Суетливо, второпях готовя тару для продуктов, завхоз Матрена Никифоровна два дня забывала про вмененную ей в обязанность отправку писем. И на этот раз она вспомнила о почтовом ящике, когда грузовик выехал за ворота. Возвращаться с пути было дурной приметой, но сжатые губы Алевтины Сергеевны были еще хуже. Завхоз остановила машину и, кляня все на свете, побежала к синему дому.
Писем было много, и она долго ворчала в кабине, что дай этим пацанам волю, так они пудами будут писать. И в доказательство показала шоферу пухлое письмо.
— Ишь какой писака объявился в первом отряде! Ничего себе письмище накатал! Думаете, родителям? Как бы не так — Ершову Петру П. Небось, такому же хулигану… Вот прочитаю сейчас и про все их штучки начальнице расскажу…
Шофер Иван Сидорович, отец трех сыновей, не склонен был считать всех мальчишек хулиганами, но спорить со вздорной Матреной Никифоровной остерегался. Он просто втиснул письмо в пачку остальных, не позволив нарушить тайну переписки. Так убереглось от недостойного любопытства письмо Сергея.
Но попасть к адресату письму было не суждено, потому что в это самое время Ершов Петр П. трясся в коляске голубого «Танкиста». Сидеть было не очень удобно. В спину давил собственный чемодан. Обзор спереди сужала связка чужих книг на коленях. Вадим в седле и его чемодан на багажнике лишали Петьку вида слева. А нахлобученная ниже бровей кепка давила голову и вообще раздражала. Но эти неудобства не мешали блаженствовать Петькиной душе, неравнодушной к современным скоростям.
Они выехали из Волгограда чуть свет, и за три часа спидометр «Танкиста» накрутил сотни полторы километров. А Петьке эти часы показались минутами. Минут же было, конечно, недостаточно, чтобы переварить крутой поворот в Петькиных планах и настроении, подобный рискованному виражу, какой на полном ходу заложил Вадим у мостика через пересохшую степную речушку.
«Танкист» недовольно взбрыкнул, пересчитывая скатами бревенчатый настил мостика, Петьку тряхнуло и стукнуло головой о чемодан, но Вадим и не подумал притормозить, а, напротив, добавил газа. Он спешил, и стальное сердце «Танкиста» билось во всю мочь, уважая привычку хозяина никуда не опаздывать.
Но если Вадим не оглядывался, потому что помыслы его обгоняли «Танкиста», то для Петькиных размышлений впереди было меньше пищи, чем позади. В воскресенье на плавучем вокзале, проводив «Пушкина», он угрюмо отверг непрошеное сочувствие Вадима, но не устоял перед соблазном подкатить домой на мотоцикле. А когда Вадим ни с того ни с сего сопроводил его на четвертый этаж, Петька насторожился, не предвидя доброго.
С этого странного визита все и началось. Вниз по лестнице Петька слетел, что называется, кубарем, провожая высокого гостя, и на прощанье уже на правах родственника погладил голубые прелести «Танкиста». Весь понедельник Петька держал ушки на макушке, тщетно вылавливая в уличной шумофонии голос «Танкиста». Но Вадим пришел пешком и пробыл не более четверти часа, после чего приготовленное для ахтубинского шалаша снаряжение перекочевало в чемодан и притаилось в волнении до рассвета.
Июньская зорька — ранний гость волгоградцев. Ершов-старший не посчитался со своей высокой квалификацией крановщика и занялся простым ремеслом стропаля, приторачивая багаж путешественников. И когда Волга сменила свой ночной темно-синий халат на кисейно-розовое платье, «Танкист» промчался мимо цехов тракторного завода, мимо строящихся корпусов алюминиевого гиганта и побежал по шоссе вдоль берега, приветствуя красавицу в утреннем убранстве.
Поначалу Петька впитывал окружающую пестроту с ненасытностью сухой губки. Но вскоре Волга переоделась в рабочий комбинезон стального оттенка, и дорога распрощалась с ней, а к сельским пейзажам Петька относился сугубо потребительски. Он был не созерцателем и не беспомощным пленником природы, а хозяином, умеющим пользоваться скрытыми от непосвященных дарами реки, рощи, степного буерака. Но назови это кто-нибудь любовью к природе, он бы обиделся, потому что презирал даже слово «любовь». Словом, меньше всего он способен был восторгаться потемневшей скирдой прошлогодней соломы или изумрудной делянкой заколосившейся ржи, или белой идиллий кур-леггорнов на выгоне у птицефермы.
И поэтому он все чаще косил глазом налево, где неутомимо стучало сердце «Танкиста», и некая смесь благоговения с завистью так же бесцеремонно завладела его душой, как пулеметные очереди мотора — его ушами. У пассажира со слабыми барабанными перепонками на всю жизнь зародилось бы отвращение к такому оглушительному транспорту. Но для Петькиного слуха не было слаще музыки работающего мотора, и он уже прикидывал мысленно, во сколько раз эта музыка дороже ижевской двустволки-бескурковки, и какую долю расходов согласится принять на себя отец, и сколько месячных стипендий нужно сложить для покрытия остатка.
Это была не детская арифметическая задачка, а сложное уравнение с тремя неизвестными, и Петька мобилизовал все свои знания алгебры и отцовского характера. Во встречной воздушной струе жили болезненные уколы. Он нагнул голову, защищаясь всей площадью испытанной временем кепки, и погрузился в поиски денежного выражения икса, игрека и зета.
И, поглощенный этой хитрой математикой, он очнулся лишь тогда, когда «Танкист» внезапно круто вильнул с грейдера на проселок, побрыкался задком и замер, вздрагивая и затихая. Петька испуганно вскинул голову, и глазам его представилась картина дорожного происшествия.
На обочину грейдера опрокинулась новенькая жатка со смятым кроваво-красным боком. Колесный трактор, тянувший ее, съехав на проселок, избежал сокрушительного удара, нанесенного буфером старого самосвала. Кабина автомобиля с разбитым ветровым стеклом и изувеченным радиатором была распахнута. Милицейский мотоцикл стоял поперек дороги.
Уличные аварии не были новостью для Петьки, и не побитые машины, и не четверо людей возле них всполошили его. Метрах в тридцати от проселка тракторист в замасленной спецовке поднял с земли и повел под руки милиционера, зажавшего грудь окровавленной ладонью. А далеко за ними Петька увидел серую спину и сапоги удирающего человека и Вадима, который настигал его наперерез.
Петька выпрыгнул из коляски, но, не зная, что делать, с замиранием сердца следил за схваткой на поле. А люди от трактора уже бежали туда, и он последовал за ними. Но тут все было кончено. Преступник лежал ничком, и Вадим брючным ремнем стягивал ему руки на спине. Петька ужаснулся при виде залитой кровью выше локтя левой руки Вадима.
Минут через двадцать они вернулись к месту аварии. Пьяный, лет сорока шофер отвратительно ругался, сплевывая вязкую желтоватую слюну, и лягался, когда его вталкивали в кабину трактора. Раненого милиционера уже усадили в коляску его мотоцикла. Безусый парнишка, помощник тракториста, уверенно сел за руль. Вадим положил на колени милиционера отобранный у преступника самодельный охотничий нож с наборной рукояткой из разноцветного плексигласа, а потом попросил Петьку ботиночным шнурком туго перетянуть ему левое предплечье.
