Шофера четырех грузовиков накурились всласть, пока Федосей Куприянович дважды обходил строй на пристани.
— Вот человек! — кипятился Черныш. — Кепка в арифметику, а глазами сосчитать не может, каждую голову щупает!
Он оказался в кузове первым. Последним грузно перевалился через борт Коля Бледный, говоря:
— Эх, жаль уезжать от воды!
— А ты и плавать умеешь, Синьор Помидор? — изумился Павлик.
— Его жир на воде держит, — убежденно сказал Костя-горнист. — Мы по физике проходили: жир легче воды.
Крепкий тычок покарал Костю за излишние познания в физике.
— Сам ты легче воды, потому что умишко у тебя во! — Коля на ногте мизинца отмерил величину Костиного ума. — Река есть — рыба есть, рыба есть — уха есть…
— А ты уху больше котлет любишь? — спросил Черныш.
— Варить люблю, — вздохнул Коля. — Зря захватил и перчик, и лаврушку, и гвоздику… Букет запахов!
— Да, без речки плохо, — согласился Черныш. — Ну, если там и поля футбольного нету, меня не удержат. А как ты тренируешься. Ворона? В бочку с водой сигаешь?
— Я тебя за спортсмена считала, а ты весь на языке! — презрительно отозвалась Люда. — Зачем тебя в спортшколе держат? Тренировка — это комплекс. Мне тренер на месяц расписала программу по легкой атлетике. А главное — режим, — она покосилась на унылую физиономию Черныша. — Не горюй. И поле в лагере есть, и спортгородок законный.
— А книги? — заволновался Сергей.
— Книг что-то мало. В прошлом году один шкафчик был, и то все старье, — сказала Люда. — Да они и не нужны сейчас, даже вредны, летом спорт нужен, воздух…
Сергею уже надоел этот рефрен насчет спорта. Милое дело, если даже почитать нечего. Зойка тоже огорчилась. Зимой у нее не хватало времени на книги, и она очень надеялась на лагерь.
Их грузовик катился во главе колонны по пыльному грейдеру, рассекавшему выгоревшую равнину. За железнодорожным переездом потянулось зеленое поле, а потом дорога снова заюлила по серой безжизненной степи. У горизонта два конных пастуха гнали стадо мимо подножья высокого холма. Однообразный пейзаж быстро утомил недоспавшего Сергея, у которого вдобавок текло из носу, хоть выжимай платок: надуло все-таки ночью из окна.
— Вот пустыня так пустыня! — подосадовал он. — То хоть пшеничка зеленела, а то вовсе ничего.
Игорь засмеялся, поправляя на коленях клетку с голубями.
— Где ты пшеницу увидел? Это озимка была, рожь…
— Все едино — хлеб! — упрямился Сергей. — Не экзамен по ботанике…
Он покраснел, сознавая свое невежество и вспоминая пятерки по биологии. А что запомнишь по учебнику? Однажды приносили на урок тощие снопики колосовых, так ему и подержать не дали. Игорь, наверно, и в поле был. Ему хорошо насмешничать…
— Эх, Серега, Серега, сравнил степь с пустыней! — от души пожалел Игорь слепоту товарища. — У нас уйма растений и животных.
Сергей в самом деле не различал ничего в монотонной серозеленой окраске, кроме бурых комочков, перебегавших дорогу. Игорь со странной усмешкой сказал:
— Суслики глупые — ужас! К норке бежит со всех ног, а у норки станет обязательно на секунду столбиком — и нырь вниз.
Про сусликов Сергей слышал много, но вблизи никогда не видел и подивился, когда Игорь обещал принести живого. Машина свернула вправо и запрыгала на ухабах проселка. Курчавый Саша захныкал, прося пить. Зойка забеспокоилась: далеко еще? Все закрутили головами. Но только тогда, когда машина ринулась по проселку вниз, из блекло-голубой небесной пустоты вылетела, стремительно вырастая, синяя арка с тремя флажками. На столбах арки огромные красные буквы складывались сверху вниз в традиционное приветствие.
— Мы-то пожаловали, — сказал, прочитав, Черныш. — А добро ли будет в этой Вишневой балке?
Из ворот выбежала куча ребят, галдевших как оглашенные. Машина развернулась бортом к сторожевому грибку. Люда вскочила на борт и, балансируя, легко прыгнула на песок. Ее приветствовали возгласами: «Людмилка! Воронина! Председатель!»
Сергей, спрыгнув, столкнулся с длинным, как вьюн, пареньком в тюбетейке на белесой косматой голове.
— Я — Шнурок! — ткнул он себя пальцем в грудь, как папуасы в книге Миклухо-Маклая, потом указал через плечо:
— Он — Гуляй-Беда. Ты кто? — и больно ткнул Сергея.
