-1-

На узенькой ковровой дорожке между каютами третьей категории с трудом могли разминуться встречные парочки пассажиров. И уж совсем немыслимо было построить здесь сотню ребят, подвижных, как ртуть, и крикливых, как галки перед дождем. Осипшая через полчаса после отплытия проводница, заткнув уши, выбежала в грузовой пролет, но спохватилась и спиной подперла стеклянную дверь, чтоб не выпустить доставшуюся ей, должно быть, в наказание буйную орду.

Но Мария Ивановна обладала завидным терпением. С помощью врача она добилась своего. Ребята были поставлены парами, впритирку. Мария Ивановна, двигаясь бочком, пересчитала свой гужевой груз. Успокоенная, она велела разобраться в каютах по местам, пригрозив проверить.

В шестой каюте строгий отбор пассажиров произвел Черныш. Павлику ввиду его близорукости была пожалована нижняя полка у окна. Такой же чести удостоился Игорь Денисов с голубями. Верхние полки с видом на Волгу Черныш занял для себя и Сергея. Еще три места занимали Коля Бледный, Костя-горнист и найденный при посадке заядлый футболист Сенька Каплаух. Восьмым был курчавый Саша с двойной фамилией. Румяная Зойка, невзирая на протесты, усадила брата на нижнюю полку у двери.

Остальные были безжалостно выдворены, и жалобу их расследовала Мария Ивановна. Черныш стойко отбил все атаки, ссылаясь на возрастные особенности. Он подобрал только пионеров третьей ступени: пять восьмиклассников и двух пятиклассников. Когда же ему указали на первоклассника, он резонно заметил:

— Ничего не попишешь! Родственники всюду пользуются льготами…

Сергей поднял чемодан на полку под впечатлением удачного бунта на Набережной.

— Так всегда в жизни, — умудренно сказал Черныш. — Потверже надо с ними, чтоб не вили веревки из нас…

Вскоре появился Федосей Куприянович.

— Дети, кто позволил открыть окно? — он не без усилия поднял раму. — Отсюда легко упасть и утонуть.

После его ухода рама опять скользнула вниз, а Черныш, улыбаясь, проговорил:

— Дураков нет ни тонуть, ни в духоте сидеть.

Костя высунулся проверить, высоко ли окно над водой, но сильная рука Черныша оттащила его за шиворот.

— На место, горнист! Я за вас в ответе, уяснил?

Одни голуби ворковали в клетке на столике, не участвуя в суматохе. Курчавый Саша накрошил им булку. Игорь сказал, что почтовых голубей кормят по режиму, а потом удовлетворил любопытство ребят.

— Здесь две пары. Витязь и Княжна — старые голуби, они с любого места долетят ко мне на голубятню. А Сокол и Горлинка — молодые, росли в этой клетке. Нужен эксперимент: если клетка будет в лагере, прилетят они в нее или вернутся домой…

Научное слово «эксперимент», почтовые голуби, режим кормления — все внушало уважение к Игорю. Но интересного было еще слишком много, и голубей оставили в покое. Из окна в душную комнату вливался влажный речной воздух, и все любовались ширью реки, пока сзади не запахло едой.

Коля Бледный примостился на полке и уписывал вареную курицу. У первоклассника сейчас же разыгрался аппетит, и он побежал к Зойке за припасами. Пример был заразителен. Сергей выставил банку с вареньем и конфеты.

— Угощайтесь, ребята!

— Спасибо, сейчас попробуем, — сказал Коля, приканчивая курицу, потом слез и запустил в банку ложку. С первого раза он не распробовал и слазил еще раз пять. Потом облизал ложку и толстые губы, говоря:

— Мечта поэта — варенье это!

— Гля, братцы, стихи сочиняет! — изумился Черныш. — Неужели клубника так вдохновляет? Надо попробовать.

К банке прикладывались основательно, пока она не опустела. Сергей хотел выкинуть, но Коля придержал его.

— Дурак! Отличная двухлитровая банка! Она ж денег стоит, и вещь нужная. Вымой — воду держать будем, и в лагере сгодится.

Павлик намекнул на Плюшкина, Коля добродушно погрозил ему:

— Цыц, козявка! Ты своими руками хоть одну вещь сделал? Хоть копейку заработал? А суешь свою образованность! Не терплю я, когда вещи портят. У меня мать одна работает, купит что-нибудь, я берегу.

Сергей впервые слышал от сверстника такие суждения, и хозяйственность Коли ему понравилась. Черныш не любил, когда кто-то оттеснял его в сторону.

— И куда ты так много ешь, Синьор Помидор? У тебя щеки вот-вот лопнут!

Меткие прозвища Черныша удивительно прочно приклеивались. Все откровенно потешались над Синьором Помидором, но он и сам с удовольствием посмеивался над собой. Курчавый Сашка в восторге от своей наблюдательности сказал:

— Синьор Помидор целую курицу съел с булкой!

— Не курицу, а цыпленка, — уточнил Коля. — У меня, хлопцы, вес большой, а каждый килограмм веса требует себе калорий.

— А стихи ты натощак или после еды пишешь?

— Стихи, Черныш, не трожь! А про еду я экспромтом сочиняю. Вот, например, про цыпленка:

Цыпленок этот очень вкусен!

Давайте им, друзья, закусим!

— С тобой закусишь! — засмеялся Черныш. — Сначала съел, а потом и предлагает! Но, в общем, ловко! Ну-ка про мои котлеты!

Коля, чему-то усмехаясь, взял с газетки на полке Черныша котлетку и, откусив половину, важно прикрыл глаза, как дегустатор, пробующий редкое блюдо. Публика напряженно следила за его манипуляциями.

Он сглотнул вторую половинку и опять потянулся к газете, но Черныш испуганно отодвинул припасы, воскликнув:

— Гля, братцы, у него стихи просят, а он на мои котлеты навалился!

— А ты думал, вдохновенье так себе нисходит на меня? — ухмыльнулся Коля и вдруг поднял палец, призвав к молчанию. — Тсс, тише, накатило! Ну, вот!

