В большом желтом блокноте Марии Ивановны на страничке с фамилией Люды Ворониной было записано убористым каллиграфическим почерком: «Год рождения 1947-й. Перешла в 9-й класс. Биология — 5, русский, иностранный языки, математика — 4, прочие предметы — 5. Член ВЛКСМ. Отец — директор базы Росбакалея, мать — кассир кинотеатра. В данном пионерском лагере второй раз. Была председателем совета дружины. Аппетит нормальный. Сон здоровый. Темперамент сангвинический. Вес при поступлении 48 кг 300 гр. Вес при отъезде —…. кг…. гр. Прибавка в весе —…. кг…. гр. Опрятна. Вежлива. Манеры правильные. Дисциплинированна. Исполнительна».
На нижней половине странички обе графы — «Общественные обязанности» и «Замечания» — были еще чистыми, потому что замечаний Люда не получала, а общественные нагрузки утрясались. Но в этом вопросе у воспитательницы не было сомнений. Люда была лучшей кандидаткой на пост председателя совета дружины. Вообще в глазах Марии Ивановны она была почти идеалом девочки-старшеклассницы. «Почти» постольку, поскольку идеал, к несчастью, недостижим.
Записи эти строго хранились между твердыми крышками. Но благоволение воспитательницы к Люде ни для кого не составляло тайны. Мария Ивановна так часто ставила Воронину в пример всем прочим, что будь на ее месте иная девчонка, это раньше или позже вызвало бы к ней всеобщую ненависть. А Люда, напротив, пользовалась симпатией и среди своих, и во всем лагере. И это было неудивительно, потому что она умела быть на высоте положения.
Она не заискивала ни перед взрослыми, ни перед ребятами и не важничала, когда ее хвалили. Она принимала все очень просто, как должное, словно заранее знала, что так и будет. Она ехала сюда с удовольствием и находила жизнь в лагере приятной и полезной. Строгий режим нисколько не тяготил ее. И в тихий час, и после отбоя она спокойно разбирала койку и через пару минут беззаботно спала. Трижды в день она тренировалась по расписанию, привезенному от тренера, чередуя упражнения на снарядах с бегом и прыжками. Одним словом, если что-нибудь и мешало ей чувствовать себя здесь как рыба в воде, так разве колкости Черныша. А вот его уязвить ей никак не удавалось.
Лариса Васильевна уже согласовала с начальницей вопрос об избрании Люды и теперь советовалась с ней и даже пригласила на «малый педсовет». Большой педсовет заседал в кабинете начальницы, а тут вожатые наскоро собрались в беседке и обговорили сроки выборов пионерского актива. Люде поручили оказать помощь четвертому отряду, а потом научить новых председателей отдавать рапорт на линейке.
Для общественных дел Мария Ивановна отпускала Люду сразу, но после тихого часа неожиданно задержала ее.
— По моим сведениям, Люда Воронина, ты училась в одной школе с Петром Ершовым, не так ли?
— Да, Марь Иванна…
— Ты не бывала у него дома? Кто его родители?
Папа тоже интересовался общественным положением родителей Людиных соучеников. Он любил за ужином порассуждать с дочерью о том, кто чего достиг в жизни. При этом он не забывал подчеркивать, что труд почетен в любых проявлениях и что спрашивает он дочку вовсе не с целью унизить кого-то. Он лишь хочет, чтобы Люда прочно усвоила незыблемую истину: кто стремится к успеху, тот не смеет останавливаться на полпути и довольствоваться малым…
— Твои данные, Милка, налицо, — смакуя вечернюю стопку сухого вина, говорил папа, подмигивая. — Мордашка хороша, фигурка что надо, старт взят чемпионский… В моем лице у тебя прочная опора. Директор базы — это не пешка, а фигура!.. Тебе высоко лететь, но… понимай и помни…
Люда все понимала и все помнила, но что-то мутное, тревожащее оставалось в душе от честолюбивых намеков отца. И от вопроса воспитательницы и тона, каким его задали, и оттого, что Мария Ивановна выждала, пока все уйдут, взбаламутился этот осадок. И поэтому Люда ответила осторожно:
— Я с Ершовым, Марь Иванна, не дружила… Вы лучше у него спросите! Позвать?
— Да нет, я сама… — промолвила воспитательница. — Ты по делу спешила? Иди, полдник твой оставим на столе…
Мария Ивановна спрятала в сумочку авторучку и снова раскрыла блокнот на страничке с фамилией Ершова. Недоставало ей сведений для полноты записей, и Воронина не подсказала. А у Ершова спрашивать сейчас неудобно… Слишком резким вышел у нее разговор с вожатым… Вот уже второй час Марию Ивановну обдавало жаром…
Она рассчитывала с утра обсудить план работы, чтобы затем переписать и сдать чистый экземпляр начальнице. Время шло, а вожатый как будто избегал ее. Она не хотела быть назойливой. Но всякое терпение и всякая деликатность имеют пределы, и за обедом она села напротив вожатого и, подвигая к себе тарелку, спросила словно невзначай:
— Успели, Вадим Николаич, изучить мою тетрадь?
— Угу… — неохотно оторвался Вадим от рассольника.
Обслуживающий персонал собирался вместе только в столовой. И казалось, что над столами, где обедали сотрудники, неумолчно жужжали невидимые прялки. Деловой разговор был бы смешон, да и кушать Мария Ивановна любила вдумчиво. Вот почему она вернулась к этой теме только на Бульваре Большого Аппетита.
— Ну, что вы скажете, Вадим Николаич? — небрежно спросила она и даже пошутила: — Оцените мой труд.
И поправилась:
— Мои наметки…
Вадим приноравливал свой размашистый шаг к мелкой походке Марии Ивановны, стесненной узкой юбкой, и напрягал мозг в поисках наиболее мягкой, наименее обидной формулировки. Но ни чего путного не приходило на язык, а они уже миновали лестницу у старого дуба, и он сказал:
— Не могу, как ни прискорбно, согласиться с вами, Мария Ивановна.
— А в чем именно, Вадим Николаич? — быстро спросила она, слегка краснея от слова «прискорбно». — Я понимаю, у каждого своя точка зрения… На то и поговорка: «Ум хорошо, а два — лучше». Какой пункт вы бракуете?
Искоса взглянув на обольстительный профиль Марии Ивановны, Вадим невольно вздохнул. Видит бог, он не рад был этому разговору и оттягивал его, сколько мог. Вряд ли будет польза, а неприятности и испорченные отношения он уже предчувствовал. Но кривить душой он не позволял себе даже в отвлеченных спорах, а тут речь шла не столько о теоретических пунктах, сколько о ребятах. И не для того же, в конце концов, он дал согласие работать с ними, чтобы руководствоваться благопристойным на вид планчиком! Сюсюканье вредно даже в детском саду…
— Да, вдвоем, конечно, легче… А не согласен я, Мария Ивановна, не с пунктом, а с вашим подходом к плану.
На этот раз пауза продлилась до Улицы Горниста. Краска сбежала с лица Марии Ивановны и губы подрагивали, когда она иронически сказала, скрывая охватившее ее возмущение:
— Ах вот как! Ну что ж, поучите меня! Я готова забыть про свой восьмилетний педагогический стаж… Впрочем, может быть, вы вообще против плана в работе?
Она намеренно не пошла в корпус, а спустилась по тропке в читальную беседку. Не хватало еще, чтоб дети стали свидетелями… Вадим последовал за ней.
— Нет, я за план, но не навязанный нами без учета запросов ребят… Для малышей ваш план пригоден… Прогулки по балке — созерцание. Читка книги таким лбам, у которых в ближайшей перспективе «Война и мир»… Викторины…
— Чем же плоха, по-вашему, викторина по биологии? По географии?
— Зимой, изредка — невредно! А летом географию и биологию надо осваивать прикладным порядком. И парни, кстати сказать, рвутся на волю…
Разговор с ребятами действительно состоялся, но без заранее обдуманного намерения, и был он весьма сумбурным. Подавленный тетрадкой Марии Ивановны, Вадим на Площадке Чемпионов вместе с мячом неожиданно подбросил волейболистам невинный вопросик:
— Пожелания имеются или всем довольны?
Сергей напружинился, ожидая пасовки, но Черныш вдруг поймал мяч и направился к сетке.