Тракторист, выспрашивая у Вадима фамилию, предложил проехать на перевязку в хутор, видневшийся в полукилометре от грейдера. Вадим замялся, сказав, что очень спешит. Тогда тракторист сбегал к своей машине и принес личный запас: узкий бинт и пузыречек йода.
Исчезла в дымке пыли искалеченная жатка, впереди справа оказалась огороженная штакетником усадьба дорожного мастера, Вадим притормозил и осторожно свернул на степную придорожную целину.
Петька принес воду, Вадим с его помощью разделся до пояса, залил йодом длинную, но неглубокую рану и перебинтовал руку, сказав коротко:
— Сильный, сволочь!
Петька достал ему из чемодана чистую рубашку и зеленоватую спортивного покроя куртку. А порезанная, испачканная кровью тельняшка, завернутая в газету, была засунута в коляску. Остановка была использована и для завтрака. Петька еще раз сбегал за холодной колодезной водой, и отдохнувший «Танкист» снова понес их вперед. Но мысли Петьки неслись еще быстрее, и опять не вперед, а назад, к происшествию на дороге.
Слишком много было непонятного. На что, например, рассчитывал пьяница, убегая? И стоило ли Вадиму ввязываться в рискованную схватку? Ведь и без него было столько людей… А если б шофер ранил Вадима так же тяжело, как милиционера? Правда, Вадим, наверное, уже понял, что у пьяницы нож… Что бы тогда пришлось делать ему, Петьке?
Ответы на эти вопросы хранились у Вадима, но он не разговаривал даже на привале, а говорить на движущемся «Танкисте» было вообще трудно. И Петька размышлял молча и очень удивился, когда Вадим неожиданно остановил мотоцикл и сказал, усмехаясь:
— Тетя Маша, швейцар нашего общежития, сказала мне на прощанье: «Гладенькой тебе дорожки!» А вышла дорожка с ухабом… Но ты, Петя, не вздумай распространяться об этом деле…
Желание Вадима было предельно ясным, и Петька преданно кивнул головой, промолчав даже, что тракторист все-таки записал номер «Танкиста».
Вадим не ожидал столь затяжных смотрин. Алевтина Сергеевна гораздо дольше, чем позволяли приличия, в упор разглядывала его. Он терпеливо стоял, светло вспоминая капитана — начальника заставы, считавшего себя непревзойденным физиономистом.
Пользуясь случаем, Вадим тоже присматривался к начальнице, и его поразило странное несоответствие лица и рук Алевтины Сергеевны. Казалось, это моложавое, чистое, несколько бледное лицо со строгим ртом, с припухлыми веками, гасившими темный взгляд, не могло принадлежать женщине со старчески морщинистыми, перевязанными, как у младенца, руками, усеянными веснушками. Но Вадим не спешил с выводами. Далеко не всегда первое впечатление бывало верным.
Алевтина Сергеевна рассматривала нового вожатого с двойственным чувством. Его опоздание было оправдано запиской Терентия Ивановича, но дисциплинированному человеку лучше все-таки не опаздывать. Было что-то эксцентричное, не свойственное педагогу и в его приезде не обычным способом — на пароходе, а на мотоцикле. Неудобно было спрашивать человека о пятнах крови на его брюках, но они немало смущали ее, как и неясное происхождение шрама на щеке.
С другой стороны, неплохо иметь в лагере сильного молодого человека. Она не нашла его красивым, и рост был, по ее мнению, великоват, но в мужественности и достоинстве ему нельзя было отказать. Когда-то в молодости Алевтина Сергеевна рьяно добивалась выдвижения женщин к руководству школами и сама гордилась тем, что работала лучше многих мужчин. Но за эти годы школы стали чисто женскими вотчинами, и она сознавала, что мальчишки только по этой причине уходят из-под влияния школы. Поэтому ее порадовало, что такие мужчины, как этот, через пару-тройку лет придут из пединститута в школы.
— Я оставила для вас старший отряд, Вадим Николаевич, — сказала она наконец, придавая голосу доброжелательный оттенок. — Мария Ивановна — сведущая воспитательница, со стажем. Я полагаю, что сочетание вашей молодости с ее опытом — это как раз то, что требуется для детей такого возраста…
Алевтина Сергеевна помолчала, давая ему высказаться, но Вадим ждал продолжения. И тогда она сказала:
— Надеюсь на взаимопонимание. Главное, чтобы в лагере не было ЧП. Я позволю себе откровенность. Мы должны работать, чтобы дети были довольны. Но если и будет что-то не так, нас не побьют, а поругают, в крайнем случае выговор запишут. А за ЧП голову снимут…
— А что вкладывается в понятие ЧП?
— Я считаю чрезвычайным происшествием угрозу жизни и здоровью детей.
С этим нельзя было не согласиться, и Вадим сказал:
— Принято к сведению… Со мной двоюродный брат Петя Ершов.
— Возраст?
— Пятнадцать…
— Покажите врачу и возьмите в свой отряд. Плату за питание вычтем из вашей зарплаты.
— Я бы предпочел уплатить сейчас.
— Не возражаю. Зайдите к счетоводу в соседнюю дверь.
Алевтина Сергеевна говорила четко, как старшина Дробыш, и Вадим, выходя, намеренно щелкнул каблуками. Петька ждал его, сберегая «Танкиста» от покушений жаждущих пипикнуть, посидеть в коляске и прочими способами выразить живейший интерес к мотоциклу. О жилье для «Танкиста» еще предстояло позаботиться, а пока, доверив охрану двум симпатичным мальчишкам, Вадим пошел с Петькой в медпункт.
Когда Федосей Куприянович взвесил Петьку и приобщил к другим его санитарную справку, Вадим выразительно посмотрел на медсестру. Старушка Агриппина Борисовна понятливо сказала:
— Лизавета вечером сызнова в холодной воде тарелки полоскала. Упрямая, страсть. Схожу, гляну…
Наедине с врачом Вадим сказал, снимая рубашку:
— Святость врачебной тайны, кажется, не отменена, а, доктор? Проявите искусство, исцелите эту царапину поскорее…
— Гм, свежее касательное ножевое ранение левого предплечья, — произнес Федосей Куприянович, сбрасывая в урну кровавую повязку. — Вам повезло: на сантиметр глубже было бы впятеро хуже… Что касается врачебной тайны, то она существует наряду с естественным любопытством врача да и других, кто заметит пятна на брюках.
— Не будем вдаваться в подробности, доктор. За подсказку спасибо, сейчас же переоденусь и застираю…
— Дело ваше, но без подробностей я вколю противостолбнячную сыворотку.
— Согласен на жертву, а как насчет исцеления?
— До свадьбы заживет, — сказал Федосей Куприянович, накладывая после манипуляций новую повязку. — Шрам вас не огорчит? Спартанцы считали, что боевые рубцы украшают тело мужчины.
— Им можно верить. Спартанцы знали толк в мужчинах. Что это за книга с такой завлекательной обложкой?
Вадим свободной рукой дотянулся до стола.
— Аркадий Фидлер. «Тайна Рио де Оро». Любопытно, — сказал он, листая книгу. — Ага, вот и сам автор. Понятно. Стетсоновская шляпа, бриджи, браунинг и держит за хвост пойманного броненосца… Черт возьми, приятно обнаружить, что и в наш век всеобщей оседлости не перевелись люди с огнем в крови… Польский натуралист среди диких индейцев-короадов в тропических джунглях Бразилии! Чудненько! Да, это типичный авантюрист!