Котлеты! Котлеты! О, глаз утешенье! Котлеты! Котлеты! Желудка мечты! Я съел бы вас все и с каким наслажденьем! Котлеты! Котлеты! Увы — не мои!

Импровизатора наградили бурными аплодисментами, а Черныш расщедрился и подвинул к нему котлеты.

— Ну, братцы, бесподобные стихи Синьора Помидора заслуживают удвоенного гонорара!

Коля попросил отложить выплату гонорара до вечерней трапезы и сказал немного сконфуженно:

— Чудаки вы, хлопцы! Какие это стихи? Это скорее эпитафия надгробная котлетам, которым жизни до первой еды… А настоящие стихи, хлопцы…

Он махнул рукой и мечтательно посмотрел на Волгу, но вдруг сказал:

— Хотите, прочту настоящее?

Он стоял у окна и говорил задумчиво и слегка нараспев:

Он умолк, и в очарованную тишину каюты ворвалось журчание воды вдоль борта теплохода, и смутное гуденье машин где-то внизу, и нежный голос скрипки откуда-то с верхней палубы. И Сергею вдруг показалось, что само неуловимое время влетело в окно и властно напомнило о приближении юности. Разбередили ребят стихи, притихли, невольно задумались о дороге своей. Сергей думал и недоволен был собой, потому что будущее его не прорисовывалось четко в туманной безбрежности жизни.

Протирая очки, Павлик со вздохом сказал, нарушив очарование:

— А хорошо быть поэтом! Что ни увидел, обо всем стихи можно написать. Отец говорит: поэты много денег загребают!

— При чем тут деньги? — первый раз сердито сказал Игорь. — Пишут не из-за денег. В литературе талант нужен.

— Талант везде нужен, — веско сказал Черныш. — Ты как думаешь, Лев Яшин — это талант или нет? Вратарь советской сборной. Без таланта никуда не лезь!

— А если нет у меня никакого таланта? — огорчился Сенька. — Мама ругается: какой ты бесталанный!

— Поменьше слушай ее! Моя мать — инженер, она в талантах разбирается. У каждого есть талант, только надо его определить и к делу приспособить. У одного талант в голове, у другого — в руках, а у меня, например, в ногах, — и он вытянул ногу так, что ступня с голенью составила прямую линию. — Вот я его еще подразовью — и будет блеск!

— А как же его определить? — допытывался Сенька.

— Мой отец кузнецом работает, — сказал Сергей. — И говорит: если ты работы боишься, уходи сразу. А если работа тебя боится, значит, будет толк, значит, у тебя к этой работе талант.

— Да, братцы, — громко вздохнул Черныш. — Едем мы с вами пионерами. Кстати, пора это представление кончать, — он снял с себя красный галстук и сунул в чемодан. — Наставнички нас на штуки считают, а скоро нам и работу подыскивать придется…

«Пушкин» вошел в шлюз вместе с самоходкой и старым пузатым буксиром. Темная бетонная стенка камеры о чем-то плакала. Красный поплавок поднимался по пазу, и по нему видно было, как медленно всплывает судно. Показалась причальная стенка с чугунными тумбами-кнехтами.

— Выпрыгнуть бы туда, вот здорово! — сказал Сенька.

— Я вам выпрыгну! Я вам выпрыгну! Кто открыл окно?

Пассажиры шестой каюты молча расползлись по местам. Врач снова поднял раму и ушел. Павлик потянулся к окну, но Черныш сурово одернул его.

— Сядь, Вадим Синявский! Я не я, если Федосей не проверит! И будет нахлобучка! Понимать надо!

Через несколько минут врач заглянул в каюту, но закрытое окно успокоило его. Черныш победно загоготал:

— Теперь, братцы, можно. Федосей уверен: напугал деток!

Но собраться к окну не удалось. На пороге стояла проводница.

— И тут насвинничали! Привыкли, что матери прибирают! Вот навязали орду на мою голову! Сроду такой грязи не было…

На полу клочки газет, оберточной бумаги, яичная скорлупа, цыплячьи косточки. Из-за спины проводницы выглядывает Зойка. Ей все время кажется, что кто-то обижает братишку. Но он уже сладко спит на своей полке. Зойка успокаивает проводницу:

— Не шумите на них, тетя Катя. Мальчишки всегда бестолковые. Давайте я подотру…

Мужское население каюты проглатывает оскорбительное слово «бестолковые», удивляясь Зойкиным способностям. Она уже подружилась с проводницей, добыла веник, совок, ведро. Кажется, ей доставляет удовольствие не только смыть пол, но и протереть влажной тряпкой блестящую поверхность коричневых полок. Ее круглое лицо с нежным румянцем, с милым, чуть вздернутым носиком светится добродушием. Золотые толстенные косы мотаются то на спине, то свешиваются на грудь. Большие карие глаза смотрят на ребят с выражением няньки, которая любит и жалеет глупых несмышленышей. Закончив уборку, она заботливо подкладывает под голову брата спасательный пояс из-под полки и поворачивает мальчика на бок.

— Вот, братцы, сознательная девушка, берите с нее пример, — съехидничал Черныш. — А вас в школе приучают к труду, приучают, а вы неряхи!

В ту же минуту ручища Коли Бледного крепко щелкнула Черныша.

— Ты что, Синьор Помидор, с ума сошел? — изумился Черныш, потирая затылок.

— Не хами! — отрезал Коля. — Не терплю хамства!

Зойка взглядом поблагодарила Колю и вышла с сознанием исполненного долга. Сергей отвернулся. Он тоже не любил хамства, а вот почему-то не вступился за девушку.

-2-

Достойный кисти художника-мариниста вид, открывавшийся из стеклянной полусферы ресторана, настраивал на созерцательный лад. Теплоход шел по водохранилищу. Далеко слева расплывшейся акварелью желтых и зеленых тонов бугрился новый берег молодого моря. Слоистую кручу горной стороны, изрезанную устьями оврагов, оживляли кривые цепкие деревца. На горизонте еще темнела полоса гребня плотины. Игрушечными силуэтами казались отставшие от «Пушкина» самоходка и буксир.