— Восемь — одиннадцать, подача справа! — возвестил с судейского насеста Павлик. — Черныш, ты куда?
Черныш даже не глянул на судью и нагнулся, переходя на чужое поле.
— Братцы, тихо и будьте свидетелями, — сказал он, подзывая товарищей, и остановился перед Вадимом. — Заявки принимаются только в письменном виде или устно тоже можно?
— Давай лучше устно, — усмехнулся Вадим, попав в окружение.
— Тогда так: первое, — Черныш загнул палец, — в лагерь химиков смотаться и договориться насчет футбола. Второе — люди мы или не люди? Если люди, то для чего течет рядом речка Лавлинка?
— Не рядом, в пяти километрах, — уточнил Игорь.
— Плевать! — отодвинул его Коля Бледный. — Я и дальше пойду, абы ушицу сварить.
— Рыбу беру на себя, Синьор Помидор! — воскликнул Петька.
— Тут до самого совхоза, Вадим Николаевич, — сказал Игорь, снова пробившись вперед, — по балкам замечательные лесочки. И в степи побродить бы хорошо. Курганы есть интересные, каменные бабы.
— У сестры-хозяйки новенькие палатки и рюкзаки с прошлого года лежат, — сообщила Люда.
— Да, палатки — это здорово! — вздохнул Сергей, вспомнив мамино землетрясение, разрушившее ахтубинский шалаш. — Костер запалить, поваляться! Хоть бы недельку так пожить…
— Эк куда хватил, на недельку! — рассмеялся Вадим. — Вы, товарищи, не очень рот разевайте. Каравай еще не купленный… Ну а какие суждения будут насчет выборов совета отряда?
Вместо суждений Черныш отдал Вадиму мяч.
— Ваша подача, — сказал он и повел свою команду.
Это равнодушие задело Вадима, и он попытался расшевелить ребят. Он говорил, что отряд — это дружба, значит, в совет надо тех, с кем ребята считаются, кого уважают. И, зная друг друга, они должны подсказать подходящие кандидатуры. Иначе им навяжут кого-нибудь, и дело совсем не пойдет.
— Так же и пойдет! — крикнул Черныш уже с линии подачи. — Пустая формальность! Обязанностей у председателя полон рот, спрос с него за всех, а прав — ни грамма… В «Педагогической поэме» совсем не так описано. Командир отряда — это была сила!.. Ну, подавайте, Вадим! Братцы, поднажмем, должна наша взять!..
В душе Вадим был вполне солидарен с Чернышом. С приходом в пединститут «Педагогическая поэма» стала его настольной книгой. И чем глубже он вникал в нее, тем яснее видел превосходство общественного самоуправления колонистов Антона Семеновича над регламентированной взрослыми до мелочей жизнью нынешней школы. Вадим был убежден, что хотя обучение и воспитание — две стороны одной медали, все же воспитание — важнейшая составная часть педагогического процесса. Недостаток знаний легко восполняется и дальнейшей учебой, и самообразованием. Недостатки же воспитания в жизни, наоборот, усугубляются, расходясь, как круги по воде.
В педагогической литературе цитаты из трудов Макаренко были признаком хорошего тона, но Вадима удручало, что счастливо найденные им формы безвозвратно забыты. Он спорил об этом с друзьями, выступал на диспутах и в студенческом научном обществе, говорил с профессорами и преподавателями, но натыкался на холодный отпор. Считалось уже аксиомой, что для нормальных детей, каковыми являются все школьники, живущие в родительских семьях, неприемлемы методы воспитания колонистов.
Вадим мечтал работать, как Макаренко, но для этого тоже нужны были права. А их у него пока не было, и он доигрывал в волейбол и между подачами все-таки выяснял, кого хотели бы ребята видеть своими вожаками. Потом ему пришла в голову интересная идея насчет выборов, и он так обрадовался, что подал крученый мяч прямо в сетку, и это решило исход игры в пользу команды Черныша…
А теперь он видел, как злится воспитательница, и мало-помалу сам терял выдержку. Мария Ивановна похолодела при мысли, что вожатый обсуждал ее тетрадь с ребятами и, возможно, смеялся с ними или подзуживал их. И когда он сказал, что по желанию отряда первым пунктом надо записать дальний туристический поход дней на пять-шесть, она гневно воскликнула:
— Да вы с ума сошли! Кто вам позволит творить глупости?
И, встав, сказала:
— Наш спор ни к чему не приведет! Вопрос принципиальный, идемте к Алевтине Сергеевне, ее слово тут решающее…
Начальница уехала с завхозом в город хлопотать насчет свежих овощей. Вадим предложил решить спор у старшей вожатой. Но Мария Ивановна метнула на него уничтожающий взгляд, и Вадим пожалел про себя Ларису. На том они и расстались. Вадим ушел в палату мальчиков, а Мария Ивановна — к девочкам и, усмирив их, взялась за свой блокнот. Делая очередные записи, она всегда успокаивалась. И было досадно, что нельзя заполнить страничку Ершова. Начни его расспрашивать, так вожатый истолкует это как подвох против его двоюродного брата…
А машины из города еще нет. Положим, позже шести Алевтина Сергеевна не задержится, ведь учреждения в пять закрываются. Скорее всего, начальница примет их вечером… О, Алевтина Сергеевна быстро поставит его на место! Надо за ужином присмотреться, с каким настроением она вернется… В крайнем случае, и до завтра можно отложить…
Мария Ивановна готовилась у зеркала к полднику, когда мимо окна прошел к месту построения вожатый с группой ребят. И она решила посидеть. Пусть сам ведет. У нее не было сейчас абсолютно никакого желания встретиться с ним…
Далеко за полночь еще пышет дневным жаром земля. Воздух густо напитан сухой терпкостью. С юга, из-за Лысой горы, наносит запахи прокаленной придорожной пыли, дружного цветенья степных диких злаков. Из балки струится тонкий аромат цветущего купыря, ночной фиалки, крапивы, разомлевшей осоки. Старый сад знойно пахнет прогретой корой, привяленной травой, сладостью клейких листочков, незримо раскрывшихся на молодых побегах.
Перед самым восходом улетучиваются в поднебесье остатки тепла. И под покровом последних мгновений тьмы на истомленную зелень, как благостный дар, ложится роса. И каждый цветок, каждая травинка, каждый листок бережно прячут в чашечках, в пазушках, в ложбинках эти живительные сизые горошины.
А у Самсоновны ближе к рассвету зябнет спина, зябнут руки и ноги. Кидает она на землю сорванный с вечера пучок мятлика, гусиного лука, полынка и шепчет, жалуется горько невесть кому:
— Нет на свете слаще травы, чем внучата! Всякой травы перебыло в моих руках, а той, сладкой, не держала… Ох, сыны мои, сыночки! Пустоцветами живете, а мне, старой, худо…
Плотнее застегивает она ватную телогрейку, тяжело поднимается со скамейки. На зорьке предательски кидает старушку в сон. И перемолвиться, развеять дремоту не с кем. Нигде нет живой души. Одно спасенье — в ногах. Ходит Самсоновна трудно, утиной перевалочкой. Да и некуда спешить. Чуток попозже Лизавета пробежит на кухню. Хлопотное тоже дело у девки — налить котлы водой, растопить, раскалить печь.
Самсоновна не прямует к столовой. В первой суете Лизавета хмурая, не жалует старуху. Надо подгадать в аккурат, когда дымок из трубы завьется. Мягкое еще тепло у печи. Дровишки в топке бойко потрескивают, огонь фырчит за дверцей, гудит, шумит, грозится. Самое время душу отвести, пока повариха не нагрянет…
На макушке Лысой горы уже и костер зари распылался, когда Самсоновна, охая, выбралась из балки к дровяным козлам. И затревожилась. Что за оказия: кухня настежь, все наготовлено и спички — вот они, а самой девки-хозяйки нету? Разве побегла к себе зачем ни то? Так время и вернуться… А дожидаться ее тут негоже. Не дай, не приведи господь, коли разом с ней Клавдя или того хуже — Матрена заявится! Не оберешься крику, что на кухню без поваров зашла…
Сетуя на нескладное утро, добрела Самсоновна до синего дома и рот раскрыла. Диво не диво, а такого не видала, даром, что шестой годок Вишневую балку ночами караулит. Парни и девчата перед корпусом стоят, у всех мешки заплечные. У одного в руке ведро, у другого — ящик, у третьего — тюк… Куда ж это их подняло ни свет ни заря? И старшой тоже с мешком… А Лариса, видать, не с ними, энта налегке…
Лариса Васильевна действительно выбежала из палаты с девчатами налегке — в сарафане с пелеринкой и тапочках на босу ногу. И Вадим благодарен ей за то, что хоть она догадалась проводить ребят, но еще больше за поддержку, потому что совещание у начальницы было долгим и не обещало ему успеха.
