила мои старания. Сейчас она скатилась по небосклону, выглядывала между стволами деревьев безразличным глазом, побледневшим на фоне рассвета.

— Без тебя справлюсь, — прошептал я разбитыми губами, опухшими как оладьи.

В критический момент при реальной угрозе смерти не отозвалось и Ядро. Оно ничего не заметило, словно разделенное со мной невидимой завесой. А вот без него я действительно почувствовал тоску. Стало как-то холодно и одиноко. Ничего, я верну тебя, звереныш. Я обещал тебе весь этот мир. Так и будет.

Послышались шаги, быстрые и мягкие на лесном ковре.

Кого там еще принесло⁈ Где там мой верный камень первобытного человека? Кто еще хочет получить в рыло?

Я положил ладонь на камень. Он показался неподъемой стотонной глыбой.