И весь этот необъятный речной простор величаво дышал и зыбился под порывами долетевшей с низовьев моряны. Барашки пены соперничали белизной с буруном от винта теплохода. «Пушкин» слегка покачивало, и за стойкой буфетчика что-то позвякивало тонко и грустно.

И пьянящий дух стылой волжской воды навевал в полуоткрытые окна сожаление о чем-то желанном и несбывшемся.

Федосей Куприянович отодвинул тарелку, вытер губы бумажной салфеткой и, не вникая в журчание речи Марии Ивановны, предался привычным и всегда немного печальным думам. Эти приступы углубленного раздумья с неизменностью пароксизмов тропической лихорадки накатывали на него на борту любого судна.

Ему на роду было написано стать медиком в четвертом поколении. Его прадед, Федосей Клейменов, выходец из крепостных, человек могучего телосложения, одолев железным упорством все препоны, на пятом десятке лет выучился на «фершала». Так он и подписался на старинной фотографии.

Дед по проторенной дорожке достиг предела желаний родителя, став земским врачом, а в Гражданскую войну начальствовал в одном из госпиталей Красной Армии. Отец Федосея Куприяновича тоже не изменил семейной традиции и закончил Ленинградскую военно-медицинскую академию. Папа-врач и мама-врач свято хранили память о «фершале» Клейменове, и сын-первенец был назван в честь прадеда.

Потомственный медик, Федосей Куприянович с детства готовился к врачебной карьере, но мечтал быть не сухопутным и не армейским, а морским врачом. Любимой его игрушкой была подаренная крестным, капитаном второго ранга, парусная бригантина, а книги Грина были главными в его обширной библиотеке морских путешествий. Но когда пришло время, медицинская комиссия сокрушила его надежды на морскую службу.

Ничто не могло утешить Федосея Куприяновича. Он закончил институт в числе первых, имел право и все возможности остаться в Ленинграде, но из гордости не пожелал видеть каждый день запретное для него море. Куда ехать, ему было безразлично, и отец уговорил его взять направление в Волгоград, где фронтовой друг отца занимал видный пост. Федосея Куприяновича устроили в облздравотдел.

Он был добросовестным исполнителем. Но инспекторская работа претила ему, он рвался к живому делу и томился, не решаясь самолично и радикально повернуть судьбу. А когда облздрав попросили дать врача в пионерский лагерь, он удивил сослуживцев, предложив свою кандидатуру.

По странной ассоциации слово «лагерь» сливалось в его воображении с рассказами отца о войне и придавало героический оттенок этой работе. Ему хотелось испытать себя в лагерных, полевых условиях и тогда уже как-то определить дальнейшую жизнь.

Но непокорная детская орава во Дворце труда вселила в него ужасное беспокойство. Мария Ивановна подлила масла в огонь, рассказав два трагических случая с детьми. Федосею Куприяновичу очень захотелось немедленно отказаться, и только боязнь прослыть флюгером удержала его от этого шага.

На теплоходе Федосея Куприяновича не покидало тревожное ощущение опасности. Он рос единственным сыном и никогда не возился с малышами. И, воображая себе всякие ужасы, бегал по каютам, закрывая окна, выпросил у проводницы ключ от коридорной двери и никого не выпускал, а тех, кому спешно требовалось в туалет, водил сам, оставляя Марию Ивановну на страже.

Он ни за что не пошел бы наверх, в ресторан, но голод неумолимо давал о себе знать, и он пожалел, что по-холостяцки не взял с собой продуктов. Он предложил Марии Ивановне пообедать по очереди, но ей не хотелось идти в ресторан одной, и она поставила у коридорной двери самых сильных парней — Черныша и Ковалева.

Федосей Куприянович смирился, потому что восьмилетний педагогический стаж Марии Ивановны казался ему огромным, да и ответственность была возложена на нее. И все же за обедом он дважды порывался сходить для проверки к ребятам, но она устыдила его, указав, что непростительно врачу не знать простых вещей: обед прерывать нельзя, а то желудочный сок испортится.

А после еды он задумался о недоступных ему гаванях южных морей. И с застывшей улыбкой смотрел на созданное руками человека море и сравнивал его с родной Балтикой, и оттого, что сравнение было не в пользу речного моря, ему было еще грустнее. Но мысли о море и уютном «Пушкине» — жалком суденышке против океанских лайнеров в Ленинградском порту — вернули его к детям, и он снова встревоженно повернулся к спутнице.

Мария Ивановна зимой отпраздновала тридцатилетие. Стройная шатенка, она была не так красива, как пикантна. Красивыми были ее изящные, в меру полные руки с легкой краснинкой загара и плечи, именуемые в старинных романах мраморными, и девичья грудь. Поэтому она предпочитала сарафаны, платья без рукавов и кофточки в обтяжку. Ее крупный перманент уже вышел из моды, но был ей к лицу. Ямочки на полных щеках и сочные губы тоже красили ее.

Она уже успела рассказать Федосею Куприяновичу, что сама ушла от мужа, но не жалеет, поскольку хороший товар не залежится. Потом пожаловалась на новые веяния в школе. Она любит биологию, но не любит копаться в земле. И это счастье, что второй биолог увлечен опытнической работой и освободил ее от забот на пришкольном участке.

А когда Федосей Куприянович повернулся, она как раз заговорила на излюбленную тему, и ей было приятно его внимание. Мария Ивановна делила людей на четыре типа: холериков, флегматиков, меланхоликов и сангвиников. Первых она побаивалась за бурный темперамент и энергичный характер и считала неуравновешенность их натур тяжкой обузой для общества. Вторые, к которым принадлежал ее муж, раздражали ее своей медлительностью и равнодушием. Меланхоликов она презирала за вялость и предрасположенность к грусти. Зато к сангвиникам благоволила и сама очень гордилась гармоничным сочетанием физических и нравственных качеств своей натуры.

Федосей Куприянович, безусловно, не был ни холериком, ни флегматиком.

По первому впечатлению Мария Ивановна отнесла его к меланхоликам, но объективность требовала подробного изучения. И она говорила о гениальности древнегреческого врача Гиппократа, создавшего это учение о темпераментах, и спрашивала, полагает ли современная медицина возможным переформирование человеком своего психического типа, или наследственность сильнее воли человека.