Мария Ивановна зачитывала свой план по пунктам, утверждая, что только нормальный режим в сочетании с познавательными занятиями и разумными развлечениями дадут детям полноценный отдых, восстановят энергию, обеспечат прибавку в весе, столь необходимую растущим организмам. А то, что выводит из колеи, лишь расшатывает дисциплину и переутомляет нервную систему детей.
Алевтина Сергеевна не скрывала своего недовольства возникшими разногласиями. План Марии Ивановны не блистал выдумкой. От опытной воспитательницы можно было ждать более оригинальных мероприятий. Но в общем план был приемлем, и главное его достоинство было в том, что он не грозил никакими ЧП. А варьировать эти мероприятия можно было по-всякому, не внося в работу излишнего пыла.
— Бесспорно, дети в первом отряде трудные, — сказала она, подчеркивая что-то в тетради Марии Ивановны изящным красным карандашиком. — Один Черныш чего стоит!
— Да никакие это не дети! — воскликнул с сердцем Вадим. — Это юноши и девушки, и им по возрасту необходима активная деятельность, а не пассивное созерцание! Кстати сказать, Алевтина Сергеевна, вам же наверняка известно, что из трудных беспокойных детей люди частенько вырастают поярче, чем из так называемых благополучных? Меня в детдоме тоже считали трудным, а вырос вроде ничего…
— Не обольщайтесь, Вадим Николаич! Вы, я чувствую, и сейчас трудный человек!
— Ладно, пусть я трудный, вам виднее, у вас опыт… Мне не очень удобно спорить с вами, Алевтина Сергеевна. Вы — заслуженная учительница, а я еще студент. Но от своей точки зрения я не отступлю. Нельзя превращать пионерский лагерь, хотя бы для моих комсомольцев, в санаторий для тяжелобольных…
— А ваше мнение, Федосей Куприяныч? — перебила Вадима начальница.
Федосей Куприянович от величайшего затруднения ерзал на стуле, как на иглах. Дальний выход из лагеря, конечно, был сопряжен с риском простуды и желудочных заболеваний. Самое страшное — это вода из непроверенных источников. Не исключены и перегрев на солнце, и переохлаждение в результате неумеренного купанья. Да всех опасностей и не учтешь… Вадим прав, говоря, что ребятам нужна активность, но целесообразно ли искать ее где-то?.. С другой стороны, в походе есть что-то романтическое, и у него даже мелькнула робкая мысль отпроситься и пойти с ними… Во всяком случае, он не простил бы себе, если бы прямо помешал Вадиму.
На беду свою Федосей Куприянович в присутствии начальницы страшно терялся и оттого нудно мямлил о допустимых пределах физической нагрузки, о мерах предосторожности. Лариса Васильевна не выдержала.
— Это обязательно и необходимо, — сказала она, и после унылого бормотанья врача ее звонкий голос прозвучал особенно убедительно. — Ребята устали за год от сидячей жизни, им нужно размяться, проверить себя под нагрузкой…
— Не так страстно, Лариса Васильевна, ваш энтузиазм мне известен. Ну что ж, против общего мнения я не выступаю…
Но когда дело дошло до деталей, спор вспыхнул с новой силой. Скрепя сердце Алевтина Сергеевна согласилась лишь на один ночлег в палатках. Затем Вадима, как верблюда, навьючили советами и запретами, предостережениями и предупреждениями, так что из кабинета начальницы он вышел с поникшими плечами. И Лариса Васильевна снова пришла ему на помощь.
— Теперь действуй! — задорно улыбнулась она. — Забудь добрую половину из того, что тебе наговорили, и действуй! Пойдем на склад, посмотрим, что вам можно взять в качестве сухого пайка.
— А если я забуду не половину, а все? — осторожно спросил Вадим.
Лариса Васильевна взяла его за руку.
— Дима, если ты что-то задумал, я должна знать!
— Уже струхнула, да? Вот съезжу, разведаю обстановку и доложу тебе как на духу…
И он таки показал ей намеченный маршрут, и все это было уже позади, и сейчас не время было возвращаться к этому, потому что ребята в ожидании команды совсем неделикатно глазели на него и Ларису Васильевну. Не могло быть более неподходящей минуты для тех слов, которые жгли его. Нужно было наступить на горло собственной песне. И он сказал, вытягиваясь по стойке «смирно»:
— Митинг будет, товарищ старшая вожатая, или обойдемся?
— Идите скорей, ну вас! — засмеялась Лариса Васильевна, кутаясь в пелеринку. — Я уже продрогла. Свежо сегодня!
— А, значит, гонишь?! Ладно, уйдем, — сказал Вадим, подавая ребятам знак. — Но ежели, паче чаяния, завтра к ужину не поспеем, не считай нас пропавшими без вести…
Он махнул рукой и зашагал вслед за своим маленьким отрядом. А когда до Ларисы Васильевны дошел смысл его последних слов, она не побежала к воротам, а негромко крикнула:
— Дима, не выдумывай, смотри у меня!
— Буду смотреть в оба! — откликнулся Вадим и помедлил, увидев под сторожевым грибком Ольгу Петровну; он уже знал, что эта полная симпатичная учительница в золотых очках — воспитательница второго отряда, но чего ради она бодрствует?
— Удачи вам, Вадим Николаич, — сказала Ольга Петровна, выходя с ним на проселок, по которому уже далеко шагали ребята. — Славный денек занимается! Радуюсь за ваших маленьких больших людей!
Не ожидавший такого внимания, Вадим был тронут добрым пожеланием, но не сумел скрыть удивления. Ольга Петровна заразительно весело засмеялась.
— Это не каламбур, Вадим Николаич! Смотрите, они не идут, а словно летят. Дайте им волю, и они горы сбросят в море, но не подумают, какой из этого выйдет плеск…
— Пожалуй! — сказал Вадим. — Ну что ж, спасибо, Ольга Петровна. Будем надеяться, что достанет ума у них и у меня…
Ольга Петровна снова села под грибок, глядя на фигурки ребят на пурпурном занавесе зари. И Лариса Васильевна тоже некоторое время еще смотрела туда, где клубилась пыль под ногами, потому что смутное беспокойство закралось к ней в душу. А Самсоновна вдруг услышала где-то за спиной быстрый топот босых ног и, обернувшись, увидела на Бульваре Большого Аппетита разлетающиеся полы серого халата и серый сбитый набекрень колпак.
— Вот куды она от печки прибегла, коза востроногая! — пробормотала раздосадованная Самсоновна. — Всыпет тебе Клавдя, чтоб не пялила глаза…
На Лизавету уже надежды не было, и Самсоновна решила не упустить хоть Ларису Васильевну. Больно прыткие девки, не угонишься. Скроется энта — и снова мыкайся на ногах, чтоб сон не сморил. А в ногах и без того ломота, дрожание…
— И далече ты их с мешками проводила? — спросила Самсоновна, перехватив старшую вожатую на углу Улицы Горниста.
— По окрестным местам пройдут, в совхоз, на Лавлинку…
Лариса Васильевна отступала вдоль стенки, надеясь отвязаться, но старушка, часто помаргивая, неотступно следовала за ней, говоря:
— Оно в молодые года все завлекательно… Я в девках тоже шустрая была, непоседа… Мать в поле, а я за порог и пошла, и пошла… За околицу выбегу, на выгон. И дале охота, а боязно… Мать у меня больно гневливая была…
Выждав паузу, Лариса Васильевна взбежала на крыльцо и исчезла в палате. Самсоновна, передохнув, собралась обстоятельно поведать памятную быль про материнский гнев, но обнаружила, что слушательницы уже нет. Разобиженная донельзя, старушка пожевала запавшими губами и мелкими шажками поплелась к скамейке. От огорчения у нее и ноги подкосились.