— Давай без рук, папуас! — обозлился Сергей и, памятливый на лица, сразу узнал в Гуляй-Беде гривастого музыканта, который так рвался на выпускной вечер; в красивом смуглом горбоносом лице Гуляй-Беды было что-то цыганское. — А где твоя мандолина?
Но разговор о мандолине не состоялся. «Золотой теленок» Черныша грохнулся на землю.
— Что надо?
— Команду подбираем, — выпятил Шнурок узкую грудь. — Трех футболистов ищем!
— Позвольте представиться, — шутовски раскланялся Черныш. — Известный центр нападения.
— Центр нападения? — расплылся Шнурок. — Ура! Люкс!
— Как вы сказали, сссэр? — по-змеиному прошипел Черныш. — Ду ю спик инглиш? Же ве зо ля мезон?
На лбу Шнурка вспухли морщины. Он оглянулся на товарища, растерянно отступил, поджимая губы.
— Чего умничаешь? По-русски не можешь?
— Балда! — сплюнул Черныш. — Иностранных языков не знает, а говорит «люкс»! Чтоб не слыхал я больше, уяснил?!
И видом, и тоном Черныш открыто претендовал на главную роль. Длиннорукий Гуляй-Беда оттолкнул Шнурка и с улыбочкой превосходства двинулся на претендента.
— Заткнись, холера!
Сергея поразили перстни на пальцах Гуляй-Беды, сжатых в кулаки. Он еще прикидывал, кто сильнее, а противники уже кружились, как боксеры на ринге. Зрители в предвкушении боя замкнули их широким кольцом.
— Ты что, в рыло захотел? — спросил Черныш.
— А ты чего ощерился, как голодный на колбасу? — заедался Гуляй-Беда.
Черныш вдруг склонил голову и, как бык, боднул противника в грудь. Не ожидавший такого удара Гуляй-Беда отлетел назад, но удержался на ногах и в следующую минуту съездил Чернышу по уху. Силы претендентов были примерно равны, и драка стала бы затяжной, если бы в стычку не вмешалась третья сила. На ринге появилась атлетическая фигура Коли Бледного. Его руки одновременно ухватили рубашки боксеров, и материя затрещала.
— Разойдись, а то стукну башками! — добродушно, но внушительно сказал он, и все притихли, а боксеры, опешив, опустили руки.
К месту происшествия, выскочив из кабины второго грузовика, спешила четвертая, еще более грозная сила. Коля ударил ладонью об ладонь, словно отряхивая пыль. Приезжие схватились за чемоданы. Гуляй-Беда прошипел что-то, но Коля пренебрежительно отмахнулся.
— Не успели приехать — и драка! — сказала Мария Ивановна, вынимая из сумочки блокнот. — Опять пионер Виктор Черныш. И Ковалев Сергей, и Бледный Николай… Запишем, поговорим… А сейчас марш регистрироваться и сдавать вещи!
Сергей не сомневался, что драка еще состоится. Но сам он драться не собирался. У него побаливали голова и прохудившийся нос, и ему хотелось укрыться от всех и спать, спать, спать… Пока он взвалил чемодан на плечо, Мария Ивановна уже вела ребят по песчаной с кирпичным бордюром дорожке к приземистому синему дому. Но Сергей не спешил, предвидя давку и сутолоку. И не ошибся.
На площадке шумели и теснились мальчишки и девчонки, стремясь сбыть с рук вещи. На пороге кабинета начальника лагеря по-хозяйски стояла худощавая женщина в коричневом платье прямого покроя с белой отделкой. Ее густые темные волосы были собраны в пышный узел. Она читала блокнот Марии Ивановны и из-под припухлых век строго изучала поставленного перед ней Черныша.
Двадцать один год назад, готовясь к первому своему уроку, Алевтина Сергеевна долго выбирала перед зеркалом подходящее выражение лица. Из стен института вместе с дипломом она вынесла твердую веру, что главное в учителе — это строгость плюс справедливость. Этой формуле соответствовало строгое очертание рта и сдвинутые, но не хмуро, брови.
У нее дрожали руки, когда директор впервые присутствовал на ее уроке. Звонок, возвестивший перемену, не избавил ее от мук, потому что она со страхом ждала оценки. Но директор куда-то ушел. Она сидела в школе до позднего вечера и провела ночь без сна, уверив себя, что директор уклоняется от разбора урока, щадя ее самолюбие. И она сказала себе, что если это так, то навсегда уйдет из школы. Но директор исповедовал ту же веру и сказал, что приятно удивлен зрелым подходом молодой учительницы к предмету и верной манерой держать учеников на должном расстоянии. Он не ограничился личной похвалой и на заседании педсовета поставил Алевтину Сергеевну в пример.