— Почему авантюрист?
— Человек, устремленный в поиск, в незнаемое… От слова «аванти» — вперед!
— Готово, одевайтесь! — сказал Федосей Куприянович, беря книгу. — Кстати, «аванти» — это действительно «вперед». Но авантюрист — от французского слова «авантюре» — приключение. Точно — «искатель приключений».
— Да? Спасибо, не знал, — просто сказал Вадим, заправляя рубашку. — Вы ручаетесь или заглянуть в словарь?
— Ручаюсь за это и за то, что у нас общепринято другое, политическое значение слова «авантюрист».
— Не люблю ссылок на «общепринято», — усмехнулся Вадим. — По-моему, напрасно забыли истинное, хорошее значение этого слова.
— Начинают вспоминать, книги вот издают, — тихо сказал Федосей Куприянович. — Фидлеру позавидуешь! Сорок лет странствий по диким уголкам Земли, восемнадцать книг — хороший итог жизни…
Вадим уловил за этими словами явственную грусть и не без удивления смерил взглядом худенького, узкоплечего даже в просторном белом халате врача. Что это — отголоски детства или неутоленная мечта жизни? Но продолжать разговор было некогда, и он поблагодарил и шагнул к двери.
— Посидите, куда спешить? — предложил Федосей Куприянович. — Я рад вашему появлению. Можно будет хоть иногда перемолвиться мужским словом.
— Я тоже рад, — сказал, возвращаясь, Вадим. — А если нам на «ты»? Не возражаешь? Тогда открой секрет, скажи, как тебя в детстве звали? Федосей Куприянович — чересчур длинно…
— Зови Федей, не ошибешься, — засмеялся врач и покраснел. — Имя у меня немодное, но хорошего происхождения.
Вадим тоже засмеялся. Что-то детски-искреннее приоткрылось в щупленьком враче. И был он не так прост, как показалось сначала. Во всяком случае, знакомство что-то обещало. Вадим любил интересных людей.
— Принято к сведению, Федя! — сказал он. — А я по паспорту Вадим, но друзьям откликаюсь на Димку. Посидел бы со всей душой, да не могу. Устроиться надо, и обязанности призывают. Впрочем, увидимся, лагерь — не город.
Устройство не заняло много времени, и Вадим отпустил Петьку на поиски друзей, а сам, переодев брюки, размышлял не без волнения, стоя у окна, о встрече, которой не было в Волгограде. Как и где она состоится? Ускорить ее или предоставить все течению времени? Он не успел решить, потому что в палату вошла воспитательница с ребятами.
Наметанный глаз Марии Ивановны сразу причислил нового вожатого к лику сангвиников, и потому она очень благосклонно познакомилась с Вадимом и представила ему ребят, говоря:
— Прекрасно, что вы, наконец, приехали. Знаете, нелегко одной с целым отрядом. Есть весьма трудные дети, весьма трудные…
— Возможно, возможно, Мария Ивановна, трудных людей везде немало, — улыбнулся Вадим. — Только вот детей я что-то не вижу.
— А это кто же, по-вашему?
— Эти? — переспросил Вадим и расхохотался. — А ну, идите сюда, — он тряхнул Черныша и Колю Бледного за плечи. — Добрые молодцы! Комсомольцы? Так я и думал… Пора, Мария Ивановна, исключать их из числа детей.
Вадим говорил не совещательным, а вполне решающим тоном, и Марии Ивановне это не понравилось. Но с первой минуты обострять отношения не следовало. Да и нельзя вовлекаться в подобный спор в присутствии детей. Вожатый все-таки еще студент, но она-то знает, что это антипедагогично. И она мило улыбнулась и сказала:
— В принципе, я не спорю. Но в пионерском лагере мы всех считаем пионерами. Когда нам лучше посоветоваться насчет плана работы?
— Хоть сейчас…
— И прекрасно. Пойдемте, я дам вам план, почитайте, подумайте, а вечером или завтра обговорим…
Они ушли в палату девочек. Коля вздохнул и спросил Черныша:
— Что скажешь о вожатом?
— Спроси лучше принцессу Румяну, Синьор Помидор, — неопределенно сказал Черныш. — Они разные бывают: с подходом и без…
За сторожкой возле поленницы стоял чурбан с воткнутым топором, валялись вперемешку с кучами золы ржавые койки, обломки ящиков, другой хлам. Сергей брезгливо обошел свалку. Вот ведь как! Тут гибнет уйма металлолома, а Сухаревич их гонял за железками по квартирам!
Боковая стенка сторожки была заставлена клетками в три этажа. Кое-как сколоченные из тарных дощечек клетки украшались прутьями из спинок старых кроватей, заплетенных проволокой. Сергей присел и увидел внизу ежиное семейство. Пятеро колючих комочков окружали большую ежиху. Недоставало только папаши. Сергей открыл дверцу. Впервые на его ладони был ежонок. Упрямый, он ни за что не хотел показать мордочку.
Рядом с ежами метался по клетке какой-то бурый в пятнышках зверек. Наверху по соседству с голубями прижались в уголочке три желторотых воробьенка. Невозможно было понять, как Игорь умудрился с такой быстротой соорудить и заселить зверинец.
— Прошлогодний… — сказал Игорь. — Ежи у нас были, хомячата, сорочата, ужи, кролики… Ребята хоть и смеялись, а ухаживали хорошо. Потом под осень выпустили… А теперь я подправил клетки да нашел кое-кого. Из дупляночки прошлогодней вместо синичек вытряс воробьят…
— А это кто?
— Да суслик же, чудило!
— И ты его руками поймал?
Игорь вытащил из-за клетки железную штуковину.
— А капканы на что? Сусликов легко ловить… Расставили капканы, этого живого взял, остальных ободрал, вон шкурки на стене сушатся.
У Сергея мороз прошел по коже от слова «ободрал» и распяленных шкурок. Живодерство какое-то! И на кой черт пачкаться с ними? Хотя, говорят, что-то платят за них…
— Нашел кого пожалеть, дурак! — рассердился Игорь. — Злейших вредителей! А шкурки для школьного кукольного театра нужны. Одну покрасим как лисицу. Другую — белым, будет кукла-заяц. Из ваты плохо получается…
Да, Черныш не зря назвал Игоря смотрителем зверинца. Сергею тоже захотелось посмотреть все в степи своими глазами. Игорь охотно согласился.
— Пойдем, может, еще кого-нибудь поймаем…
Они зашагали к границе, но Игорь остановился.
— А ты пароль знаешь?
— Для чего?
— Сегодня второй отряд дежурит, пограничники нас задержат. А кто пароль знает, тому разрешено выходить. Такой порядок.
— А вчера какой пароль был?
— Вчерашний — «Синие стрелы» — на сегодня уже недействителен. Посиди, я сбегаю во второй отряд, у дружка попробую узнать…
Сергей лег навзничь на траву, потом перевернулся на живот и увидел коричневую букашку, которая сползла с травинки, перелезла через сухую былку и снова начала карабкаться на травинку. Он подумал, что густая трава кажется букашке непроходимой чащей или даже горным хребтом. Сочувствуя бедняжке, он перенес ее на крохотную полянку. Но букашка почему-то не оценила его помощь, а повернулась и упрямо полезла назад. Должно быть, не угадал ее замыслов, а чего уж хуже, если насильно тащат куда-то…
Он поднял голову, услышав топот, и вдруг замер, не веря глазам. Вместе с Игорем бежал Петька Ершов. Сергей кинулся навстречу.