И тут мимо нее вихрем пронесся Федосей Куприянович. Он заглянул в палату мальчиков и понуро вернулся.
— Давно они ушли?
— Ушли, родимый, да-авно-о ушли! — нараспев сказала Самсоновна, радуясь нежданной живой душе, и подвинулась, хотя скамейка была велика. — А ты присядь, отдышись, вон как запалился!
— Проспал, будь оно неладно, — уныло сказал Федосей Куприянович. — Не умею без будильника вставать…
— А ты не убивайся, далеко они не уйдут, скоро объявятся, — утешила его Самсоновна, вознагражденная сторицей таким покладистым слушателем, и заговорила о главной своей заботе, о том, ради чего только и жила здесь: — Кочетка бы у нас завесть, да Матрена больно супротивная… Кочеток и время скажет, и детишкам забава будет… Я и за деньгами не постою, не думай. Мне, старой, они без надобности. Может, погутаришь с Матреной али с дирехторшей самой? Малые детки, они скучливые… Прибегут к бабушке Самсоновне, слезки за мамкой роняют поболе росины. А у меня, окромя конфеток, и нету для них утехи… А коли курочки с кочетком станут ходить, им опять же и крошек насыпать можно, и водички налить, и за яичком в гнездо слазить… Ксюша, девчоночка беленькая, ко мне все бегает. Поди, и не видывала курочку на нашесте али в гнезде… А яичко найти свеженькое, тепленькое — всякому дитю и радость, и утеха…
Опершись на локти, Федосей Куприянович сначала безучастно уставился в землю, думая, какой скотиной оказался в глазах Вадима… Друг называется, а проводить не пришел… Но бесхитростная, сердечная, горячая забота Самсоновны сдвинула вдруг куда-то его досаду. Он выпрямился и, глядя прямо на сторожиху, слушал ее напевную речь, проникаясь сочувствием и какой-то тихой признательностью к этой одинокой старой женщине, живущей и на склоне лет не ради себя…
Стрелка компаса возмущала Черныша своим непостоянством. То ли характер у нее был чересчур капризный, то ли не намагнитили ее должным почтением к магнитному полюсу Земли, но выдерживать заданное маршрутом направление, руководствуясь такой вертихвосткой, было делом мудреным.
С настоящим компасом было бы не в пример легче, но настоящего в лагере не нашлось, и Вадим надел Чернышу на руку свои часы с широким красивым ремешком, в который был вмонтирован маленький компас. А часы у Вадима не абы какие, а золотые да именные. Черныш сам видел на крышке гравировку: «Сержанту Новикову В. Н. за отличную службу по охране государственной границы СССР». Волей-неволей левая рука у Черныша стала предметом усиленной заботы.
А в правой руке у него фанерка с планом местности, на который нанесен маршрут. Кажется, это называется планшет. Когда-то проходили по географии все эти топографические знаки, а пришла нужда — и не вспомнишь ни черта! Вообще у Черныша сегодня возникло нелестное мнение о собственных познаниях…
Вчера он принял все за шуточку. Лариса Васильевна собрала отряд в беседку на выборы. Для смеха навыдвигали чуть ли не пол-отряда кандидатур. Люда даже растерялась и спросила:
— А голосовать как будем, персонально?
— Нет, хором! — в пику Вороне сказал Черныш.
Но голосования не потребовалось. Вадим поставил перед беседкой десять кандидатур и сказал, что достойные проявятся в походе с особым заданием.
— Ну, братцы, имеем очередной фокус наставничков, — скептически сказал Черныш, считая эту затею детской игрой.
После ужина участников похода опять собрали. Но Черныша не убедили даже врученные ему новенький рюкзак, котелок, капроновый термос и сухой паек. Вадим лично проверял у всех одежду и снаряжение. Это отняло почти все свободное время, и Черныш был недоволен, потому что у него было неотложное дело.
Черныш был безжалостен к любым проявлениям сентиментальности. К этой недостойной мужчины слабости он причислял и родственные чувства, и горе было тем, кого он заставал за письмом к родителям. И потому он искал теперь уединения, а найти его было нелегко, и он не придумал ничего лучше, как забраться в душ. Под охраной амбарного замка он был в полной безопасности и мог делать то, в чем никому бы не признался.
Он положил тетрадку на лавку и, стоя на коленях, писал маме. Два дня он тщетно боролся с этим безотчетным желанием, и сейчас, когда угловатые карандашные буквы стремительно ложились в строчки, у него было редкое ощущение примирения с собой. И это было странно, потому что ни в школе, ни среди товарищей, ни в глазах соседей Виктор Черныш не числился в разряде почтительных и любящих родителей мальчиков.
Впрочем, по поводу его мамы среди соседей тоже бытовали разные мнения. Инженера Маргариту Алексеевну Черныш вряд ли можно было назвать безупречной матерью. На заводе она считалась ценным специалистом. На ее счету были три крупных изобретения и ряд рационализаторских предложений. Ее постоянно окружала шумная компания молодых инженеров, и поводов для вечеринок хватало.
Разумеется, при этом оставалось мало времени для сына. И Маргарита Алексеевна не всегда достаточно следила за питанием, за одеждой, за учебой Виктора. Вероятно, не попадись на пути Виктора старый тренер Матвей Ильич, его школьные дела были бы плачевными. И дерзил Черныш матери нередко, и своевольничал, злоупотребляя ее терпением.
И при всем том любовь к маме жила подспудно в душе Черныша, и никто не подозревал ее силы и размеров. Он гордился тем, что мама молодая, красивая, нарядная, что за ней ухаживают интересные люди, и даже Матвей Ильич, приходя к нему, с особой галантностью здоровался и беседовал с мамой. В разговорах с товарищами Черныш иногда небрежно козырял мамиными авторскими свидетельствами.
Но дороже прочего была для него их особая дружба, рожденная маминым доверием к нему и откровенностью. Сколько он помнил себя, мама по вечерам вместо сказок говорила ему, чем занималась на заводе, и он живо воображал себе ее сотрудников и был в курсе всех проблем конструкторского бюро. А когда ему стукнуло двенадцать лет, он спросил ее однажды об отце, и мама открыто, без утайки, рассказала, как и почему уехала от мужа, когда Виктору было полтора годика. И это мамино признание внезапно сделало его мужчиной.
А вскоре он рыцарски вступился за маму. За ней заехал знакомый и увез в театр. Черныш, играя с ребятами у подъезда, просто махнул маме рукой. Но спустя несколько минут до его слуха донеслось скабрезное замечание по маминому адресу. Он обернулся, запылав, увидел ухмыляющуюся рожу верзилы-семиклассника. Не помня себя, Черныш налетел на него, и так велики были его гнев и уверенность, что никто не смеет судить маму, что хватило ему сил зверски измолотить наглеца. Досталось ему потом за драку и от мамы, и от жаждавшего мести семиклассника, но он долго гордился своей победой, своим поступком.
Он принимал маминых знакомых спокойно, сдержанно, независимо, не выказывая ни любопытства, ни недовольства и не допуская никакой фамильярности, никакого заигрывания с собой. Это были не его приятели, а мамины. И она была вправе выбирать себе друзей. А он заботился лишь о мамином достоинстве. И как-то раз, когда мама проводила гостей, он сказал ей тихо, но веско:
— Скажи этому, в пенсне, чтоб не ходил к нам больше…
И, увидев взметнувшиеся крылья пушистых маминых бровей, добавил:
— Кто ему позволил считать себя выше тебя?!
Заместитель главного конструктора в золотом пенсне уже не появлялся в их квартире, а мама с той поры стала советоваться с сыном во всех затруднительных случаях, будь то крупная покупка или летняя поездка, или вопросы, возникавшие на службе. Об отце Черныш не думал, раз и навсегда вычеркнув его из сердца и из памяти. И если раньше он иногда тосковал по мужской дружбе, то с приходом в спортивную школу эта брешь в его жизни оказалась заполненной. Может быть, поэтому мама встречала Матвея Ильича как самого дорогого человека.