Однако Федосей Куприянович отвечал неохотно. Он не обладал красноречием и с малознакомыми людьми говорил односложно. Его утомляло многословие Марии Ивановны, а ее рассуждения о наследственности показались наивными. Ей как биологу и педагогу следовало знать, что темперамент в основном формируют условия жизни ребенка.

Он был убежден в этом не только теоретически, но и своей личной судьбой. Дистрофия и тяжелая двусторонняя пневмония, перенесенные им в трехлетием возрасте в осажденном Ленинграде, а потом скудное питание в эвакуации у дальней родственницы и постоянная тревога за отца и мать, оставшихся на Ленинградском фронте, повлияли на его здоровье и темперамент куда сильнее наследственности хрупкой и болезненной мамы. Он преклонялся перед волевыми людьми и мог сотней примеров доказать, как люди преображали себя спортом и тренажем.

А беспокойство о детях, оставленных без присмотра, мучило его все сильнее, и он с растущим нетерпением ждал, пока Мария Ивановна допьет мелкими глоточками свой стакан кофе, рассчитается с официанткой и спрячет зеркальце в сумочку. А когда можно было, наконец, уйти, он буквально выбежал из ресторана и вдруг увидел в противоположном конце коридора, у раскрытых дверей салона, где кто-то играл на пианино, целую кучу пионеров.

Он понял, что детвора разбежалась по теплоходу, и страх пуще прежнего охватил его, и уже без оглядки на воспитательницу он понесся загонять их, пока не случилось беды.

-3-

Уходя обедать, Мария Ивановна помешала литературному спору в шестой каюте. Сергей увидел у Черныша книгу и пожалел, что не взял ничего почитать.

— Джек Лондон! Блеск! — показал Черныш обложку. — Мой любимый! Читал, нет? «Мексиканец», «Кусок мяса», «Белокурый зверь»… Никто лучше не написал про боксеров…

Сергей читал и эти сильные рассказы, и чем-то приторную повесть, но считал клондайкские рассказы более яркими и реалистическими. Игорь был того же мнения, но прибавил повести об ирландских терьерах Джерри и Майкле. А Коля сказал, что «Мартина Идена» не променяет на все остальные книги Джека Лондона.

Черныш и на караул пошел с книгой, продолжая спорить с Сергеем. Зойка слушала их, не вмешиваясь. А хвост желающих выйти все удлинялся.

— Дядя, — почтительно сказал, наконец, первый. — Можно мне выйти?

Черныш напустил на себя солидность.

— Дети, выходить строго по одному, иначе — вон туда, в угол!

Очередь притихла, но один первоклассник залился слезами. Зойка сказала:

— Пропусти этого сейчас же!

— Не велено. Пусть первый вернется.

— Глупый, не видишь, что ли? Он вот-вот штаны намочит!

Она сама повела первоклассника. Черныш поскреб затылок.

— Вопрос ребром, Серега: какого черта мы стоим? Наставнички пируют в ресторане, а нам щупать штаны у этой публики? Двинули, а то ты и не постоишь на палубе.

Осмотреть теплоход Сергею хотелось с самого начала, но он не решался. Черныш принял инициативу на себя.

— Детки, меня и Серегу капитан вызывает на совещание! Не шалите, а выходите потихоньку, по-честному.

На правах знатока Черныш показывал Сергею все мало-мальски достойное. Они приоткрыли и двери машинного отделения. Сверкала надраенная медяшка, тянуло жаром и машинным маслом, стучали дизели, вращая вал гребного винта. Потом товарищи сунулись наверх. Но вход охраняла вахтенная проводница. Вступить в переговоры она отказалась. Тогда Черныш вдруг шарахнулся от товарища с возгласом:

— Ой, Серега, спасайся! Скорпион на шее!

Проводница невольно попятилась, и Черныш шмыгнул в коридор, но вернулся, говоря:

— Во как мы умеем. А просим по-честному. Во-первых, билеты нам дяди покупали, иначе мы ехали бы только в первой категории. А во-вторых, надо же новичку ваш красавец показать!

Проводнице не захотелось обижать симпатичных спутников. Черныш повел товарища на нос. Сергей был в восторге. Везде полировка, зеркала, ковры, блеск, чистота. И внизу, и наверху отличные портреты Пушкина. И скорость приличная. Он смотрел на белые усы теплохода, пока не закружилась голова.

Но Волгоградское море разочаровало Сергея. На глаз примерно километра три в ширину, никаких островков нет. И не река, и не море, воды много, а смотреть не на что, берега голые…

— А тебе океан подай и кокосовые пальмы на атоллах? — с явной обидой сказал вдруг сзади Игорь.

Черныша задело за живое, что Игорь тоже проник наверх, да еще с целой компанией. Игорь пожал плечами: им никто и не препятствовал. Черныш покачал кудлатой головой.

— Вот, Серега, а еще говорят: судьба — вздор! Мы с тобой первопроходцы, можно сказать, жизни не щадили, прокладывая путь. Но являются счастливчики и делают круглые глаза: что за трудности, где они?

Сергея поразило, с какой любовью и знанием говорил Игорь об этом рукотворном море, о новых лесопосадках, которые лет через пять украсят берега. Крупную зыбь он определил как волнение балла в три и сказал, что все пристани переведены в заливчики. Даже при такой зыби суда сильно бьет о дебаркадеры, а в шторм — ого-го!

Зойка спросила, что за ваньки-встаньки, похожие на шахматные ладьи, качаются на волнах. Игорь объяснил, что прежние речные бакены не годятся, их заменили маячки-поплавки с электрическим светом от аккумуляторов.

— Откуда ты все знаешь? — не выдержал Сергей.

Игорь сдержанно усмехнулся. Откуда? Вся его сознательная жизнь была связана с Волгой. Сколько лет он прожил с дедом-бакенщиком, сколько раз ездил с отцом-ихтиологом! Но сказал очень скупо:

— Был с отцом в зоне затопления и на ГЭС, где рыбопровод…

— Пошли на корму, ребята! — предложила Люда, которую не волновали морские вопросы.