После этого она уже боялась сбиться с усвоенного тона и не позволяла себе менять выражение лица. Улыбалась она кончиками губ без участия лица и глаз. В громком смехе ей слышалось что-то деланное, легкомысленное, и никто не видел ее смеющейся. А через год Алевтина Сергеевна стала директором новой школы, и все могло быть хорошо, но на фронте погиб единственный друг, любивший и понимавший ее. Внешне она ничем не выдала своего горя, лишь голос ее стал еще суше.
Она до самозабвения любила свою школу и неохотно возвращалась в одинокую квартиру. Может быть, поэтому она не очень жаловала учителей, спешивших к семьям. В глубине души, никому не признаваясь в этом, она чувствовала себя обойденной. Но был день, когда она забыла об одиночестве. В этот день был опубликован указ о присвоении ей почетного звания. Она прочла его не один раз, ее поздравляли по телефону и лично. Это было приятно, и она благодарила за внимание. Ей хотелось захохотать во весь голос от счастья. Но она уже разучилась смеяться вслух. И это было грустно до слез…
Летом Алевтина Сергеевна обычно ездила на курорт. Но в этом году ей намекнули, чтобы она не рассчитывала на путевку. А потом в областном совете профсоюзов ее долго упрашивали, ссылались на ее опыт и знания. Сидеть без дела в городе ей не хотелось, и она согласилась поехать в пионерский лагерь.
Два дня в Вишневой балке испортили ей настроение. Началось с небольшого конфликта со старшей пионервожатой. Лариса Васильевна приехала раньше начальницы, заручилась согласием представителя обкома профсоюза и пригласила художника для оформления лагеря. Алевтина Сергеевна была недовольна, потому что большая работа художника требовала солидной оплаты, а денег на эти цели было мало. Обходя потом лагерь еще раз, она оценила выдумку, и было немного досадно, что не ей пришла в голову такая идея.
Вчера, принимая первую партию пионеров, Алевтина Сергеевна страшно устала. В школе у нее царил стройный и строгий порядок. Восемьсот семьдесят ребят, открывая парадную дверь, словно преображались, вдохнув воздух школы. И нарушения дисциплины были случайностью. Сюда же приехали какие-то непослушные неорганизованные дети, и весь день в лагере творилась невообразимая суматоха.
Алевтина Сергеевна отнесла это на счет плохого подбора педагогического персонала. Вожатыми ей прислали четырех совсем зеленых комсомолок из дошкольного педучилища, две воспитательницы работали в детских садах. Словом, у нее были основания для недовольства.
Ей не терпелось ввести в лагере нормальный распорядок, но для этого нужны были все дети. И она ждала машин с пристани, но не успела выйти к ним, как Мария Ивановна доложила обо всем и подала письменный отчет, добавив, что Черныша следует вернуть родителям, ибо он плохо влияет на детей.
Отчет был обстоятелен и не требовал дополнительных вопросов. Алевтине Сергеевне пришлась по душе серьезная, оперативная деловитость воспитательницы. Ее, пожалуй, стоило назначить в первый отряд, к самым старшим. Что касается этого Черныша, то он слишком весело поглядывал на взрослых, не оправдываясь и не запираясь.
— Ну, как будем решать, Черныш: домой поедем или останемся? — спросила Алевтина Сергеевна и вдруг почувствовала легкий прилив крови к щекам: это всегда было сигналом собственной ошибки. Не тот вопрос, не тот тон. Это было непростительно. Она уже не сомневалась, что самоуверенный до наглости кудлатый Черныш сейчас же сыграет на ее промахе. И потому недовольно посмотрела на Марию Ивановну. Не нужно было спешить с жалобой, все хорошо вовремя.
Черныш поднял чемодан и отступил на шаг.
— Одному ехать или провожатого дадите?
Ребята вокруг изумленно попятились. Рехнулся парень, что ли? Ведь путевка пропадет! А родители?! Да за это порки не миновать! Но Черныш победно и насмешливо сверкал желтыми глазами. В тупике была Алевтина Сергеевна.
Хорошо, что подоспела старшая вожатая. У нее было нежнобелое лицо, как будто она умывалась молоком, и тугой венок медно-рыжих кос вокруг головы. Сергей готов был поклясться, что никогда не видел более красивой девушки.
— Домой отправить никогда не поздно, — сказала Лариса Васильевна.
Мария Ивановна натянуто улыбнулась.
— Вам виднее, но я снимаю с себя ответственность за него…
— Ответственность — не платье, ее надевать и снимать нельзя, — возразила Лариса Васильевна. — Давайте оформлять, товарищи… Процедура длинная, а время позднее. Ребята есть хотят…
— А то нет! — буркнул Коля Бледный. — На машине все запасы растрясли!