И писал Черныш маме, стоя на коленях на сырой решетке в душе, в неверном сумеречном свете не потому, что спешил излить ей свои чувства или сообщить о жизни в лагере. Просто это хоть в какой-то степени давало ему общение с мамой. И он задавал ей вопрос за вопросом о делах в конструкторском бюро, о том приборе, над которым мама билась уже второй год, и напоминал о билетах на гастроли оперного театра, о котором мама мечтала зимой. И только в конце он вскользь упомянул, усмехнувшись при воспоминании о бунте на Набережной, что погода стоит хорошая и пальто ему не понадобится. И вообще у него все в ажуре. А потом подумал и приписал, что наставнички все играются с ними в бирюльки и теперь выдумали новую игру, названную в стиле библиотеки военных приключений «Поход с особым заданием».
Письмо он сложил солдатским треугольничком и за неимением клея залепил кусочками мыла, соскребая их с лавки. Адрес пришлось царапать совсем затупившимся карандашом. И уже в темноте, на ощупь, он кинул треугольник в щель почтового ящика.
Из-за письма он не был на линейке и явился в палату после отбоя. Против обыкновения никто не разговаривал, и он тихо, на цыпочках прокрался в свой угол, бесшумно разделся, но когда сел на койку, под ним вдруг раздался отвратительный жестяной грохот.
Черныш взвился, как ужаленный, а койка снова сатанински загремела. От заливистого жеребячьего гогота мороз продрал по спине Черныша. Коля Бледный смачно зевнул и громко чертыхнулся. Костя-горнист сонно вздохнул и заворочался. Вадим с соседней койки промычал неопределенно: «Нн-да!»
С бьющимся сердцем Черныш лег на пол и нашарил под сеткой с десяток пустых жестяных банок из-под рыбных консервов. Эта жуткая музыка была привязана веревочками на «мертвые» узлы и с тонким расчетом: малейшее движение сетки сталкивало банки. Снять их без ножа и без света было невозможно. Черныш не ломал себе голову. Кроме Гуляй-Беды, такую пакость ему никто бы не сделал. И, стаскивая с величайшей осторожностью постель на пол и ворочаясь на непривычно жестком ложе, Черныш обещал себе не забыть утром консервный концерт.
Но утро ему принес не горн и не потоки солнца в окна, а шепот Вадима над ухом:
— Подъем, страдалец! Смотри не загреми снова!
Над Вишневой балкой едва занималась заря, и хмурый помятый Черныш уже не склонен был принимать все это за шутку. Он резко взмахивал руками, стараясь размяться и согреться, и почти пришел в себя, когда Вадим вывел их к подножью Лысой горы и сказал:
— На каждом этапе похода командир отряда меняется. За ошибки командира в маршруте расплатятся наши ноги… Первым ведет Черныш…
И Черныш вел, упорно шагая далеко впереди всех и не оглядываясь, чтоб никто не видел его смятения. Он поминутно сверял окружающую местность с планшетом. Вокруг расстилалась ковыльная степь. Никаких приметных ориентиров он не видел. И если верить компасу, то нужно было резать напрямую по целине. Но полевая тропка хоть и виляла, как хвост побитой собаки, все же казалась Чернышу надежней, чем легкомысленная стрелка компаса и чертовы значки, которыми Вадим, очевидно, нарочно испещрил план, чтобы сбить их с толку.
Первый раз Черныш в отчаянии оглянулся, когда проклятая тропка нежданно воткнулась в паровое поле и бесследно сгинула, не желая нести ответственности за свой подвох. Вспаханное, должно быть, осенью и почему-то не заборонованное, поле неоглядно зыбилось серой потрескавшейся коркой крупных комьев. Ходьба по такой гадости — удовольствие ниже среднего.
Вадим шел во второй паре с Павликом и сделал вид, что не понимает мольбы Черныша о помощи. А признаться вслух в своей беспомощности Черныш не мог, как не мог и вернуться назад по тропке. И он отважно ступил на пахоту и зашагал, утопая по щиколотку в рыхлой земле и вздымая клубы пыли. Но теперь он держал перед глазами компас и, повинуясь ему, резал поле наискось.
Размышляя, он замешкался, и отряд почти настиг его. И краска на его щеках смогла бы соперничать с цветом зари, когда он услышал, как честит его первая пара — Шнурок и Петька, глотая поднятую им пыль и меся ногами пахоту. Напрягая все силы, Черныш ускорил шаги и вновь оторвался от ребят. И тогда он вдруг почувствовал угрызения совести и подумал, что зря назвал поход игрой в бирюльки.
Игрой тут, кажется, и не пахло. Во всяком случае, когда он пересек, наконец, пахоту, наткнулся на огромный валун и понял, как этот валун обозначен на плане, ему внезапно захотелось поцеловать желтый в прожилочках камень и запеть во все горло. Но камень все равно не понял бы его излияний, а во рту — увы! — все пересохло от пыли, так что петь было нельзя и рискованно. Неизвестно, что скажут ребята, которые растянулись жалкой цепочкой по серой зыби и тоже зевали, как полудохлые рыбы.
Скрип, скрип, скрип… То ли жалуется новое ведро, то ли радуется, что начинает жизнь не на заурядном коромысле, а в серьезном походе и предназначено для походной пищи, а не для обыкновенной воды. Однообразен, правда, разговор, да и голос у дужки скрипуч. Однако нести ведро поинтереснее, чем Игорев деревянный ящик с Соколом и Горлинкой или увесистые тючки палаток, доставшиеся Петьке и Шнурку. К тому же лямки рюкзака плотно прилегают к плечам, и поначалу даже солидная его тяжесть как-то приятна.
Удивительная штука — шагать прямо на багряный небесный пожар! За свои пятнадцать лет Сергей первый раз встретил лицом к лицу дивный летний рассвет. И грудь его с небывалой жадностью дышала степным привольем, а крутые ноздри раздувались, ловя пряные запахи неведомых трав и цветов, щедро умытых росой. И все было бы великолепно, и настроение могло быть просто радужным, не сотвори он вчера этой глупости…
Как ни сложно было, а все же Сергей с помощью Игоря и Петьки снабжал Леньку горячей пищей. Мальчишка так бурно радовался старшим друзьям, что Сергей краснел от неловкости. За едой у Леньки рождались причудливые вопросы. То его волновало, чей танк сильнее — наша «тридцатьчетверка» или фашистский «Тигр», то вдруг он спрашивал:
— А какая, Сережа, это тысяча, которая после триллиона?
В суете вчерашних сборов Сергей забыл про мальчика, а когда перед линейкой вспомнил, ему стало нехорошо. Ленька обязательно пригонит стадо к границе и будет ждать их… Не беда, конечно, если денек-другой он останется без горячего обеда, но плохо, что веру в друзей потеряет…
Рискуя нарваться на неприятности, Сергей вместе с Игорем подольстился к Лизавете и добыл из остатков ужина макароны, пару котлет, белого хлеба. Потом крупно написал на тетрадном листке: «Леня! Два дня не приходи, нас не будет. Оставляем тебе покушать. Твои друзья».
Они благополучно проскочили через границу и добежали до Ленькиной полянки за Суслиным бугром. Накрыв банку от муравьев, они спрятали ее под кустом. Пришпиленную записку было видно с любой стороны. В лагере их не искали. Но Петька вместо одобрения постучал по лбу Сергея.
— Дураки! За ночь макароны вместе с котлетами так прокиснут, что аж завоняются!.. Хорошо, если Ленька выкинет, а не то пронесет его, как паршивого поросенка… Нечего было жадничать, отнес бы ему банку консервов из сухого пайка. У меня мог взять…
Петька, конечно, знающий и сообразительный человек. Но подозревать друга в жадности не имел права. Сергей и двух банок не пожалел бы, но поди знай все! Даже Игорь и то не подсказал!
— С Игоря чего взять! — засмеялся Петька. — Он привык зверинец кормить, а для его живности и прокисшие макароны вполне роскошная пища! Ладно, Серега, не дрейфь… Ленька не дурнее нас, понюхает и выбросит. Не отравится…
Легко сказать: не дрейфь! В Ленькиной смышлености Сергей не сомневался. Но, доверяя друзьям, мальчишка вполне мог съесть макароны с котлетами. Предпринять что-нибудь сейчас Сергей никак не мог, а воображение услужливо рисовало ему, как Ленька страдает от мучительных резей в желудке… Сергей даже свой живот потрогал, словно и у него появились колики. Впрочем, бурчало в животе по-настоящему. И неудивительно, потому что кушать хотелось все сильнее… Думает Вадим что-нибудь насчет завтрака или нет?