— Петька, здорово! Откуда ты взялся?
— Здорово, Серега! — стиснул ему руку Петька. — Я тебя везде искал, хорошо, Игорь вот подсказал…
— Ох, как же я рад! Я тебе письмо послал, а ты сам заявился, молодец! Как ты добрался? Надолго?
— До конца, Серега, — сказал Петька и оглянулся, но Игорь уже отошел, не мешая друзьям говорить. — Вадиму спасибо, он устроил…
— Путевку достал? Выходит, трепался Терентий Иваныч!
— Да не путевку, — понизил Петька голос до шепота. — Вадим вожатым приехал, а я с ним вроде двоюродного брата. Сотрудники имеют право взять без путевки сына или дочку, или брата, понял?
Не сразу, постепенно Сергей понял, припомнив Вадима в школе, потом у Терентия Ивановича, потом на пристани возле Петьки. Так вот зачем ему адрес понадобился! А кому могло прийти в голову, что человек ни с того ни с сего сделает Петьку двоюродным братом? Мама говорит: на людей не надейся, люди не помогут. Терентий Иваныч, верно, не помог, хоть Люда умоляла, Вадима же не просили, а он взял и сделал… А Петька как принарядился! В новых синих брюках, в светлой рубашке с пионерским галстуком, подстриженный, он показался Сергею необычно франтоватым.
— Не сболтни насчет меня, Серега, — предупредил Петька. — А то вытурят — и все.
— Я-то могила, а Люда как?
— Белой Вороне я уже велел язык прикусить. Главное, чтоб девчонкам ни-ни. Эти сороки враз разнесут…
У приятелей было о чем поговорить, но Игорь дал понять, что если идти, так пора. Петька отказался было от нелегального похода, боясь подвести Вадима, но Игорь успокоил:
— Ничего не будет. Мне Алевтина Сергеевна разрешила ловить для живого уголка…
Пограничников около рва не было, однако Игорь посоветовал пригнуться и перебежать открытое пространство. По ту сторону рва они взобрались по склону и очутились на краю густо-зеленого поля, над которым стоял тонкий посвист.
— Чего глазеешь? — засмеялся Петька. — Суслики пересвистываются.
— Об опасности предупреждают, — подтвердил Игорь и ловко засвистел: — Ти-ти-ти-ти-ти… Этот бугор Суслиным называется. Во-он над норкой сидит, на нас смотрит!
Пока Сергей отыскал взглядом норку, суслик нырнул в нее. Подошли поближе. Бугор в полынке, в норках, круглых, словно пробуренных. А возле них черные зерна, помет…
— Давай постоим, может, вылезут, — сказал Сергей.
Игорь послюнил палец, поднял вверх.
— Нет, не вылезут, ветер на них…
На противоположном склоне балки громко застрекотали сороки. Игорь и Петька присмотрелись.
— Должно быть, лиса…
— Точно, — сказал Игорь, — вон из кустов выходит…
Сергей широко раскрыл глаза: чудеса среди белого дня. Лисица, желтая, худая, маленькая, но с пушистым и длинным огненным хвостом, пробежала метров двадцать и припала к земле. Нахальная сорока пронзительно стрекотала над ней. Лиса опять сделала перебежку.
— Мышкует, — сказал Петька.
— Нет, на сусликов охотится, — возразил Игорь. — А сороки ждут, чего им перепадет… Ну, Сережа, похожа степь на пустыню? Дальше на куропаток наткнемся, им у проса раздолье, и вода для питья недалеко — у дороги водопой совхозный и в балке ручеек. Горлинок у нас полно, витютни, удоды, зайцев много…
— Так его, Игорь, просвещай, ему надо, — одобрил Петька. — Одно дело — он северянин, против ихних лесов наша степь кому хочешь пустыней покажется. Это мы, степняки, все знаем. Другое дело — Серега вообще городской человек, галку с вороной путает…
Какой-то резкий странный свист раздался вдруг. Лиса вздрогнула и метнулась наутек.
— Кто-то вроде стрельнул? — сказал Петька, сделав ладонь козырьком.
Игорь молча побежал вперед. За Суслиным бугром на отлогой полянке, пестрой от цветного многотравья, три коровы паслись в окружении коз и овец. А одна черная коза стояла поодаль, и кто-то, лежа под ней, сосал ее темное тяжело обвисшее вымя.
Испуганные чужими людьми животные разбежались, а из-под козы выкатился босоногий мальчишка лет десяти. Он боязливо прикрыл голову обеими руками, и по этому защитному жесту Сергей сразу узнал его. Он был такой же замурзанный, в той же рваной, закапанной молоком рубашонке и латаных обмахрившихся штанишках, словно чудом воскресший, вылезший из любимой бочки Гек Финн.
— Эй, пацан! — крикнул Сергей. — Не дрейфь, никто тебя не тронет! Мальчишка, успокоившись, сначала собрал стадо, потом несмело приблизился к ребятам.
— Что под козой делал? — спросил Игорь.
— Молоко пил, — тихо сказал мальчишка. — Дядька Максим Захарыч не велит, а я всегда так…
— Значит, по очереди доишь коз?
— Не-е, тех я не трогаю, а Машка сама просится, чтоб я пососал. Хочешь, покажу? Машка, Машура, а ну ко мне!
Черная пряморогая Машка жалобно, призывно заблеяла, недоверчиво переступая точеными копытцами. Мальчишка хотел привести ее. Сергей остановил его.
— А дядька часто лупит тебя, как тогда за сено?
— Ты меня, значит, признал, и я тебя тоже признал, — серьезно сказал мальчишка, уклонившись от ответа. — Тебя как зовут?
— Сергей, а тебя как?
— А меня Ленькой, — сказал мальчишка и показал зачем-то рогатку.
— Не видал ты, Сережа, как я в лису здорово пульнул! Кабы в глаз попал, так бы и свалилась. Гадина-лиса трех кур у нас утащила, а мне за нее дядька Максим Захарыч лупцовку давал. Кабы ружье, я б ей показал!
— Обложи курятник железками, — посоветовал Игорь. — Лисица почует, ни за что не подойдет!
Петька между тем рассматривал рогатку и горсть проволочных скобок, поданных Ленькой.
— Такой штучкой, если вблизи, на самом деле убить можно, — сказал он, прицелившись в сороку на ветке осины, но Игорь помешал ему.
— Брось, у нее птенцы! Давай лучше в цель.
Кусок газетки, пришпиленный шипом акации, вполне заменил мишень, и Петька с Игорем азартно стреляли. А Сергею вдруг стало не по себе. Живой копии Гека Финна он до сих пор не встречал. Было что-то противоестественное в этих живописных Ленькиных лохмотьях, во всем его жалком облике, в сосании козы Машки. Сергей привлек к себе мальчика, начал расспрашивать. Теребя подол рубашки, Ленька отвечал почему-то нехотя.