Общий хохот сгладил напряжение. Алевтина Сергеевна добродушно взглянула на Колю Бледного, но ужаснулась его могучей фигуре и немедленно послала за поварихой. Старшая вожатая пропускала в кабинет мальчиков и девочек по очереди. Алевтина Сергеевна регистрировала путевки, записывала ребят в общий список, зачисляла в отряды. У медицинских весов священнодействовал Федосей Куприянович со старушкой-медсестрой.
Записанных и взвешенных счастливцев направляли по соседству, в камеру хранения. Во владениях тучной сестры-хозяйки чемоданы, вещмешки, рюкзаки, баулы и прочая пионерская тара ставились на стеллажи. Освободив руки, ребята рвались на волю, но сестра-хозяйка тоже составляла список и заставляла всех заучить номер чемодана. Потом ребята попадали в руки воспитателей и вожатых и тоскливо ждали, когда же все кончится.
Алевтина Сергеевна работала быстро и подгоняла своих помощников. Однако к часу дня прием еще не был закончен. И она приказала вести отряды на обед, обещав прислать остальных прямо в столовую. Ей очень хотелось побыть на обеде, но, когда она отпустила врача и медсестру, пришла счетовод с рапортичкой и нужно было пересчитать путевки, чтобы знать, сколько поставить на довольствие.
По пути в столовую Алевтина Сергеевна встретила лишь нескольких опоздавших. Обед уже кончился. Она распахнула дверь, вошла и словно споткнулась перед первым же столом. С минуту она смотрела на грязную посуду, на куски хлеба и сливовые косточки, потом покачала головой, тяжко вздохнула и проговорила в отчаянии:
— Ну что за дети такие на мою голову! Ни порядка, ни культуры!
Она помолчала и вдруг, стиснув кулак, пристукнула по столу и тихо сказала:
— Нет, так дело не пойдет!
Опомнившись, она окинула взглядом весь зал, неожиданно наткнулась на чью-то голову, склоненную над тарелкой, и тотчас повысила голос:
— Как фамилия? Ковалев? Из первого отряда? Ты что мямлишь?
Сергей не любил пререкаться со взрослыми и оборонялся только от несправедливых нападок мамы. Он не раз убеждался, что заспорить с учителем — значит нажить неприятности. Прав ты или неправ, все равно тебя сделают виноватым. И он счел за благо промолчать. А начальница была слишком удручена, чтобы придавать значение какому-то растяпе, неспособному поесть вместе со всеми. На ее зов из кухни выскочила молодая, но упитанная повариха в белом кокетливом колпаке на жиденьких волосах:
— Клава, убрать! И немедленно!
Повариха возразила, но Алевтина Сергеевна перебила ее:
— Без лишних слов, Клава! Извольте делать! А завтра с утра отряды начнут дежурить. Подобного безобразия я больше не допущу! Принцип самообслуживания…
Сергей, допивая компот, чихнул громко, с присвистом, аж всхлипнув от наслаждения. Алевтина Сергеевна обернулась.
— Ты еще здесь, Ковалев? Бегом в палату, тебе сказано! И покажись врачу, раз у тебя насморк…
Она брезгливо сдвинула грязную посуду на первом столе, вынесла тряпку и тщательно вытерла. Только тогда она села, оперлась подбородком о руку и задумалась, забыв о собственном обеде. Сегодня Алевтина Сергеевна еще отчетливее, чем вчера, представила, какую ношу приняла на свои плечи. Двести шесть путевок показались ей несравненно тяжелее двадцати семи классов ее школы.
Вопреки приказанию Сергей обогнул столовую и очутился на хозяйственном дворике. На фанерном щите, прибитом к электростолбу, два дюжих парня с великой натугой пилили дрова, а третий лихо взмахнул топором. Рисунок был выразителен и без подписи: «Площадка Пильщика Дров».
Под щитом стояли настоящие козлы, но парней не было. Плотная девушка в сером колпаке и таком же халате яростно дергала двуручную пилу, застрявшую в кривой осиновой дровине. Она откровенно обрадовалась Сергею.
— Вот молодец! Хоть один сознательный! Ну-ка, берись… Разве ж такие дрова под силу одной!
Она не дала Сергею вымолвить и словечка, но не выручить ее было невозможно. Пожав плечами, он взялся за ручку. Пила признала себя побежденной, и через минуту первое полено упало к его ноге.
— Во-о, видал! — засмеялась девушка. — Вдвоем-то играючись дело идет. Поехали дальше…
Она назвалась Лизаветой и пожелала познакомиться с добровольным помощником. Сергей с усмешкой заметил, что Лизавета — имя искаженное, а правильно будет Лиза или Елизавета. Но девушка надменно предложила ему не лезть с непрошеными советами.