— По наставничкам соскучилась, да? — насмешливо прищурился Черныш. — Ну, поспеши испортить им аппетит. А может, они тебя за свой столик пригласят?!

Люда поняла намек и сердито отвернулась. А Таня показала Сергею на громадные окна салона, где пассажиры играли в шахматы и читали, развалившись в креслах.

— Там пианино, Сережа. Как ты думаешь, на нем разрешают играть?

— Берусь устроить, — галантно сказал Черныш, вспомнив свое обязательство перед полковником. — Братцы, за мной!

Но устраивать ничего не пришлось. Пианино было не заперто, и Таня тихонько, хроматической гаммой, пробежала по клавиатуре.

— Расстроено немного. Наверно, барабанят сильно, — сказала она тихо, повернувшись к стенке товарищей. — Что тебе сыграть, Сережа?

Она все еще чувствовала себя скованно в новом кругу и потому тянулась к Сергею. А его это ужасно смущало. И вообще нетактично спрашивать так, словно он один с ней! Хорошо, что Зойка просто сказала:

— А ты что-нибудь свое любимое сыграй, Таня. Нам все интересно.

— Я очень Шопена люблю, — задумчиво сказала Таня. — И Рахманинова.

— Ну и жми вальсик Шопена! — подал заявку Черныш.

Однако Таня начала ноктюрн. Начала приглушенно, боясь вызвать неудовольствие шахматистов и тех, кто читал, и не видя, как они друг за дружкой подходят к ребятам. Но, играя, она растворялась душой в любимой мелодии и уже не думала об окружающих, и тогда пальцы ее обрели свою подлинную силу, гибкость, чуткость.

И заслуженное беккеровское пианино, страдавшее, когда на нем бренчали, вдруг словно забыло о своем расстроенном здоровье, о дребезжащих «до» первой октавы и «ми» контроктавы, о больных молоточках в нижнем и верхнем регистрах и запело полным голосом, как в молодости, радуясь редкому счастью служить настоящей музыке, настоящему пианисту.

Салон наполнялся все гуще, и в дверях толпилось все больше мальчишек и девчонок, и никому не приходило в голову допрашивать их или гнать. Под низким пластиковым потолком величественно плыли торжественные такты шопеновского полонеза, и Зойка, мечтавшая научиться играть, была уже не в силах таить в себе восхищение.

— Какая же она молодец! — чуть слышно прошептала Зойка на ухо Сергею. — Я очень люблю фортепианную музыку, а ты?

Но Сергей приложил палец к губам. И он любил музыку, и на концертах в филармонии и в училище искусств, поощряемый мамой, бывал чаще, чем в кино. Правда, он предпочитал симфоническую и оперную музыку. Когда пели скрипки в увертюрах к «Руслану и Людмиле» и к «Сороке-воровке», ему казалось, что невозможно создать ничего более совершенного. Он особенно болезненно переживал свою музыкальную кабалу и ненавидел этюды Гедике. Не всем дано быть музыкантами, и он был убежден, что важнее научиться слушать музыку, чем плохо играть.

Игорь тоже слушал Таню с душевным трепетом. Он видел, как робко, с оглядкой начала она, как распрямлялись ее худенькие плечи, как постепенно уходила она от них в свой волшебный мир. И к нему изредка приходило это волнующее состояние самозабвения, доступное натурам сосредоточенным, поглощенным единственной страстью. И он уже смотрел на Таню другими глазами, и она виделась ему необыкновенно прекрасной.

И Коля Бледный понял, что Таня талантлива. Он часто думал о творцах и исполнителях и обижался, что в народе известные певцы и музыканты более популярны, чем создатели произведений — поэты и композиторы. Он был глуховат к музыке и даже в музыкально-образовательных передачах не улавливал разницы между исполнением выдающихся пианистов. Но было в нежном разгоравшемся лице Тани что-то вдохновенное, свойственное лишь творцам. И, впервые стоя рядом с пианистом, он подумал, что, наверно, талант исполнителя сливается с талантом композитора, и тогда рождается искусство, трогающее сердца.

А когда Таня опустила руки на колени, приходя в себя, Черныш вдруг бесцеремонно поднял вверх ее узкую кисть и сказал:

— Братцы, что я говорил про талант? Вот он где сидит у нее, в пальцах! — и, возвращая руку по принадлежности, добавил: — Публика в восторге, а я жду исполнения своей заявки. Внимание, товарищи, вальс Шопена!

Таня, вся пунцовая от такой откровенной похвалы, смущенно оглянулась на товарищей, но, встретив добрые глаза новых друзей, почувствовала себя странно легко, словно с самого детства росла с ними. А публики она не боялась. На отчетных концертах публики бывало побольше. И она уже уверенно взяла вступительные аккорды Седьмого вальса.

Вот в эту самую минуту Федосей Куприянович коршуном налетел на нелегальных слушателей перед дверьми салона. И состоявшийся в коридоре на высоких нотах отнюдь не дипломатический разговор мгновенно оборвал импровизированный концерт из произведений великого польского композитора.

— Братцы, влопались! — голосом приговоренного к смерти сказал Черныш, и его желтые плутоватые глаза забегали по стеклянным столам салона в поисках запасного выхода. — Спасайся, кто как может!

Между тем в неравную коридорную баталию вмешалось несколько пассажиров, доказывая полезность приобщения подрастающего поколения к классической музыке. Федосей Куприянович был человеком мягкотелым, легко поддающимся влиянию, и, возможно, доводы защитников музыкального просвещения убедили бы его.

Но на помощь ему подоспела Мария Ивановна и, как истинный полководец, перешла от обороны к наступлению. Она сразу доказала неискушенным в деле воспитания и отступающим под ее натиском в глубь салона пассажирам, что классическое музыкальное наследие не имеет ничего общего с нарушителями дисциплины. В результате по широкой ковровой дорожке вдоль кают первой категории потянулась длинная процессия нарушителей всех возрастов, возглавляемая победоносной Марией Ивановной и замыкаемая Федосеем Куприяновичем.