Отца он не знал, а мать позапрошлым летом умерла в больнице после какой-то операции. С тех пор Ленька жил у дядьки на кордоне в Вишневой балке. Сергей думал, что он работает пастушком за плату, но Ленька сказал, что все это стадо дядьки Максима Захарыча, и повел Сергея знакомиться с животными. О них он говорил охотно и весело.
— Это Чернавка, Чернавушка, хорошая, смирная, — гладил он бархатное брюхо красивой телки-полуторницы. — Она знаешь какая добрая! Потрогай за морду, она всю руку оближет. А Лысуха — мать Чернавкина. Дядька Максим Захарыч продавать ее удумал… Лучше Субботку продал бы, она злая, Чернавку не любит, гоняет, все норовит пырнуть в бок… У-у, постылая! — замахнулся он на пегую круторогую корову, зло хлестнувшую себя хвостом.
Ленька явно опасался, что его новые знакомые заскучают и оставят его опять в одиночестве. Стараясь занять их, он лихо прокатился на серой овце, потом повалил Машку на бок и затеял с ней борьбу. А потом вдруг спросил Сергея:
— А поисть у тебя ничего нету?
Сергей не имел привычки таскать съестное в карманах. А Игорь припас полбулки воробьятам. Ленька бережно принял булку на грязную ладошку, придавил пальцем.
— Беленькая, мягонькая, — сказал он, с наслаждением откусывая.
— Тебя дядька что, совсем не кормит? — возмутился Сергей.
— Как не кормит? — удивился Ленька. — Кормит. Хлеба у меня досыта, сало есть, огурцы соленые… — он не поленился, принес на показ из-под куста завернутую в тряпицу провизию. — А молока сам пью, сколько влезет… Вареного хочется. Дядька Максим Захарыч только в субботу варит, а на неделе он по участку все ходит да ходит…
— Порядочная жадина твой дядька! — сердито сказал Игорь. — Стадо у него вон какое, а рубашку и брюки не купит тебе.
Ленька застеснялся своих лохмотьев и, потупившись, виновато пробормотал:
— Я ему сказывал… Обойдешься, говорит, в этом по кустам лазить. А к осени посулил все новое справить…
Петька протянул мальчику круглую коробочку леденцов.
— Соси, парень, да молочком козьим запивай. Мать на дорогу дала, а я их не очень…
Красный петушок на крышке привел Леньку в восторг. Он с затаенным дыханием открыл коробку, осторожно, как драгоценность, положил в рот желтенький леденец. И, глядя на это, Сергей решил, что они должны, обязаны подкормить мальчика. Пусть подходит к определенному месту на границе, а они свободно принесут из столовой сколько угодно еды. На дежурстве, например, можно было взять и котлет, и жареной картошки, и печенья с полдника. Но Ленька отнесся к этому предложению настороженно.
— Как бы дядька Максим Захарыч не узнал! Он мне с лагерными не велит водиться, посулил лупцовку…
— Ни черта он не узнает! — загорячился Сергей. — Как услышишь горн на обед, гони стадо к ручью у границы, а мы тебе вынесем!
— Чур, хлопцы, не болтать, — строго сказал Петька. — А то медвежью услугу окажем парню.
Игорь кивнул в знак согласия и спросил, нет ли поблизости выводков куропаток, перепелов. Ленька подробно объяснил, где встречал маток с молодыми, и даже показал волосяной силок, похвалившись, что поймал двух перепелок.
— А сусликов не пробовал?
— Нечем. Их тут прорва. Кабы вода поближе, я бы выливал, а так не словишь…
— Отдать ему капканы, а, Сережа? — спросил Игорь. — Он парень ловкий, научится. А сотню шкурок сдаст — вполне на брюки заработает.
— Так-то оно так, да вот сдавать ему как? — рассудительно возразил Петька. — Этот жмот, его дядька, если увидит, отберет и капканы, и шкурки. А то еще заставит для него ловить. Шкурки будет сдавать, а тушки — свиньям, они здорово жиреют на суслином мясе.
Ленька затрепетал, слушая парней, однако сказать свое слово не осмелился. Ему давно хотелось иметь капканчики и складной ножик. О, тогда он бы сусликов ловил почем зря! Но брать что-либо задаром дядька Максим Захарыч строго-настрого воспрещал, а денег у него не было ни копейки. Кабы в долг ему дали, он бы после шкурками расплатился. Краснея и бледнея, он смотрел на Сергея, ожидая его главного слова.
Сергей взъерошил и без того лохматую выгоревшую головенку мальчика, сказал решительно:
— Сам не сумеешь сдать — мы за тебя сдадим. А от дядьки прячь подальше, не будь дураком. Вот так, Леонид, придешь сегодня — все получишь…
И тут Ленька не удержался, вопреки запрету моляще спросил, не поднимая глаз:
— А ножичка складного или хоть какого у вас нету? Мне без ножичка никак!
— Нож тебе? — переспросил Сергей и ощупал в кармане подаренный отцом отличный нож с двумя лезвиями, штопором, шилом и отверткой. — На, держи на память!
Парни, торопясь в лагерь, давно скрылись за Суслиным бугром, а Ленька все еще держал на ладони ощетинившийся всеми остриями, сверкающий на солнце нож с блестящими желтыми щечками.
В Переулке Книголюба две просторных круглых беседки. У одной — белая обрешетка изнутри сплошь забита спинами. На траве возле беседки отвернулись друг от друга Гуляй-Беда и Черныш. Первый старательно расчищает на земле кружок для игры в ножички, второй изучает строение яблоневого листа, разрывая его вдоль прожилочек. Хмурое лицо центра нападения не скрывает отвращения к этой ботанике. Но вдруг Черныш посветлел. Гостеприимным жестом он пригласил на траву Сергея, Игоря и Петьку.
— Где шатались, дружки?
— Зверинец Игоря смотрели. А тут что? Давно сидите?
— Минут тридцать, — зевает Черныш. — Послушай, если охота, а я уже сдыхаю. Принцесса Румяна грозилась до обеда морить! Мы ж неграмотные!
Голос Марии Ивановны в беседке звучит размеренно, с повышениями и понижениями. Время от времени кто-то из ребят заслуживает замечания. Чтение прерывается. Сергей страдальчески морщится. Он давным-давно читал «Четвертую высоту».
— Ну, кто в ножички? — завлекает Гуляй-Беда и, посверкивая тремя перстеньками на пальцах, ловко сбрасывает ножик с подбородка.
Ножички — игра азартная, ее ни с ботаникой, ни с чтением принцессы Румяны не сравнишь. И хотя Черныш не поддерживает дипломатических отношений с Гуляй-Бедой, искушение слишком велико. Вся пятерка усаживается вокруг разрыхленного кружка земли.
— Что на кону?
— По десять щелчков, — предлагает Петька.
— Удивили кобеля краюшкой! — кривится Гуляй-Беда. — Без интересу не играю… На компот желаете?
В Верхнегорске Сергей здорово играл в ножички. Два сезона — в пятом и шестом классах — он был признанным чемпионом. Правда, игра была спортивная, без ставок. Но после обеда надо покормить Леньку. Неплохо бы угостить мальчика компотом.
— Идет, — принимает вызов Сергей. — Кому начинать?
— Мой орел, — говорит Гуляй-Беда и подкидывает пятак.