— Имя мое, понятно тебе?! Ну я вот как хочу, так и зовусь!
После этого они молча сделали еще три реза. И тут на Сергея опять напал неудержимый чих. Лизавета потянулась за новой дровиной, но Сергей отряхнул брюки и, фальшиво насвистывая, двинулся к кустам, ограждавшим Площадку Пильщика Дров.
— Ты куда? — изумилась Лизавета. — Либо уже выдохся, слабачок?
Это граничило с оскорблением. Но Сергей сунул руки в карманы и ответил в пределах вежливости:
— Я не подряжался пилить все дрова в лагере.
Лизавета воинственно подбоченилась и выпустила такой словесный заряд, что у Сергея уши запылали:
— Ах ты, дармоед, лодырь, маменькин сынок! Значит, вы будете разгуливать, а я за всех пилить?!
По пятому пункту маминой инструкции никто не смел лишать ребенка заслуженного отдыха, и Сергей снова огрызнулся:
— Вам за это деньги платят — ну и работайте!
— Ах ты, паразит! Вот ты как себя понимаешь! — вне себя закричала Лизавета, но Сергей уже скрылся.
Он почувствовал себя прескверно, вспомнив, что отец просил его быть человеком. Надо было все же помочь Лизавете, хотя бы потому, что двуручной пилой в одиночку нельзя работать… И вообще девушке трудно… Вернуться бы сразу к козлам, а теперь ее зловредный язычок столько наговорил… Нет, у него тоже самолюбие есть!
Фанерные пикеты вдоль неглубокого, поросшего бурьяном рва черными буквами предупреждали: «Граница лагеря». Но голос благоразумия заснул в Сергее, и он перепрыгнул через ров. Пологий склон балки был выкошен, две небольших копны сена словно шептались друг с другом в тишине и уюте. Сергей натрусил между ними сена в тени и лег, заложив руки за голову.
Глядеть в небо — бездумно, бесцельно, никуда не спеша, ни о чем не тревожась, — было заветным его желанием. От сена тянуло чем-то сладким, душистым; он нашарил на стерне стебелек: острый горьковатый запах полыни тоже был приятен. Но избавиться от мыслей он не мог и, подумав, понял, что это вообще невозможно.
Лежа, он заново переживал первые впечатления от лагеря. Черныш и Коля Бледный пролезли в кабинет без очереди и его затащили. Он усмехнулся, вспомнив, как врач выкрикнул вес Синьора Помидора:
— Девяносто четыре килограмма! Феноменально! В пятнадцать лет такой вес. Прямо маленький Пантагрюэль!
В прошлом году Сергей взахлеб читал роман Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль», и доктор сразу вырос в его глазах. Сергею были сродни знатоки художественной литературы, а мама называла их людьми высокой культуры, жалуясь, что у нее лично хватает времени только на специальные журналы.
Пассажиров шестой каюты, кроме курчавого Саши и Сеньки-футболиста, зачислили в первый отряд. Костя тоже не дорос до такой чести, но старшая вожатая предпочла иметь горниста под рукой, в корпусе «А». Это старое деревянное здание против синего дома было разделено пополам. Крыльцо палаты мальчиков оживляло фасад, а вход в палату девочек был с тыльной стороны.
Глухую стену скрашивал фанерный щит с бравым горнистом в белой панаме и кирпичном галстуке. И новые обитатели пионерского лагеря имени молодогвардейцев прежде всего знакомились с Улицей Горниста.
Чистотой палата не уступала больничной, и, бронируя с Чернышом койки у окна, Сергей побоялся, что не сумеет завтра так красиво заправить постель. Черныш сказал, что этой чепухе в два счета можно научиться.
— Слыхал, как наша царевна Несмеяна на пушку меня брала? — ухмыльнулся он, выдавая очередное прозвище с легкостью фокусника, извлекающего из воздуха яйцо за яйцом. — Точно как в школе. Там тоже покричат насчет исключения и замолчат. Не очень-то им разрешают. А зря! С нашим братом, я тебе по-дружески говорю, не так надо: сказал — и отрезано!
Сергей засмеялся, припомнив сжатые губы Несмеяны.
— Не знаю, как у вас, — сказал он, — а в нашей школе целую четверть, день за днем, жуют за дисциплину. Наш класс самый худший, хулиганами честят, нарушителями, а в табелях у всех пятерки по поведению. Ну, ребята и смеются. Кого обманывают — понять не могу. И зачем оценка по поведению, если кроме пятерок ставить ничего нельзя? Надоело хуже горькой редьки… Ушел бы куда-нибудь, да мать не велит!