Проводница тетя Катя встретила беглецов довольно холодно. Все это время в ее владениях царила тишь и благодать, потому что, пользуясь безвластием и пренебрегая гуманностью советской педагогики, руки тети Кати творили суд скорый и правый. При детях она смолчала, но отвела в сторону конопатого пионерского врача и высказалась в сильных выражениях. Марию Ивановну она почему-то не тронула, видимо, из чувства женской солидарности.

Федосей Куприянович не умел делать выговоры столь темпераментно. Он деликатно разъяснял Чернышу и Сергею все возможные последствия их дезертирства с поста.

— Да что тут размазывать с ними! — не стерпев, ввернула тетя Катя, адресуясь преимущественно к Чернышу. — Не деточка, а мужик здоровый. Должен иметь понятие и ответственность. Случись что, с тебя взятки гладки, а вашему капитану выволочки не миновать, и вашим старшим поездочка тюрьмой обернулась бы… А ежели б меня с работы скинули, я бы с тобой расправилась по-своему…

Оба дезертира имели время детально изучить свою обувь. Черныш был достаточно искушен и твердо усвоил, что в такой ситуации молчание — это действительно золото, а слово совсем не серебро, а скипидар. Но в каюте Черныш горестно сказал:

— Собачья должность — быть барабанной шкурой. Нет, братцы, барабанной палочке легче живется на свете. А барабанщику совсем рай!

-4-

Было время, когда Зойка любила спать подолгу и недовольно мычала, если мама тормошила ее. Тогда к ней заходил отец с проверенным способом — легонько пощекотать ей пятки. Зойка поджимала ноги и разлепляла глаза. Под насмешливо-ласковым взглядом отца она нашаривала под подушкой конфетку, или яблоко, или мандаринку, спрыгивала с добычей с постели и кидалась на шею к отцу.

Внезапное несчастье все переменило. Сломленная горем мама ходила как тень. У Зойки тоже глаза не просыхали. Но, жалея маму, она поднималась чуть свет, спеша прибраться, подогреть завтрак, собрать Сашу в садик. И только накрыв на стол, будила маму.

Потом мама снова приняла на себя утренние хлопоты, и Зойка опять вскакивала с постели перед уходом в школу.

Но в то утро, когда отчим должен был впервые завтракать с ними, Зойку не пришлось будить. Никто не видел ночью, как плакала она, уткнувшись в подушку. И поднялась она задолго до рассвета. Она не хотела быть неодетой перед чужим, неприятным человеком с черными усиками. И она умылась, причесалась, надела новое форменное платье, прибрала свою кровать и без завтрака отправилась в школу.

За два года Зойка притерпелась. Она не спорила с отчимом и с мамой, не жаловалась, послушно делала все необходимое, но ни в будни, ни в праздники не позволяла себе встать позже родителей. Ей не нужен был будильник, она просыпалась сама и несколько минут лежала неподвижно с открытыми глазами, встречая наступающий день.

Ей уже не клали под подушку гостинцев. Но она старалась не думать об этом, во всяком случае утром. По утрам она вообще не любила думать о плохом. Она загадывала, что хорошего принесет ей новый день, и чаще всего этим хорошим были победы в школе.

Зойка не всегда училась ровно. Подтрунивая, отец называл ее дикой козочкой. Отметки у нее прыгали с четверок на пятерки, а то и вниз, на тройку. А когда мама вторично вышла замуж, Зойка нахватала троек и даже двоек. Она не ждала похвал, но ей все было безразлично.

И отчим не засмеялся, как отец, потребовав дневник. Он пожевал губами, отчего усики ожили, потом молча написал что-то в записной книжке, вырвал листок, положил перед Зойкой и уселся завтракать. На листке было написано: «Пятерки получают уважающие себя люди, четверки — середнячки, ни рыба ни мясо, тройки — пища дураков, двойки и единицы — удел тупиц и идиотов». Побелев, Зойка впихнула дневник в портфель и снова ушла в школу голодная.

Из гордости она стала отличницей. Невероятного труда стоило ей постоянно по всем предметам быть начеку. У нее всегда хватало домашних дел. А когда у мамы появилась малышка, Зойка забыла о прогулках, об играх, о книгах. Она складывала учебники, когда по радио били кремлевские куранты. Но о своих успехах она молчала, и отчим ни разу не нашел дневника в ее портфеле: он прятался у подружки.

С отцом Зойка часто заглядывала в фотоателье на улице Мира. Толстый альбом был заполнен карточками Зойки в платьях, костюмчиках, пальто, и в рост, и сидя, и в анфас, и в профиль. Однажды Зойка осмелилась попросить у отчима денег на фотографию. Он сказал, пожевав губами:

— Мама поправится, всей семьей снимемся…

Больше в альбоме не прибавлялись карточки. А групповые снимки класса и любительские, сделанные пареньком из соседнего подъезда, были не в счет. Такие карточки Зойка не признавала.

И она завела себе новый альбом. На деньги от завтраков она покупала портреты киноартистов. У нее не было глупой влюбленности в красавцев и красавиц. Но ей доставляло тихую радость смотреть на великолепные фотографии, любоваться красивым поворотом головы, изгибом шеи, выражением глаз. Она мечтала хоть один раз выйти на снимке с этим смелым, свободным, зовущим вдаль взглядом.

Пусть не сейчас, но скоро. Все решено. Она не будет обузой для отчима. Это лето несло ей исполнение желаний. И в лагерь она ехала со светлой надеждой. И потому радовалась и жаркому солнцу в день отплытия, и веселой суматохе, и комфортабельному теплоходу, и любимой Волге, вначале искристо-шаловливой, потом сердито-белой, а к ночи смиренной и вроде чуточку равнодушной.

Лежа на верхней полке, Зойка неотрывно смотрела в окно. Над золоченым зеркалом реки в золотой песчаной раме рдела в полнеба заря. Она трепетала и вздымалась, и ширилась беспредельно, и все светлела и светлела, разбавляясь снизу кипящим расплавленным золотом.

И вдруг где-то далеко-далеко, на самом краю неохватной заволжской степи, солнце выставило свой пылающий ободок, точно надоело ему играть с Зойкой в прятки. И прямые его лучи слепящими зайчиками зажглись в стекле. И Зойка, зажмурившись, счастливо засмеялась, чувствуя, как пляшут на ее щеках эти теплые и пушистые солнечные зайчики, словно присланные ей в награду и в дар, и в залог чего-то неслыханно хорошего, что ждет ее в это лето.