Три позиции Сергей выполняет без осечки, но недоволен собой. Бывало, ножик у него из любого положения вонзался в землю вертикально и легко, как в масло. А сейчас даже с руки воткнулся наискось и закачался, грозя упасть. Плохо без тренировки. Гуляй-Беда обхватил колени и раскачивается с сонным выражением на смуглом лице. А Черныш горячится:
— Жми, Серега, жми!
На четвертой позиции в угол между ножиком и землей еле влезли три пальца, сунутых Гуляй-Бедой для проверки. А с колена Сергея ножик, кувыркнувшись, упал плашмя. И тогда им завладел Гуляй-Беда. И в его руках ножик, как акробат, делал курбеты, двойные сальто-мортале, неизменно втыкаясь в землю по самую рукоятку.
— Оторвали куцему хвост! — самодовольно сказал Гуляй-Беда после десятой позиции. — Кто на очереди?
Петька играл получше, но тоже сорвался на шестой позиции. Игорь же совсем не умел и взял ножик только из солидарности.
— Ну, братцы, заказывайте на вечер оркестр, — сказал Черныш, когда наступил его черед. — Панихиду будем справлять: чемпион компотом обопьется!
— Играй, быдло! — хихикнул Гуляй-Беда. — Живы будем — фиг помрем!
Горн на обед спас Черныша от неминуемого позора. Когда воспитательница вышла из беседки, вся пятерка стояла навытяжку и ела глазами начальство. Мария Ивановна выбрала для допроса Сергея.
— Пионер Ковалев Сергей, почему тебя не было во время читки?
— Вы меня всегда подозреваете, Марь Иванна! — обиженно округлил глаза Сергей. — Я все слушал…
И, не дожидаясь приглашения, скороговоркой начал пересказывать главу из книги.
— Ну хватит, хватит, — недовольно перебила воспитательница. — Готовьтесь к обеду…
Для троих Ленькиных опекунов подготовка к обеду началась с изыскания посуды. Игорь вымыл с песочком глубокую алюминиевую тарелку, в которой носил пищу в зверинец. Петька взял из чемодана отцовский солдатский котелок. А Сергей порадовался, что Синьор Помидор не позволил ему выбросить двухлитровую банку.
Под столом они налили в котелок борща, наложили в тарелку белого хлеба. С гуляшом было сложнее, но им все же удалось вымолить лишнюю порцию гречневой каши с мясом. Гуляй-Беда бесцеремонно забрал их порции компота, и Сергей зарекся играть с ним, но от этого легче не стало. Игорь пошел на унижение и одолжил до завтра кружку компота у одного из своих младших смотрителей зверинца.
Им пришлось маяться над тарелками, пока отряд не ушел. Потом они под видом дежурных выскользнули через кухонный коридорчик, спустились на Улицу Красного Креста, оттуда к бане и вдоль ручейка дошли до пограничного пикета.
Ленька давно пригнал стадо и уже беспокоился. Пока он жадно хлебал борщ, Игорь сбегал к зверинцу за капканами. Ленька осоловел от небывалой сытости и с наслаждением цедил компот из удивительной голубой мягкой кружки.
Задерживаться было опасно, и троица поспешила в палату, но у крыльца была перехвачена бдительной воспитательницей. На этот раз жертвой дознания пал Игорь.
— Пионер Денисов Игорь, почему опаздываешь на тихий час?
— В туалете был, Марь Иванна…
— Всей гурьбой? Всем в одно время понадобилось?
— Ну естественно же, Марь Иванна! Обедаем мы ведь в одно время…
За хлопотами с обедом для Леньки Сергею недосуг было проверить бескорыстие вожатого. Но после тихого часа он привел свой план в исполнение. Обращаться к Марии Ивановне ему не хотелось, и он отправился в оранжевый корпус «Б» к Ольге Петровне. Его интересовала стоимость путевки и питания детей сотрудников. Ольга Петровна хоть и удивилась, но ответила, не допытываясь причин странной любознательности Ковалева.
Обратно Сергей шел посвистывая. Мама говорила: «Христосиков теперь нет!» Сергею и неловко было сомневаться, но увериться не мешало. Вадим, конечно, не «христосик», но не взял с Петькиного отца ни копейки лишней. И еще больше вырос в глазах Сергея.
Федосей Куприянович едва успел умыться после очередной баталии с упрямой Лизаветой, как в его келью заглянул Сергей.
— А, книжник Ковалев! Опять серьезная болезнь?
— Ну его, с насморком! — засмеялся Сергей. — За журнальчиком я, Федосей Куприяныч. Можно?
— Уважая родственную душу, отныне доверяю тебе эту полку. Условие одно: умывальник под деревом, полотенце тут… Чистота — залог здоровья!
На этот раз любимое присловье Федосея Куприяновича вызвало у Сергея снисходительную улыбку.
Ужин начался, а столы первого отряда пустовали. Начальница слушала Федосея Куприяновича у питательного окошка, но ее сжатые губы не предвещали ничего доброго. Она не намерена была делать поблажек за нарушение распорядка.
Лариса Васильевна решила уберечь нового вожатого от начальственной бури и направилась в корпус «А». Но уже с крыльца столовой заметила идущий по Бульвару Большого Аппетита необычный строй и с удивлением прислушалась к зычному командирскому баритону.
Отряд шел колонной по четыре. Парни и девчата в шеренгах были построены по ранжиру. Правофланговый Сергей взмахивал руками рядом с Чернышом под отрывистый подсчет Вадима. Гулкий мерный топот сорока пар ног невольно заставлял всех тверже печатать шаг.
— Отря-яд, стой!.. Отставить!.. На месте шагом аршш!.. Ать, два… Отряд, стой!.. Справа по одному на ужин бегом арш-ш!
— Ну, братцы, вот это прошлись, я понимаю! — проговорил Черныш в спину Сергея, взбегая по ступенькам мимо старшей вожатой.
Сергей, не оборачиваясь, махнул рукой. Его утомляло и хождение парами, и это строевое учение. Не выпускают из упряжки, черт подери! Коля, вытирая на бегу потное лицо, буркнул:
— Нашел себе солдатиков!
— Верно, Синьор Помидор! — воскликнул Шнурок. — Жрать охота, а он маршировку затеял!
Зойка тоже была не в восторге, но унизиться до одной точки зрения со Шнурком не желала, и потому выкрикнула прямо ему в ухо:
— Нытик несчастный! Всем недоволен!
Лариса Васильевна посторонилась, пропуская ребят. Исподволь, с шеи краснея от их откровенных реплик и от того, что только сейчас узнала, кто этот новый вожатый, о котором ей уже нажужжала всесведущая старушка Агриппина Борисовна, она со странным чувством смотрела на Вадима, медленно идущего к ней.
В институте студенты физмата и филфака встречались редко, но в общежитии и в комитете комсомола девушка не раз ловила на себе робкий ласкающий взгляд этого студента, приметного ростом, шрамом на щеке, суровой косой складкой меж мохнатых бровей. У девчат в общежитии жильцы 25-й гвардейской высоко котировались, и подружки Ларисы по шестнадцатой комнате в задушевных на сон грядущий разговорчиках тоже упоминали имя Вадима Новикова часто и уважительно. Они-то и рассказали ей однажды, что Вадим с двумя дружинниками обезоружил какого-то бандита. Но она не доверяла этим россказням, зная, что парни любят прихвастнуть. Да и времени для праздной болтовни у нее никогда не было. А к восхищенным взглядам она привыкла. Это было приятно, но она никого из товарищей не выделяла.