— А мне тренер! — поддакнул Черныш.
— Ты, кстати, откуда два языка знаешь?
— Мне, Серега, предстоит во многих странах побывать, — поделился Черныш сокровенной мечтой. — А что за спортсмен с переводчиком? Тьфу! Я и готовлюсь. По английскому я в классе первый, а французским по разговорнику овладеваю…
Новая столовая и снаружи, и внутри была образцово-показательной. Просторный светлый зал, натюрморты в красивых рамах, пять рядов квадратных зеленоватых столов с блестящими судочками. Сергей сравнил этот дворец чревоугодия со старенькими павильонами и понял, что столовой отведена почетная роль.
Мария Ивановна посадила отряд вдоль правой стены. Столы были уже накрыты. Из-за насморка и головной боли Сергею совсем не хотелось есть, и он лениво попробовал компот из голубой капроновой кружки, глядя, как Коля Бледный в два счета расправился с борщом, съел макароны с колбасой и взыскующе оглядел стол. Потом Коля побрел с тарелками к питательному окошку и загудел на весь зал:
— Гоните добавку! И побольше, а то я шум подниму!
Повариха погрозила половником, но добавку дала. Сергей с величайшим любопытством наблюдал, как Синьор Помидор уплетает второй обед. Это было редкое зрелище. Толстяк не гремел ложкой, не склонялся над тарелкой, а ел бесшумно, красиво, аккуратно. И хотя его ложка курсировала между тарелкой и ртом втрое быстрее, чем у других, он успевал поглощать хлеб ломоть за ломтем. И тарелка вдруг стыдливо обнажила донышко, словно умоляя скорее наполнить ее вновь.
Сергей готов был утверждать, что Синьор Помидор принимает пищу с быстротой и ритмичностью автомата. Но доказывать было некому. И сам Синьор Помидор вышел из-за стола мрачный, говоря:
— Мне тут не с руки сидеть. На ужин придем, я вперед пойду, поближе к питательному окошку…
Сладкая дремота властно одолевала Сергея. Никогда еще он не лежал на душистом сене под открытым небом и не замирал от блаженства, щурясь на небесный парусный флот. Потом глаза его закрылись, но он все равно улыбался, думая о славном толстяке, которого и обжорой не назовешь, потому что неприложима к нему обычная мерка.
В столовой Сергей поначалу обиделся на товарищей, не пожелавших подождать его, и даже припомнил мамино изречение: «Все друзья до первого милиционера». Но теперь он не жалел, потому что нигде не нашел бы такой тишины и покоя, как между этими копнешками сена.
В общем, он признал, что в лагере неплохо позаботились об этих удобствах. Кто-то остроумно придумал смешные и меткие названия улиц, и художник справился с заданием: рисунки его были забавны, а упитанные лица на щитах громче слов доказывали пользу добавок. Вот чем мама была бы от души довольна…
Пробуждение наступило оттого, что его больно ширнули в бок. Он поспешно отодвинул нос от стоптанного пыльного сапога. И, вскочив, оказался лицом к лицу с коренастым и черным дядькой в форменной тужурке с дубовыми листьями на зеленых петлицах. В руках у дядьки была дубинка, а за спиной двустволка. У копны держал на плече косу здоровенный детина, бронзовый до пояса. А еще дальше исподлобья смотрел на Сергея лохматый и замурзанный пацан в рваной рубашонке.
— Сено потравил, сволочь! Да за это!.. — намахнулся дядька дубиной.
— Но-но, поосторожней! — вскрикнул Сергей, отскочив в сторону.
— Рукам воли не давай, Захарыч! — пробасил косарь. — Сену-то ничего не сталось, разбросал маненько…
— А ты не суйся! — оборотился к нему дядька. — Твое дело — коси. Я тебе денщину плачу за полный день. А ты чего? Солнце еще где, а ты шлендаешь!
— Ладно, расходился! Тоже мне хаззяин-купец! — гаркнул, багровея, косарь. — Подумаешь, шишка на ровном месте — лесник Семенихин!
Он сплюнул и зашагал вдоль склона. Лесник подозвал пацана и влепил ему затрещину. Мальчишка боязливо прикрыл голову руками. Сергей смотрел на дикую сцену в каком-то столбняке.
— Тебе, щенку, было велено пасти и сено доглядать! А ну собери все до былки!
Мальчишка покорно сгреб сено. Не понимая сути происходящего, Сергей потихоньку пятился и дошел почти до рва. Лесник заметил его отступление, но не погнался, а как-то заискивающе улыбнулся и проговорил, словно извиняясь:
— Так ты, парнишечка, из лагеря?! А я-то думал — приблудный какой! Так что не ходи сюда больше, отнюдь. И товарищам перескажи…
Сергей повернулся и перескочил через ров.