Она даже оглянулась и пожалела, что все девчонки спят и не видят ее чудесного подарка. В каюте было душно. Зойка слезла с полки и осторожно потянула вниз раму со стеклом. И тогда Волга, щедрая, как и солнце, овеяла Зойку своей заревой свежестью и влажным опахалом заботливо смахнула испарину с ее лица. И Зойка, перекинув на грудь золотые и тяжелые свои косы, полная беспричинного ликования, застыла у полуоткрытого окна, думая о новых товарищах.

Напрасно воспитательница и врач пытались удержать ребят на привязи. Это было невозможно. Поздно вечером Зойке с Людой и Сергею опять удалось выбраться наверх. На носу было прохладно. Они перешли на корму и облокотились на поручни. На Волге стояла необыкновенная тишь. Огни на теплоходе погасли, только на мачте светились ходовые фонари — красный и зеленый. И палуба чуть вздрагивала от работы машин.

Уплывал от них красный махровый цветок костра на берегу. Две темных фигурки, как древние идолопоклонники, оберегали по бокам драгоценную жизнь цветка.

— Рыбаки! — тихо сказала Люда. — Хорошо, наверно, ночевать у реки. И ты, Сережа, мог бы так с Ершистым молиться на костер…

Ночной рыбацкий привал вызвал и у Сергея щемящую мысль о Петьке, но сетовать на судьбу при девушках ему не хотелось, и он сказал задумчиво:

— Когда ложишься спать, невольно кажется, что и все люди спят. А дизеля стучат, вон огонек в небе — самолет летит, идут поезда, работают заводы, рыбаки уху варят… Жизнь никогда не засыпает…

— Мои родители часто уходят в ночную смену, — сказала Зойка. — А я уроки сделаю и долго не сплю. Хотелось школу скорее кончить…

— Зачем торопиться? — спросила Люда. — Успеем еще наработаться.

Зойка в темноте покосилась на Люду, но сказала не для нее, а для Сергея:

— В субботу я в Дубовку ездила, документы отвезла в педучилище.

Люда тихо засмеялась.

— Вот уж действительно счастье — всю жизнь с кляксами первоклассников возиться да носы им вытирать!

— Знаешь, Сережа, малыши — самый чудесный народ на свете, — сказала Зойка, опять пропустив мимо ушей слова Люды. — Их все интересует, до всего им дело. А какие они привязчивые!

— Да, нелегко себя найти… — словно раздумывая вслух, сказал Сергей. — По-моему, тебе здорово повезло, Зойка!

Девушка с тихой признательностью посмотрела на него. Она очень нуждалась в дружеской поддержке. А Люда снова беззаботно улыбнулась.

— Ни к чему так рано задумываться. Мой тренер совсем молодая женщина, а говорит, как и отец: бери от детства все, что можно, оно не повторится…

— Твой умный папочка очень мудро учит свою крошечную деточку, — едко сказал возникший в темноте Черныш. — Только где оно, детство? Тю-тю, кончилось уже! И обратно в него ходу нет, хоть бы нас не в пионерский, а в октябрятский лагерь загнали.

— Удивляюсь, зачем ты — такой взрослый — едешь с нами? — воскликнула уязвленная Люда. — Поступал бы со своей мудростью и ослоумием в цирк клоуном. Там тебе обеспечен успех.

Черныш понял, что его стрелы достигли цели. Он еще покажет этой Белой Вороне, как заноситься и командовать. А его она не прошибет, он не слушал того, что не хотел слышать. И он вдруг сказал обмякшим голосом, с надрывом:

— Ой, Ворона, ты разбила мне сердце! Почему ты не дала мне этот совет неделю назад? Сейчас, в воскресный вечер, я треснул бы своего напарника тростью по уху, он орал бы на арене, как зарезанный, а я собирал бы в шляпу аплодисменты! И цирк гремел бы именем Черныша, и тебе обеспечены были бы контрамарки в первый ряд! Ох, Ворона, что же ты наделала!

Он раскачивался и причитал так жалобно и натурально, что даже Люда смеялась до слез. Зойка уловила подспудное недовольство мальчишек поездкой в лагерь, и ей совсем не хотелось, чтобы они к тому же перессорились. И она сказала горячо и искренне:

— Вот увидите, нам в лагере будет хорошо! Мы ведь самые старшие, как захотим, так и поставим себя!

— Серега, держи меня! — слабо охнул Черныш, делая вид, что мешком оседает на палубу. — Мне почудился голос матери. Я еще сказал ей, что наставнички не посмотрят на мои светлые усики…

Желтый конус света карманного фонаря вдруг выхватил из темноты всю четверку. И голос врача подтвердил пророчество Черныша:

— Так и есть, Мария Ивановна! Они!

— Живо вниз, по каютам! — скомандовала воспитательница…

Наслаждаясь у окна утренней прохладой, Зойка с удовольствием размышляла о ребятах и девчатах. Они нравились ей. Конечно, Люда чересчур часто говорит о своем тренере, о соревнованиях. Но она не злая, и это уже хорошо. А Таня — прелесть! Мальчишки в общем добрые. И Сергей, и Игорь, и этот смешной Синьор Помидор, который так неожиданно заступился за нее. Черныш любит подковырнуть, но без ехидства. Зойка не переваривала недобрых людей.

Распахнулась дверь. Зойка обернулась. Мария Ивановна, бледная, невыспавшаяся, безнадежно спросила:

— Шырикова-Шурыгина Зоя, зачем ты так рано встала? Ты не знаешь, где может быть Виктор Черныш? Мы обыскали весь теплоход…

С тех пор как погиб отец, Зойка мучительно боялась всяких несчастных случаев, и мысль о возможной беде заставила ее опрометью кинуться в шестую каюту. Спросонок Сергей не сразу понял, но, увидев напротив пустую полку, соскочил вниз, готовый к поискам. И тут же вспомнил, как Черныш водил его на корму.