Солнце припекало уже основательно. Футболка под лямками и на спине промокла от пота. И рюкзак изрядно натер плечи. Сергей перехватил ведро в другую руку и сглотнул набежавшую кислую слюну. Жаль, термос в рюкзаке… Привязать бы его к поясу… А в общем, терпи, Серега! Зойка идет рядом — и как ни в чем не бывало. Ее круглое лицо в беленькой косынке зарей светится, вроде и не было двух километров по пахоте…
Пятиминутный привал у валуна весь ушел, пока почистились, землю из обуви вытряхнули, напились. Шнурок и Петька наперебой позорили Черныша. А он и не моргнул.
— А это видели, темные вы люди? — важно сказал он, показывая обоим компас и планшет.
Потом отвернулся, вынул из кармана свою скакалку и попрыгал. Железные у него ноги, что ли?
Сергей благоразумно воздержался от обвинений. Во-первых, есть среди них и послабее. Тот же Павлик или, скажем, Таня. Однако не скандалят. Во-вторых, какой еще ему отрезок маршрута достанется. Сергей не обольщался своими пятерками по географии. От одного взгляда на топографическую карту его кинуло в дрожь. Можно опозориться еще хлеще, чем с пшеницей. Черныш-то молодец! Вон у него спина какая уверенная! Маячит впереди, видно только, как сверяется с планом. Наверное, он уже водил когда-то отряд по карте…
А Вадим на привале посмеивался и сейчас идет себе в паре с Таней, вроде его ничего не касается, ничего не беспокоит. И все помалкивают, никому не охота высовываться с трусливым вопросом… Ладно, на выдержку так на выдержку. Терпеть еще можно…
Черныш сдал командование у небольшой рощицы, окружавшей домик путевого обходчика возле железнодорожного полотна. Вадим отметил на карте две ошибки Черныша и сказал, что из-за них отряд опоздал на первом этапе. Поэтому полуторачасовой привал на завтрак и отдых сокращается до часа.
Зойка вызвалась побыстрее приготовить завтрак. Петька тоже не прочь был кашеварить. Но услуги добровольцев были отвергнуты. Список кашеваров открывали фамилии Тани и Шнурка.
— Сготовь что-нибудь путящее, товарищ музыкальная интеллигенция, — сказал Шнурок напарнице. — Тебе что раньше надо — воды принести или костер разжечь?
Но и тут никакой анархии Вадим не допустил. Получая сухой паек, он отказался от колбасы, сыра и прочих готовых продуктов, а взял консервы, картошку, растительное масло, крупу, сахар, лук и тому подобное. Меню было заранее расписано, и Таня, запинаясь, прочла вслух:
— Каша пшенная с говяжьей тушенкой и чай с галетами…
И пролепетала, не осмеливаясь поднять глаза на Вадима:
— Все варить? А где?.. На чем?.. А если я не сумею?
— Не бойся, Таня, я помогу… — успокоила подругу Зойка.
— Нет! — резко оборвал Вадим, вынимая из своего рюкзака чайник. — Никакой помощи! Подсобник ей дан, продукты я отмерю, топливо обеспечивается. Сергей, Павлик, Черныш, хворост для первого костра за вами. В походе как в бою! За спину других трусы прячутся. Не сварит Таня, пойдем голодными до обеденного привала. Скидок не будет!
Шнурок как ошпаренный ринулся за водой. Вадим резал хлеб на порции. Черныш поскреб затылок и, верный себе, возглавил собирателей топлива:
— Братцы, дело — табак! Вадим, как я погляжу, не шутит, а на пианистку надежда плоха. Затягивайте пояса…
Куча сушняка соответствовала размерам аппетита. Шнурок, суетясь, обкладывал ведро и чайник хворостом. Петька позеленел.
— Ты что, лунатик? Не видел, как варят на костре?
— Как умею, так и делаю! — огрызнулся Шнурок.
Петька с топором скрылся в чаще. Вадим сделал вид, что не замечает принесенных им приспособлений. Петька забил по обе стороны костра рогатульки, положил на них толстую палку, на нее подвесил ведро и чайник.
— Запаливай! — буркнул он.
Издалека донесся нарастающий гул поезда. На новеньких вагонах мелькали таблички «Свердловск-Новороссийск».
— Уральцы на юг спешат, к морю! — негромко сказал Вадим, глядя вслед: может, стоило все-таки махнуть с товарищами в Крым? Он сидел под осинкой, на земле, обхватив руками колени; резные тени листьев шалили на его задумчивом лице. За спиной, у костра, слышались возня, сердитый шепот… Нет, пожалуй, этим юнцам он нужнее, чем друзьям-студентам… А в лагере его встретит Лариса… Лицо у него приметно потеплело…
Глаза у Тани стали кроличьими. Зойка объяснила, что дым от сушняка очень едкий. Пряча лицо, Таня накладывала в крышки котелков кашу с мясом. Петька в ожидании очереди поднял возле костра изуродованную консервную банку, повертел презрительно перед носом Шнурка и зашвырнул. Сергей от нетерпения обжегся и ужасно сморщился. Черныш подул, попробовал кашу, выплюнул, старательно выбрал ложкой волокнистое мясо, потом аккуратно вывалил свою порцию на траву.
Ребята жевали хлеб и галеты, запивая чаем из кружек. Один Вадим терпеливо съел свою порцию, сказал: «Спасибо кашеварам» — и тоже налил чаю. Таня закаменела с ложкой в руке, роняя слезы в свой котелок. Отправляясь мыть посуду мимо девяти желтых кучек полусырого пшена, Черныш сказал:
— Радуйся, смотритель зверинца! Ха-арошая пожива твоим возлюбленным птицам… Не подохнут они от пересоленного?
Павлик тоже сказал что-то обидное, а Шнурок выругался сквозь зубы. Игорь тайком поглядывал на Таню. Выросший без матери у деда-бакенщика, воспитанный отцом на основе полной самостоятельности, он не оправдывал ее беспомощности. В жизни всякое бывает, и человек, кем бы он ни был, должен уметь обслуживать себя. Будь у него сестра, он бы ее всему научил. И все же ему было жалко девушку. Но он не решился ни высказать, ни выразить ей как-то свое сочувствие.
На втором этапе командовала Люда. Степь лишь издали казалась ровной, на самом деле была изрезана крутыми и извилистыми оврагами. Люда долго петляла, пока вывела отряд к водопою в устье вроде бы знакомой зеленокудрой балки. Только по планшету Сергей понял, как далеко они уже ушли от своей Вишневой.
Тут Вадим дал задание: к следующему привалу каждому найти и определить по девять однолетних растений, кустарников и деревьев. А полезных, пригодных в пищу растений нарвать побольше. Сергей безнадежно махнул рукой. Это было для него непосильным делом.
— Да это нестрашно, Сережа, — убеждала Зойка, — знакомых растений много. Присмотрись!
Вадим сказал, где будет ждать отряд, и пошел вдоль северного обрывистого берега. Черныш сощурился ему в спину.
— Гля, братцы, на наших глазах гибнут лучшие люди. Я было совсем уже поверил, что Вадим — человек. А на поверку что мы видим? Неистребим дух педагогики!.. Ну скажите, на черта мне вся эта ботаника? В школе мы ее уже спихнули, а в жизни меня один-разъединственный сорт травы волнует, которым футбольные поля засевают…
Игорь, бледнея, сказал:
— Умный ты парень, Черныш, а на поверку — дурак дураком! — и скрылся в кустарнике.