Они все же познакомились, когда весь курс прошлым летом послали на уборку. Лариса держалась настороженно, потому что в селе многие студенты сбросили маску и вели себя очень развязно. Вадим не делал попыток ухаживать за ней и был весел и ровен с товарищами и с девушками. Ей нравилось, как он остроумным словцом или забавной историей подбадривал студентов, устававших от грязной, пыльной работы на току и овощной плантации.
А потом, в городе, сталкиваясь почему-то чаще, чем раньше, они встречались скорее как вежливые соседи, нежели друзья или близкие товарищи. Лариса нисколько не думала о Вадиме и, возможно, не вспомнила бы о нем, если бы не тетя Маша.
Студенток, не пользовавшихся поддержкой родителей, тетя Маша знала наперечет. Денег у них вечно не хватало, и, наводя экономию, они перед стипендией уже не бегали в столовую, а скромно готовили себе в общежитии. И в этой нехитрой кулинарии тетя Маша была их испытанной наставницей.
Лариса, совмещавшая учебу с работой, особенно не нуждалась, но, готовясь к поездке, купила белье, туфли, чемодан. И в последние дни тоже сама готовила. Как-то, когда она в одиночестве доваривала суп, тетя Маша, зайдя на кухню, обо всем расспросила ее:
— Когда едешь-то? На все лето подрядилась? И по скольку ж тебе платить станут?.. А за харчи сколько вывернут?
И, лучась одобрительной улыбкой, советовала:
— Смотри, на пустяки не транжирь! Шубка у тебя повытерлась, никудышная. Вернешься, пока деньги кучкой, пальто зимнее купи покрасивше и шапочку меховую. Как боярышня будешь. Разумница ты, Лариска… Подкормишься, приоденешься, и поработать на вольном воздухе получше, чем по танцулькам шляться…
Она опять зашевелила спицами и сказала, как всегда, обезоруживающе откровенно:
— Одно жалко… За Новикова Вадима переживаю я, опасаюсь. Третий год, примечаю, сохнет по тебе… Парень видный, девчата вокруг него так и вьются…
От грубоватой прямоты тети Маши щеки Ларисы распылались жарче, чем от газовой плиты. Она чуть не обварилась, спеша снять с огня кипящую кастрюльку, и сказала, не скрывая досады:
— Выдумываете вы, тетя Маша, не знаю зачем! Может, вам он исповедался, а мне, по крайней мере, неизвестно, сохнет он или цветет!
— Попу исповедуются, а я и так знаю, чем вы все дышите, — сказала тетя Маша, по-матерински сносившая от девчат и не такие выходки. — А по мне, верное сердце дороже всяких иных, которые каждой встречной-поперечной про любовь поют… И я тебя в загс не гоню, не думай. А только надежду должна человеку подать. С надеждой он и не столько будет ждать. А без веры обкрутит его какая-нибудь настырная за лето. За него любая пойдет и не пожалеет…
— А я не любая и навязываться никому не собираюсь! — окончательно вспылила Лариса и, схватив кастрюльку, выскочила из кухни.
Однако уйти от назойливости было легче, чем вырвать из души посеянное семя. И мысли о Вадиме невольно возникали у нее. Но приезда его в Вишневую балку она не предполагала. Хотел он поработать вожатым, так почему именно в этом лагере? Или это случайность?
Самые противоречивые мысли теснились у нее в голове. И она не знала, радоваться или огорчаться, потому что не знала, как сложатся их отношения. А ей и без того было нелегко. Старшая пионервожатая как заместитель начальника лагеря возглавляет педколлектив. И ей, студентке, было совсем непросто давать указания Ольге Петровне, годившейся ей в матери, или не в меру самолюбивой Марии Ивановне… А тут еще Вадим! Как держать себя с ним?
Он остановился на ступеньку ниже нее, когда мелькнул в дверях круглый затылок замыкающего Кости-горниста, и сказал негромко, но приподнято-торжественно:
— Здравия желаю, товарищ старшая пионервожатая! Готов принять выговор за опоздание отряда.
И оттого, что он сам нашел эту казенно-напыщенную форму обращения, исключившую сложность встречи, у нее вдруг тяжкий камень свалился с души, она засмеялась самым легким своим грудным смехом и сказала:
— У меня выговор не заготовлен, а от начальницы не миновать тебе нахлобучки, она у нас строгая! Здравствуй, Вадим!
И уже без колебаний подала ему руку как давнему хорошему другу, с которым в любой обстановке легко встретиться и завязать разговор:
— Гвардеец, а службу начинаешь с выговора!
— Виноват, каюсь! — улыбнулся Вадим, еще тише умеряя баритон. — Ключик искал, и неудачно. Не клюнули ребята на строевую подготовку, брюзжали, как старцы… Слышала, наверно?
Они шли в столовой рядом, и Алевтина Сергеевна смотрела на них с неумолимой строгостью, но старшая вожатая уже не думала о недовольстве начальницы. Не спросила Лариса о причинах приезда Вадима в Вишневую балку, и он не обмолвился. Зато впервые увидела она так близко его глаза. И оказались они совсем не черными, а темно-серыми, но с большими черными зрачками, и оттого были горячими.
Короткие мгновения стояла она на ступеньку выше, но столько жаркого ласкающего света излилось на нее из этих глаз, сколько никому не дано выразить словесно. И достаточно было этих мгновений, чтобы дошла до сердца Ларисы правда тетимашиных слов: «Сохнет по тебе…» И такими емкими стали эти мгновения, что успела она прощупать взглядом под рубашкой Вадима перевязку на левой руке, про которую нашептала медсестра.
Потому шла она навстречу начальнице, глядя на нее, но не видя, и очнулась, лишь услышав ее суховатый, но без ожидавшегося металла голос:
— Вас, Вадим Николаич, как нового человека, я обвинять не могу, но Марии Ивановне сделаю внушение. Порядок есть порядок, и никому не позволено нарушать его… Где она, кстати?