— Ты отличаешься в нехорошую сторону, пионер Сергей Ковалев! В моем блокноте на тебя уже два замечания. По сведениям, ты отличник, но это не вяжется с моими наблюдениями. Будь добр, объясни свою отлучку. Но впредь знай, что ноги у меня не казенные. Искать я никого не буду…
Мария Ивановна удобно сидела на стуле и, похлопывая массивным блокнотом по ладони, говорила негромко, неторопливо, мелодично. На щеках ее играли ямочки, пунцовые губы округляли слова, но прозрачные голубые глаза смотрели недоверчиво. И Сергей слушал ее тираду и придумывал подходящую версию.
Спасаясь от лесника, Сергей припомнил, как искали Черныша на теплоходе. Но лагерь был тих и покоен. Монотонному стрекотанию кузнечиков звонко аккомпанировала с ветки дуплистой яблони желтобрюхая пичуга. И он успокоился и решил ознакомиться с местностью. Он спустился и запрыгал с камня на камень по теклине балки, радуясь неразборчивому говорку зеленоватого от осоки ручейка.
Северный склон Вишневой балки был крут и наг, крепостной стеной охраняя лагерь с тыла. А с юга пологий и сочный травяной ковер стелился по дну балки, зарываясь внизу в гущину кустарника и исполинской крапивы. Между деревьями виднелись павильоны, расписанные теремками, краснели деревянные шляпки грибков, белели беседки.
Мальчик и девочка с рюкзаками шагали на щите по Тропе Туристов навстречу Сергею. Потом он миновал дощатую стенку душа, примкнувшего к кирпичной бане, — и замер перед грязной вихрастой рожицей, в которую зловеще нацелилась черная стрела: «Переулок Позор Грязнулям». Непроизвольно Сергей глянул на руки и рассмеялся. Действует, черт возьми!
Левее и выше душа он заметил эстрадную «раковину» и ряды скамеек. Это была Площадь Зеленого Театра. В глубине раковины темнело пианино, но он поспешил удалиться, обойдя стороной оранжевый корпус «Б».
Сергей поднялся на возвышенность вдоль западного рва и порадовался. Футбольное поле с воротами и скамейками для болельщиков должно было удовлетворить известного центра нападения Черныша. А за скамейками располагался спортгородок. И весь этот физкультурный угол заманчиво именовался Площадкой Чемпионов.
После сна на свежем воздухе Сергей чувствовал себя бодрее. А прогулка рассеяла дурное настроение, навеянное мрачным лесником.
И он подошел к корпусу «А» в добром расположении духа, но тут выглядел неважно, пока не пришла ему спасительная мысль.
— Да я, Марь Иванна, дрова пилил, — позволил себе Сергей чуточку прилгнуть.
— Дрова пилил? Удивительное трудолюбие… Где ж ты пилил?
— Как где? На Площадке Пильщика Дров…
— Это, конечно, похвально. Но ведь после обеда тихий час!
— Вот этого я как раз и не знал, — невинно сказал Сергей. — Я в лагерях новичок…
Мария Ивановна вдруг вынула у него из волос не то травинку, не то щепочку, говоря:
— А где извалялся потом, измялся?
Разбуженный старшей вожатой Костя помешал дознанию, пробежав мимо и напевая: «Вставай! Вставай! Постели убирай!» И тотчас повторил этот напев горном. Черныш вылетел на крыльцо с жалобным стоном:
— Искупнуться бы!
— Никаких купаний, Виктор Черныш! — строго сказала Мария Ивановна.
— На это будет отведено специальное время. А сейчас двадцать минут до полдника. Уберите палату…
Но как только она завернула за угол, к девочкам, Черныш сказал:
— Братцы, айда в душ!
— Да там замки амбарные, с полпуда весом! — сказал Сергей.
— Ха! — засмеялся Черныш. — Что нам, футболистам, замки!
На двери душа кто-то прикнопил тетрадный листок с крупными чернильными буквами.
— Душ — не развлечение, а лечебное средство! — с чувством прочитал Черныш и пожал плечами. — Федосей уже афоризмы развешивает. Ну, братцы, лечись! Синьор Помидор, становись к стенке!
Стоя на плечах Коли Бледного, Черныш переправил в душ Павлика и всех остальных. Но втащить самого Колю не удалось.
— Ладно, где наша не пропадала, — сказал толстяк. — Покараулю вас!
Вода в баках подогрелась, как парное молоко. Черныш плескался с наслаждением утки, забыв про время. Но Коля благоразумно постучал в стенку. К корпусу они взлетели мигом, но еле-еле успели стать в пары. Мария Ивановна тотчас ощупала мокрый чуб Черныша:
— Виктор Черныш! Где купался?