Черныш оглянулся, ища у товарищей поддержки, потом припустил за Игорем. Ребята разбрелись по теклине и по склонам балки. Ушла и Зойка. Сергей невольно отстал. Кусты, деревья и травы сливались в глазах во что-то разнозеленое. Он чувствовал себя оглушенным, пока не увидел на разлапистом и кривом деревце сморщенный желудь в шапочке…
Дубок! Осчастливленный знакомцем, Сергей даже погладил теплую шершавую кору. Щуплый желудь, как талисман, вернул ему зрение и память, и он узнал тополь, клен, потом наткнулся на тальник. А еще дальше увидел дикую яблоньку, усыпанную крупной завязью. На всякий случай Сергей набил котелок зелеными яблочками, может, хоть для компота пригодятся…
Он сам себе не поверил, когда разложил свою добычу на земле перед Вадимом, сидевшим на пеньке. Одиннадцать видов — это еще куда ни шло. Зойка чуть-чуть не добрала до нормы. Сергею досадно стало, когда она раскладывала свои трофеи. Подумать, проворонил желтую и белую акацию, ясень, ромашку, клевер, сиреневые колокольчики! Кучку листьев лебеды Зойка положила отдельно, сказав, что ее хорошо добавлять в суп. Петька перевыполнил задание, а Зойкину лебеду накрыл охапкой щавеля.
Никто не удивился, что Игорь принес одних злаковых полтора десятка, не считая прочих травянистых и древовидных пород. Для борща он припас дикий чеснок, для компота набрал терна, груши-леснушки, ягод шиповника. Но когда вслед за Игорем предъявил тридцать пять видов Черныш, все ахнули.
— Да, это знатоки, — уважительно сказал Вадим. — Иду к вам в ученики по степной флоре.
Черныш потупил желтые плутоватые глаза.
— Нет, Вадим, меня увольте от такой чести. Я сам лишь скромный ученик нашего профессора…
Сергей по-своему оценил находчивость Черныша. Больше он не глазел бесцельно по сторонам, а то и дело срывал травки, подавая Игорю. Тот называл их, показывал приметы овсюга, донника, вереска, полыни белой, черной, голубой.
Игорь первым заметил отпечаток протектора шины. Сначала след был как будто одиночный, но дальше, на солонце, рядом с первым обнаружился второй след, послабее. Игорь сказал, что тут определенно проезжал мотоцикл с коляской. Сергей вспомнил, что Вадим на полдня уезжал на своем «Танкисте». Друзья переглянулись. Стало ясно, как готовился маршрут похода.
Следопыты догнали товарищей перед огромным рвом шириной метра два с лишним. На дне рва журчала бурая вода. Кем и для чего была вырыта эта гигантская кривая траншея, трудно было решить. Шнурок опять расшумелся, что Люда неправильно привела их сюда, где нет никакого перехода. Однако на планшете ров был нанесен, и где-то справа, должно быть, далеко отсюда, крестиком помечен мост.
Следующим должен был вести отряд Игорь. Он долго рассматривал планшет. Потом о чем-то задумался. Он знал, что недалеко от их маршрута есть древняя скульптура — знаменитая каменная баба. Древний скульптор вытесал это грубое подобие человека. Тысячелетия прошли, но время пощадило, оставило в целости и грузную фигуру, и мрачно-мудрое лицо, настороженно глядящее на запад. Словно знала она, что за спиной у нее, за восточной грядой холмов, могучей и надежной защитой течет Волга.
Не раз снилось Игорю это загадочное каменное лицо, немой свидетель бурной истории приволжских степей. И ему очень хотелось показать каменную бабу товарищам. Но курган был километра на два в сторону от маршрута, а солнце грозило испепелить все живое. И хотя он командовал четвертым этапом, но двинуть отряд налево не решался и вздрогнул, когда Вадим сказал за его спиной:
— Принимай решение, командир! Прямо или налево?
— По плану прямо… — кисло сказал Игорь, показывая планшет.
— План не догма, а руководство к действию, — насмешливо сказал Вадим. — Когда нужно, можно и в план внести поправку. Но лучше не навязывать другим решение. Глас народа — глас божий. Кто жаждет свидания с древней красавицей, становись ошую! Равнодушные — одесную!
Проезжая на «Танкисте» к Лавлинке, Вадим не разглядел достопримечательности на вершине кургана. А ведь в жизни ничего не повторяется. За четверть века он многое видел, но столь седую древность не встречал. Из уважения к толще веков он невольно сказал по-древнеславянски «ошую» вместо «налево». Жалко упустить случай. А так как ребята с непривычки и от зноя сморились, он нарочно переложил решение на их плечи, но сделал ударение на слове «равнодушные»: никто не захочет повесить на себя такой ярлык.
Через минуту Вадим понял, что, судя только по себе, учитель легко впадает в ошибку. Черныш первый без колебаний стал по правую руку. За ним тотчас последовал Шнурок. Люду нисколько не интересовала скифская скульптура, но она прошла бы не два, а пять километров, лишь бы насолить неуязвимому Чернышу. Петька по тону вожатого догадался, что Вадим — «за», и присоединился к Игорю и Люде.
Зойка не колебалась ни секунды. Когда-нибудь она расскажет до всего любопытным первоклашкам, что каменный идол тысячи лет сторожит курган. И Сергей не возражал бы взглянуть на редкостную бабу, если бы ее доставили сюда, но тащиться добровольно черт-те куда, когда футболка насквозь пропотела, а рюкзак стал почему-то втрое тяжелее, — нет, на это он не согласен. И он двинулся к Чернышу, удивляясь, что Павлик идет к Игорю. А Павлик, еле унимая дрожь в ногах, высоко поднял голову, гордясь своим мужественным решением.
— Та-ак, — несколько растерянно протянул Вадим, глядя на две половинки отряда, — ровненько разделились. Ну а мой голос принимается в расчет?
— Да!.. Конечно!.. Принимается!..
— Нет, не принимается!
Сторонники Игоря кричали хором, а Черныш выкрикнул один, и тогда Вадим взял планшет и двумя карандашными рисками узаконил в маршруте зигзаг в честь древней красавицы…
На рассвете, шагая навстречу лениво выползавшему на небо светилу, Сергей думал о нем с умилением. Солнце хотя и было очень красным и очень важным, однако казалось добродушным и ласковым. Но, поднимаясь по небесной лестнице, оно сбросило с себя маску. Должно быть, солнце не позавтракало, потому что с аппетитом накинулось на тень Сергея, и бедная тень жалобно съеживалась, пока не исчезла совсем. Потом коварное светило принялось и за Сергея. Изнемогая, он оплакивал собственную тень ручьями пота. И ему было не до разговоров.
Впрочем, он был не единственной жертвой солнечного коварства. Десять человек, лишенные теней, понуро и молча брели к кургану, орошая полынь жаркими каплями пота. А расплавленный воздух жидко струился и радужно переливался над степью, и невозможно было представить себе, что в это самое время где-то над землей дуют холодные стылые ветры…
Глубокий глинистый овражек преградил путь к подножью холма, а когда они обогнули препятствие, палатка возникла, как мираж. Но заплаты на пятнистой парусине были вполне натуральными. У таких добрых латок и хозяева должны были найтись подходящие. И никто из отряда Вадима уже не удивился грязным майкам и закатанным по колено штанам, копошившимся на кургане.
— Братцы, да ведь это кладоискатели! — осенило Черныша и, не спрашивая разрешения, он вдруг вприпрыжку понесся наверх.
«Вот магическая сила у слова “клад”!» — усмехнулся Вадим, очень довольный, что расправились у всех усталые плечи и живым огоньком заблестели глаза, а ноги, переступавшие пять минут назад совсем старчески, наперегонки одолевают подъем.
Западный бок кургана опоясывала узкая траншея. Примерно посередине ее была обширная, метра три в поперечнике, яма, обрамленная кучами красноватого грунта. Четверо парней заступами выдавали землю из шурфа, а еще двое маленькими лопаточками осторожно и тщательно крошили твердые комья. Сбоку на холстине лежали какие-то черепки, зубы, кости.
Когда Вадим приблизился к шурфу, пятеро кладоискателей, бросив работу, плотной стенкой охраняли добычу, а шестой в позе боксера-тяжеловеса угрюмо говорил Чернышу и Петьке, возглавлявшим отряд:
— Уходите, лапать не дадим… Ты подолби сначала землю, покидай, а потом будешь хватать!
— Да на черта мне твои грязные черепки! — горячился Черныш. — Ты толком скажи, чего вы тут роетесь, что ищете?
— Такого добра на любой свалке навалом! — презрительно поддакнул Петька.
— Ну и проваливайте на свалку! А нам некогда лекции читать!