— Мария Ивановна тут ни при чем, — твердо сказал Вадим. — Она устала, придет позже. Это я не вовремя занялся с отрядом шагистикой. Учту ваше замечание…
Федосей Куприянович по-дружески сопроводил Вадима, обходившего столы отряда, и, когда сели они, наконец, в опустевшей столовой ужинать, сказал, ковыряя ложкой манную кашу:
— Сдается мне, Дима, начальница будет благоволить к тебе…
Вадим промолчал. Благоволение всех начальников мира не могло заменить ему одного желанного слова из уст медно-рыжей Ларисы…
Славная штука — листок календаря. Сорвешь — и видно, сколько дней минуло «от» и сколько еще «до». Алевтина Сергеевна о прошедших днях не тужит, но будущие… Кажется, ну только-только рассталась со школой, а уже тянет в родные стены. И так каждое лето. Ни разу полностью путевку не использовала, всегда досрочно приезжала с курорта. Но тогда это было ее право, а теперь нет…
Она вертит листок, усмехается. На обороте — «Мысли о воспитании». Двадцать лет она воспитывает, а все ли ясно? Горы книг трактуют воспитание, и этот крошечный листок тоже тщится внести свою лепту… А, цитаты! Ну это легче… Песталоцци… Да, Иоганн Генрих Песталоцци, Ян Амос Коменский, К. Д. Ушинский… Есть у нее избранные труды и знаменитого швейцарца, и великого чеха. А книги Константина Дмитриевича стоят и дома, и в директорском кабинете… «Искренность вызывается только искренностью. Вот почему не только в воспитаннике, но и в воспитателе полная искренность души есть единственный прочный залог действительного, а не призрачного успеха воспитания»…
Грустно, право! Вырвали фразу из контекста… Может она сойти за всеобщую истину? Искренность — это такое беспредельное… Мыслима ли она вообще между людьми? Кому стало бы лучше, если бы она вывернула душу наизнанку?.. А детям это вообще ни к чему. Уж ей ли не знать психологию детей! Они бывают чудовищно жестоки и безжалостны, ибо не понимают, не принимают, не признают в старших никаких слабостей… Нет, с них вполне достаточно справедливости…
Она опять переворачивает листок. Восход солнца, заход… Долгота дня 18 часов 36 минут… Да, долог июньский день! Ноги гудят, ноют, а день еще не истек. Давно был отбой, а ведь не совсем смерклось. Славно поет горн у Кости Чукаринского! Славный мальчик вообще… А в школе ей не везло на горнистов, чуть ли не каждый год изыскивала деньги, покупала новые горны, а хрипели они, как ржавые…
Пора пройти по палатам… Самсоновна никогда вовремя не выходит… Стара, болтлива, глуховата сторожиха! А кто из молодых забьется в глухую степную балку? Зимой, наверное, тоскливо тут, снег да ветер, жутко…
У корпуса «А» Алевтина Сергеевна невольно останавливается. Опять дверь настежь! Душно все же в палатах… Но почему не спят? Как приучить к режиму? Ну разве время сейчас для этих подробностей о значке дружинника?
— Вадим Николаич, разговоры после отбоя отнимают у детей норму сна, — говорит она с порога в притихшую темень палаты.
— Ребята, Алевтина Сергеевна, интересуются моей биографией…
Вадим лежит на угловой койке у окна. Сергей в порыве благодарности за Петьку самовольно перенес его вещи на свое, самое спокойное место. Вадим чувствует замешательство начальницы, но не знает, что она раздумывает, чем продиктованы его слова: непониманием или духом противоречия?
— В школах это не принято, Вадим Николаич!
— Напрасно! Биография учителя — это тоже пример для ребят. В армии так учат: делай как я!
Растаяла тень на пороге, растаял шорох шагов от крыльца. Но палата еще дышит настороженно. Вадим злится на себя. К чему вызывающий тон? Вопрос, правда, принципиальный, но спорить тут неуместно… Он вообще недоволен собой. Почему-то в кругу товарищей, не задумываясь, не контролируя речь, он говорит просто, живо, иногда остроумно, а с ребятами каждое его слово отдает противной назидательностью.
Они доняли его расспросами. И все логично, все законно. Откуда шрам? За что именной фотоаппарат? Почему мотоцикл «Танкистом» назвал? И ответить хотелось просто, а послушать со стороны — рисовка, этакий рыцарь без страха и упрека… И молчать нельзя. Это их право — все выспросить, выведать о нем, чужом, неведомом, но поставленном над ними. Может, не заслуживает он, чтоб растопился естественный ледок недоверия? Может, воздвигнут они глухую стену и разобьются об нее все его потуги проторить к ним тропку?
Неужели сама профессия пропитывает слово учителя, воспитателя дидактикой, менторством? А как же Григорий Борисович? Он то никогда не изрекал… Врожденная способность или умение? В мудрых лекциях по педагогике Алексей Афанасьевич ни разу не заикнулся о голосе учителя. Что в нем главное — металл или бархат, тепло или холод?
Вадим нащупал в брюках портсигар и на цыпочках прокрался к порогу. Но едва затлел красноватый огонек папиросы, как нетерпеливо прорезал тишину острый вопрос Черныша:
— А если начистоту, Вадим! Зачем вы приехали сюда?
— Начистоту тебе? — задумчиво переспросил Вадим, жадно затягиваясь, и заговорил, словно размышляя вслух: — Туго на одной стипендии, а помочь мне некому. С осени деньги были, подрабатывал кое-где. К весне устал… А здесь кормежка на санаторном уровне и плата за нее льготная. И заработать надо, чтобы к зиме обуться, одеться.
Сергей лежал на спине, а тут повернулся на бок и посмотрел в сторону Вадима. «Неужели правда только из-за денег?» А Шнурок, как всегда, немного взвинченно выкрикнул:
— Вот это по-честному! Деньги заработать — это я понимаю. А то брешут все: идейно, любовь к делу!
— И сам ты сбрехал! — усмехается его горячности Вадим. — Деньги — это, правда, всеобщий эквивалент, без них человеку туго. Но не исключают они любви к делу. Мог я, скажем, пойти в столовку подсобником. Работы не боюсь, на заставе у повара на одних нарядах вне очереди всему обучился. И будьте здоровы: сыт, пьян и нос в табаке, да и деньги в кармане. Однако не в столовке я, а у вас… Не только ради справки о педагогической практике… Дело к диплому идет, пора с вами знакомиться не по книгам, а в живом виде… Призвание, как ни крути, повыше всех прочих соображений…
— Это педагогия называется призванием? — взрывается в дальнем углу Гуляй-Беда. — В педагогию идти — надо горло пошибче, и все дела!
Койка Черныша заскрипела так же язвительно, как и его насмешливое восклицание:
— Гля, братцы, артист погорелого театра Гуляй-Беда голос подал! Восемь лет проучился — из пятого класса не вылез, а туда же — в призваниях разбирается!
— Припомнится тебе, быдло, и это… — шипит Гуляй-Беда.
«Ого, какой обмен любезностями!» — думает Вадим, жалея, что в темноте не может приглядеться к Гуляй-Беде, а вслух говорит:
— Не повезло тебе, раз ты не у педагогов, а у горлодеров учился. А кличка у тебя откуда?
Гуляй-Беда не удостаивает ответом. Шнурок спешит показать, что ему все известно.
— Да его мать в детдом отдавала, а он как гулять отпросится, так и натворит беду…
— А ты как Шнурком стал?
— Да у меня тут в прошлом году одна зараза шнурки из ботинок сперла перед самым футболом, — смеется Шнурок, вспоминая былую обиду. — Я по всему лагерю носился, а пацаны — за мной и кричали: «Шнурок! Шнурок!» Так и прилипло, и сам уж привык…
По армейской привычке Вадим поплевал на окурок, вернулся к койке. Самый момент перейти бы от обороны к наступлению, но валит в сон. Ладно, познакомился… Посмотрим, как дальше пойдет… Он с облегчением прислушивается к сонным вздохам ребят и тяжело опускает налитые свинцом веки.
И тотчас поплыли перед глазами радужные круги, и в каждом — нежно-белое лицо Ларисы в бронзовом ореоле… Почему испугалась она, узнав его? Или сообразила, что не случайно сюда назначен?.. Так подмывало кинуться к ней, высказать все, что на сердце! Но взял себя в руки — и, кажется, не зря… Потеплели глаза ее, и рука тепло, не отчужденно легла в его руку…
Начистоту спрашивал Черныш. Что ж, начистоту и было отвечено, хоть и всего на две трети правды. А третья треть принадлежит ему и Ларисе… Не смеет один откровенничать правдой двоих…