— Здрассте! Уже и голову под краном облить нельзя! — стал в позу обиженного Черныш.
Посланная для проверки девочка доложила, что на дверях душа замки. Черныш весело подмигнул Сергею. Пусть висят амбарные…
В столовой Сергей возмутился. Мыслимое ли дело! Из-за стакана молока и трех печений одеваться и тащиться парами через весь Бульвар Большого Аппетита! Но его возмущение было дуновением ветерка в сравнении с бурей Коли Бледного. Толстяк разбушевался не на шутку, потому что на полдник добавок не полагалось. Сергей с некоторым страхом смотрел, как Коля шумел и стучал по столу, и ругал поварих скопидомками, пока старшая вожатая на свой страх и риск не распорядилась выдать ему еще порцию. Сглотнув второй стакан молока у питательного окошка, Коля, остывая, сказал:
— Моськам из пятого отряда по стакану наливают и мне, слону, столько же! Меньше пол-литра мне не ставьте, иначе жалобу буду писать. А если уважите, и я для вас постараюсь. Могу меню красочно расписать или плакаты, словом, всякое оформление…
Лариса Васильевна больше всех нуждалась в постоянном художнике и потому пришла в восторг. Она торжественно протянула толстяку руку и заключила с ним наступательно-оборонительный союз, обещав завтра же открыть для него где-нибудь Уголок Художника. Повариха забеспокоилась, что все художественные услуги нахлебника уйдут на сторону, и выговорила у него оформить у входа в столовую красивую доску для ежедневных меню.
По дороге на Площадку Чемпионов Сергей сказал:
— В истории дипломатии, Синьор Помидор, твое поведение называется политикой кнута и пряника.
— А мне, Серега, на название наплевать, мне лишь бы пряник побольше.
— А стоило, Синьор Помидор, из-за пустяка в кабалу лезть?
— Странные вы люди, честное слово, — обиделся Коля. — Какой же это пустяк, если всем по средней норме дают. Я-то не среднеарифметическая величина, а реальная единица в девяносто четыре килограмма живого веса! И кабалы никакой нет. Но мне лучше в холодочке где-нибудь рисовать, чем шляться на солнце, жир растапливать…
Счастливые люди! Умеют пристроиться к делу! Игорь, говорят, в степь отправился за экспонатами. Синьор Помидор художником подрядился. Черныш по мячу лупит, про все забыв!
Сергей не знал, что Черныш снова схватился с Гуляй-Бедой и что драку предотвратил Павлик, сказав:
— Зачем футболистам боксировать? Бейте по воротам с одиннадцатиметровки. Кто из десяти пенальти забьет больше голов, тот и победил!
Претенденты предвидели, что в драке достанется обоим, а так они ничем не рисковали. Черныш из десяти пенальти забил лишь три гола. Еще три раза он позорно промазал, а четыре мяча виртуозно взял Шнурок. Черныш опасался, что Шнурок в угоду дружку пропустит в ворота мячи Гуляй-Беды, но спортивная честь вратарю была дороже приятельских отношений.
Павлик с судейским свистком в зубах чувствовал себя на вершине блаженства, зафиксировав ничью. Но руки пожать соперники отказались. А так как на поле набежали любители футбола, то начался первый матч. Черныш сватал Сергея в защиту.
— Дыхание тебе поставим, бегать научим. Будешь парень что надо! Спорт, Серега, — это успех в жизни!
Но Сергей снова чувствовал недомогание и вяло отклонил любезное приглашение. Он даже лег на скамейку и в таком неприличном положении насмехался над бестолковой беготней еще не сыгравшихся футболистов. К вечеру поток из носа принял у него размеры наводнения. После ужина Сергей вместо платка пустил в ход полотенце, а после вечерней линейки едва добрался до постели.
Как раз в это время пришел Федосей Куприянович и немедленно согнал трех нерях с кроватей к тазику для мытья ног.
— Чистота — залог здоровья! — сказал он, будто открыл Америку. — За грязь буду придираться беспощадно. Ковалев, откликнись!
Он пощупал Сергею лоб, велел высунуть язык, сказать «а-а», потом посчитал пульс и сказал:
— В изолятор! Насморк — серьезная болезнь. Ее запускать нельзя!
Сергей плелся за врачом, удивляясь памяти Несмеяны. В лагерь приехало больше двухсот человек. Он один раз чихнул в ее присутствии, и она не забыла сказать о нем врачу.
Улица Красного Креста насчитывала всего один дом. С фасада был медпункт, с тыла — изолятор. Там стояли две койки и столик. Федосей Куприянович дал Сергею три таблетки, намазал ему чем-то ноздри и велел устраиваться. На второй койке спал он сам.