Кладоискателей не испугало численное превосходство пришельцев. Они были полны решимости дать отпор, и недружелюбные переговоры грозили вылиться в заурядную драку. Вмешательство Вадима охладило воинственный пыл обеих сторон.
Пока младший кладоискатель бегал в палатку за своим руководителем, Игорь привел товарищей к творению древнего скульптора. Память далеких прародичей требовала сосредоточенного молчания. Но несознательный Шнурок с ходу зачем-то пощупал тупой каменный нос и захихикал:
— Ну и рожа, ги-ги-ги! Никакая это не баба, ги-ги-ги, а самый настоящий дед!
У Игоря зачесалась рука, а на щеках проступили недобрые плиты румянца. Он понимал, что кулаками невежду не просветишь, но не удержался и отпихнул плечом Шнурка, чтобы хоть не заслонял другим. А Зойка в таких случаях не признавала мягкую деликатность.
— Сам ты рожа! — возмутилась она. — Хоть бы подумал, дурак, чем люди эту глыбу обрабатывали! Можно сказать, голыми руками или камнем…
— Нет, Зойка, у них уже железо было, — возразил Сергей. — Но, конечно, орудия примитивнейшие, а этот серый камень, пожалуй, покрепче гранита.
— А что, братцы, ежели бы оживить эту образину да станцевать с ней твист! — воскликнул Черныш, потирая руки. — Вот это был бы номер! Зрители визжат и падают от восторга!
— Как раз по тебе партнерша! — невинно обронила Люда и счастливо улыбнулась краске на лице Черныша: наконец-то она подколола этого толстокожего!
Ребята вереницей опускались к траншее, когда Таня задумчиво сказала:
— Поразительно: глаза незрячие, без зрачков, а смотрит она в самую душу. Даже страшно немного… Правда, Игорь?
— Да, жутко, — согласился Игорь. — Это как иногда на фотографиях. Отойдешь в угол, а глаза с карточки так и следят за тобой…
Молодой, с облупленным носом, легкий на ногу руководитель кладоискателей в отличие от своей хмурой бригады оказался на редкость общительным человеком.
— Вы, хлопцы, совсем остервенели! — выговорил он своим и повернулся к гостям. — Однако не гневайтесь. С этой дороги наши работы отлично видны, и дня не проходит, чтоб нас не осаждал досужий народ…
Над словом «кладоискатели» он звонко расхохотался.
— И вы обманулись! Ну, это всеобщее заблуждение. Археологов всегда принимают за их злейших врагов — кладоискателей. Вы знаете, как у нас начиналось? Повел я учеников на экскурсию. Спросы, расспросы, что за курганы, откуда взялись. Вдруг находим глиняный черепок. Говорю: это доисторическая посуда. У всех глаза — по блюдцу. В тот же день археологический кружок разбух до сотни человек… — он сощурился, вспоминая лихое начало. — Им же наяву мерещились богатые клады, драгоценное оружие, диковинная посуда, утварь… Требуют: давайте копать самый большой курган. А мне еще лучше. Эти мои неофиты целую неделю не покладали рук. А я одного боялся: неудачи, и она нас постигла… — на подвижное лицо учителя набежала тень. — Видите ли, за тысячи лет ряд курганов основательно перерыли хищники-кладоискатели и грызуны, ну там, суслики, сурки, хомяки, кроты. И мы попали, как ни досадно, именно на разрушенный курган… Кладоискателей как ветром сдуло, а мой кружок с тех пор состоит из пятерых стойких ребят. Зато кое-что мы добыли, скажу я вам…
Учитель спрыгнул в шурф и показал гостям вскрытую на глубине более трех метров могилу. У восточной стенки была узкая ступенька, а под западной стенкой — подбой-катакомба, прежде закрытая колышками. Сейчас гнилое дерево было удалено, и взорам гостей представились два скелета. Они лежали на спине с подогнутыми вверх коленями: мужчина — справа, женщина — слева. Череп женщины был проломлен каким-то тупым орудием: она должна была сопровождать своего повелителя и в загробном мире.
— Вот эти зубы травоядных животных украшали шею покойницы, — сказал, вернувшись к холстине, учитель. — Кости молодого барашка — остаток «загробной пищи». Черепки, как видите, из красной хорошо обожженной глины… Идемте в палатку, полюбуетесь моей коллекций.
Он брал в руки глиняную жаровню на крестообразной подставке и с восторгом живописал, где, как и когда она была найдена. Потом вертел перед глазами ребят боковинкой глиняной чаши и с жаром утверждал, что на ней нарисованы ветки и листья. Зевая, Шнурок шепнул Чернышу:
— Чокнутый он, что ли?
Черныш сам украдкой зевал в ладонь, но сделал строгие глаза.
— Балда! Науку не уважаешь!
Петька взвесил на руке каменные нож и наконечник копья.
— Слабовато у древних было с техникой. Даже в знатных могилах — одни черепушки да камни. Я бы у них в первых мастерах ходил!
Не замечая скуки на лицах гостей, учитель демонстрировал склеенные сосуды, макет и разрез кургана, рельефную карту округи с бугорками разведанных курганов. Зойка незаметно накинула на себя ожерелье из шлифованных и крупных желтоватых зубов и, прихорашиваясь, вдруг озадачила учителя:
— Скажите, а купить у вас эту снизку нельзя?
— То есть как это купить? — пролепетал оскорбленный в лучших чувствах археолог. — Разве это предмет купли-продажи? Это достояние исторической науки…
— Ой как жалко! — откровенно вздохнула Зойка и нехотя вернула достояние науки. — Прошлась бы я в этих бусах по проспекту — у всех бы модниц коленки задрожали…
Вадим беззвучно хохотал за спиной учителя. Ах, Зойка, скромная девочка Зойка! И ты мечтаешь перещеголять всех! Но стоило бы подарить милой девчонке в ситцевом сарафанчике диковинные первобытные бусы. Пусть бы лопнули от зависти расфуфыренные франтихи! Пусть бы заставили начальствующих мужей рвать телефоны в «Ювелирторге»!
Но пора было спасать положение. Вадим поблагодарил за беседу и велел Игорю выводить отряд на прежний маршрут, а сам остался на пять минут с коллегой. Надеясь рассеять тягостное впечатление, он спросил о практическом значении этих раскопок. Серьезный вопрос вернул учителю словоохотливость.
— Видите ли, в исторической традиции господствовало мнение, что племена катакомбной культуры 3500–4000 лет назад жили только за Доном. Работы профессора Синицына, других археологов и мои скромные раскопки убедительно опровергают это. И в правобережье Волги, и в Заволжье уже найдены захоронения этих племен…
— Простите, я что-то не пойму. Ваша экспедиция, безусловно, выходит за рамки обычного школьного кружка. Это что же, профессионально?
Учитель смущенно отер платком вспотевший лоб и, видимо, болевший облупленный нос.
— Если по секрету, как коллеге, могу поделиться: подал в аспирантуру. И эти мои находки — материал для будущей диссертации…
— Та-ак, а учительство, значит, побоку?
— Дураков нет, три года отмучился — хватит. Нервы мои для этих иродов не годятся даже здесь, не говоря уже о классе. Вроде бы лучшие ребята остались, а ведь чуть не сцепились с вашими. А вчера сижу тут, клею, вдруг слышу крик отчаянный. Бегу — и что вы думаете? В кровь побились лопатами. С ними и в тюрьму угодишь… А из-за чего? На той неделе нашли первый зуб. Так вот — кто первый нашел?!
Забывшись, Вадим резко встал и натянул головой брезент, пошатнув всю палатку. Он нагнулся и вышел, но спросил, держась за полог:
— Долго пробудете здесь? Если не начнете взимать плату, приведем на экскурсию весь лагерь.
— До конца месяца не уйдем, — сказал кандидат в аспиранты. — В июле ребята просят передышку. А в августе хочу успеть раскопать курган № 6…
Догоняя отряд, Вадим хлестал себя по ноге прутом краснотала.
«Откровенный тип… Он умный, а прочие — дураки! Его учили, рассчитывали на него, ироды ему кайлом древности добывают… А он понюхал — и в кусты… Послаще кусок захотел! Нервы, видите ли, слабые! Ах, сволочь! Хоть бы не ссылался на это, хоть бы для приличия сослался на любовь к науке… Ну-ну, ройся в могилах, гробокопатель ученый…»