— Вот где спать! — хвалился Черныш. — Ветерок, вода от винта бурлит, обстановочка, как у Джека Лондона. Спи, морской волк, и предавайся мечтам…

Во главе многолюдной поисковой партии шел встревоженный вахтенный штурман. «Морской волк», уложив голову на спасательный пояс, сладко сопел на железной палубе за грудой ящиков между кнехтом и бухтой канатов. К нему и подобраться было непросто. Федосей Куприянович исхитрился дернуть его за ногу. Черныш, открыв глаза, сел. На лице врача даже веснушки куда-то пропали, когда он, заикаясь, спросил:

— Кто же тебе позволил здесь спать?!

— Граждане, — встрепенулся Черныш, попав в переплет, — что за панихида, кого оплакивают? Товарищ штурман, подтвердите, будьте добры, что на корме никому спать не запрещено!

Марию Ивановну зазнобило.

— Пионер Виктор Черныш! У тебя совести нет! Весь теплоход перебулгачили, думали, он утонул. А он валяется здесь и еще паясничает! Сегодня же напишу родителям об этом хулиганстве.

Черныш, подхватив спасательный пояс, ловко перемахнул через ящики и очутился лицом к лицу с воспитательницей.

— Посмейте только потревожить маму! — угрожающе сказал он. — Если б я хотел утопиться, нечего мне было ехать с вами…

И пошел себе мимо пассажиров, мимо штурмана, который сказал:

— А корабельное имущество, между прочим, из кают выносить не положено.

— Учтем на обратном пути! — обещал Черныш.

Проводница тетя Катя, снова заступившая на вахту, смерила его уничтожающим взглядом, но Черныш умел все переиначить.

— Вот, Серега, тетя Катя — это образец хладнокровия, — сказал он будто в восторге. — Уж она-то зря не поднимет панику!

— Иди, иди, непутевый, — намахнулась на него тряпкой проводница. — Не моя воля, я бы тебе прописала панику.

В каюте Черныш в изнеможении повалился на полку Егора и задрыгал ногами.

— Ну, братцы, и взбутетенили меня! Штурман и тот шипел. А в свое время, небось, с аппетитом дрых на корме.

— Ты сам кого угодно взбутетенишь, — хмуро сказал Сергей, заметивший, как переменился в лице Черныш, защищая покой матери; а на Набережной спорил с ней. Странно все это…

Ему зверски хотелось спать, но происшествие слишком развеселило всех. Игорь покормил голубей, сказал, что пора послать донесение отцу. Путевые события он изложил в двух словах: «Доехали благополучно». Вложил записку в плоский патрончик, пристегнул к лапке Витязя, высунул его в окно — и — фьюить! — взмыл голубок в небо.

— Хорошо бы стать голубем, — завистливо сказал Саша, — только с человеческой головой. Захотел — и полетел!

— Глупыш, — ласково сказал Игорь. — Голубю наш мозг ни к чему, ему инстинкт отлично служит. Пока ты сообразишь, где опасность, голубь уже увернется. А ты на его месте попадешь в лапы ястреба…

Сенька-футболист доверял Игорю как знающему парню, но не возражал бы иметь про запас голубиные крылья, на футбольном поле они пригодились бы. А Костя-горнист, не пропустивший ни одного приключенческого фильма, сказал, что еще лучше иметь собачий нюх. Тогда от него ни один бы шпион и вор не укрылся!

— Опять глупость! — усмехнулся Игорь. — Сейчас мы, кроме Колиного пирога с рыбой, ничего не чуем, а ты сидел бы и нюхал запах каждого из нас.

Смех над Костиным нюхом вспыхивал непрестанно, потому что по примеру Коли Бледного все приканчивали различную домашнюю снедь. А теплоход тем временем опять причалил к какой-то пристани. Сергей советовал Чернышу перебыть в каюте, но он снова отправился наверх. Мария Ивановна стояла под портретом Пушкина и даже не попыталась остановить его.

Возле берега плавала стайка пестрых уток. Кто-то бросил в воду объедки. Утки ринулись за добычей, хватали куски клювами-плоскогубцами, трясли головами, проталкивая пищу в горло.

— Вот виражи закладывают, — засмеялся Черныш. — Гонки с призами!

— Ничего смешного, они голодные, — сказал Игорь. — Глубоко стало, до дна они не донырнут, и кормиться им нечем.

— Чудак ты, Игорь. Всякую утку жалеть — жалости не хватит. Быть тебе смотрителем зверинца!

— Зачем? Я хочу в институт охоты и звероводства, единственный в мире такой есть. Природу регулиро…

На берегу закричали, заохали. Кто-то кинулся к воде с палкой. Вдоль берега вильнула змейка, но ее тут же палкой выкинули на берег и убили. Игорь возмутился:

— Вот дураки, ужа не могут отличить!

Вдруг у самого носа Сергея бесшумно скользнуло вниз что-то пестрое. Он отшатнулся и разглядел странную четырехугольную на выгнутых железках сетку.

— Паук! — сказал Игорь.

— Где паук?

— Да вот, не видишь, сетка эта и есть паук…

Босоногий парнишка в синей робе перелез через поручни и стал опускать и поднимать паука, колдуя: «Нет, нет и опять нет! Нет, нет и снова нет!» И каждый раз вытаскивал из сетки по одной, по две рыбешки. Отличный способ ловли без наживки, без крючков. Сергей решил в каюте зарисовать конструкцию паука для Петьки. А Черныш уже разговорился с пареньком.

— Вот, братцы, у кого жизнь, — сказал он, вернувшись. — Работает мотористом, рублики зарабатывает, рыбу каждый день ловит, никаких Федосеев над ним нет, и всего на четыре года старше меня!

— Ну, что ж тут особенного! — осмелился возразить Павлик.

— По-моему, удовольствие небольшое, а капитан — это похуже Федосея, — сказал Игорь.

— Тебе одно удовольствие — с птицей возиться! — фыркнул Черныш. — А я бы поменялся: он в лагерь, а я рейса два сплавал бы…

Сергей вспомнил про книгу Черныша и незаметно удалился. В каюте он забрался на полку и, погрузившись в чтение, забыл обо всем.