Готовя сына в дорогу, Варвара Демьяновна проверяла себя по путевке. Но вместо двух пар трусов и маек она утюжила и складывала на стол четыре пары.
— Ну зачем же столько, мама? — стонал Сергей.
— А кто тебе там стирать будет? — говорила Варвара Демьяновна.
Когда поверх одежды лег отглаженный пионерский галстук, она приготовила Сергею продукты в дорогу и выставила двухлитровую банку клубничного варенья, две пачки сахара, два пакета конфет.
— Сладости сразу не ешь, — строго сказала Варвара Демьяновна. — Будешь ежедневно подбавлять к питанию. У тебя переутомление нервных клеток, а им требуется сахар и сахар.
У Сергея глаза на лоб полезли. Новое дело: клетки переутомились! И откуда мама все это знает? Кроме журнала «Здоровье», никакой медицинской литературы у Ковалевых не водилось. Но стоило Сергею кашлянуть, как мама сейчас же ставила диагноз и предписывала лечение. И в дальнюю поездку он был снабжен патентованными лекарствами и баночками с витаминами от А до Д.
Варвара Демьяновна велела снять со шкафа отцовский чемодан. Но крышку пришлось придавить коленкой. Сергей осторожно намекнул, что ехать на зимовку было бы терпимо, но тащить эту тяжесть… Варвара Демьяновна приподняла чемодан и, помрачнев, села на стул. Но вдруг лицо ее просветлело. Она вынула продукты и уложила в авоську. Вернувшийся со второй смены Артем Степанович, не успев умыться, взял багаж и поморщился.
— Лишков много, Варя. Неподъемно!
— Артем Степаныч, я тебя умоляю! — повернулась к мужу Варвара Демьяновна. — Ребенок едет один на целый месяц. У него все должно быть под рукой. А нести ему не придется. Ты понесешь чемодан, а я авоську. Иначе я не могу его отпустить. Сереженька, ну-ка разденься, покажись папе!
Сергей покорно стянул с себя тенниску и майку.
— Нет, ты пощупай его ребра, Артем Степаныч, — сокрушенно сказала Варвара Демьяновна. — Ужасная худоба! Живые мощи, а не ребенок.
От слова «мощи» веяло чем-то церковно-монастырским, и это оскорбило Сергея, хотя он таки похудел за зиму. Утром, получив в школе выпускную фотографию, он особенно огорчился. Ребята выглядели бравыми молодцами, а его физиономия расплылась. Наверно, он пошевелился, когда фотограф щелкнул затвором. Обидно было, что у одноклассников останется о нем мутная расплывчатая память.
Дома Сергей критически сравнил фотографию с зеркалом. Черты лица у него были правильные, но ничего героического в своей внешности он не отыскал. Лицо бледное, щеки впалые, подбородок неопределенный, совсем не волевой. Глаза серые, глубокие, но унылые, как у побитой собаки.
Представляя сына знакомым, Варвара Демьяновна говорила: «Видите, типичный лоб мыслителя!» Сергей же был иного мнения. Просто здоровенный лоб, а над ним непокорный вихор темно-русых волос. Он пробовал сделать мужественную прическу кверху, как у отца, но волосы упрямо спадали. Словом, он не сомневался, что с его лицом в кино сниматься не позовут.
Но телосложение у него было отцовское: широкие плечи и грудь, ноги и руки длинные, костистые, крепкие, и ростом он чуть-чуть отца не догнал. И когда он выпятил перед родителями грудь, расставил ноги и с напряжением согнул руки, под кожей заиграли внушительные бицепсы.
Однако эта демонстрация не произвела должного впечатления. Варвара Демьяновна сама сделала выводы из осмотра. В результате Сергею было приказано, во-первых, кушать, как следует. «За свои деньги имеешь право есть досыта!» — сказала Варвара Демьяновна, загибая палец. Во-вторых, не переутомляться и не перегреваться на солнце.
На всякий случай Варвара Демьяновна прочла сыну из журнала «Здоровье», что такое солнечный удар.
В-третьих, ему было предписано не читать, чтобы отдохнули глаза и нервные клетки. В-четвертых, не соваться ни в какую общественную работу. «Никто не смеет лишать ребенка заслуженного отдыха!» — сказала Варвара Демьяновна.
Строго-настрого было запрещено затевать драки. Шестой пункт устной инструкции требовал от него почтительности и уважения к педагогам; предупреждение было о выборе товарищей. Сергей испугался, что маме не хватит пальцев и на второй руке, но Варвара Демьяновна вернулась к вопросу, который, видимо, не давал ей покоя. Еще раз изучив путевку, она посоветовала сыну сказать, что пятнадцать лет ему исполнится только в ноябре.
— Проверить никто не проверит, а так спокойнее будет…
Артем Степанович, слушая инструктаж, все ниже наклонял потемневшее лицо и вдруг так хлопнул по столу, что Варвара Демьяновна испуганно схватилась за сердце.
— Варвара, не учи сына ловчить! — сказал он тем командным офицерским голосом, которого жена никогда не смела ослушаться. — Коли спросят у него, отвечать обязан точно. А там дело их: можно ему ехать — зря не прицепятся, а нельзя — и дома не пропадет! И весь сказ! А теперь, сын, маршируй спать!
Сергей не возражал. Уже два каникулярных дня промчались, как дурной сон, от которого хочется проснуться. А он, напротив, хотел забыться от всего. И он закрыл глаза, но спасительная дрема не приходила. В столовой о чем-то спорили родители, но он не вслушивался.
Он жалел пропавшие дни, не находя в них ничего отрадного. Приятным было лишь знакомство с Людой. В школе он с девчонками в беседы не вступал и только на учебные вопросы всегда отвечал исчерпывающе. Но Люда была какой-то иной, и он досадовал, что из-за Петьки они расстались не по-доброму.
Выскочив из Дворца труда, Петька на улице наговорил Люде грубостей. И Люда, конечно, обиделась и обозвала его хамом. Сергей был в затруднении. Девчонка старалась изо всех сил, и не ее вина, что дело не выгорело. С другой стороны, не надо было ей издеваться над Петькой. Теперь ему перед отцом тоже не мед краснеть. Но вслух Сергей ничего не сказал, боясь обидеть друга. Мама тоже советовала: двое спорят, третий не суйся!
Петька, не прощаясь, побежал к трамвайной остановке. Люда поправила волосы, отодвинулась на край тротуара, в тень клена, не отрывая от Сергея своих зеленых глаз, словно забавляясь. Потом сказала:
— Ну, пока, Сережа, я спешу. Послезавтра увидимся! — и пошла, помахивая авоськой.
Петьки не было ни дома, ни в гараже, ни на лодочной стоянке. И от этого настроение Сергея совсем испортилось. Под вечер он сходил за братишкой. Малыш радовался поездке с садиком на дачу. Сергей не вникал в его болтовню, но перед сном мама сказала отцу:
— Слава богу, хоть месяц поживем без них! Как удачно, что оба в одно время уедут!
Это не было каким-то потрясающим открытием. Сергей не страдал наивностью. Но когда мама уверяла, что жизнь ее целиком отдана детям, ему это казалось вполне справедливым. Ведь и у нее были когда-то родители… На самом же деле мама просто заботилась о своих удобствах. И потому старшего — в лагерь, младшего — на дачу. А чем они мешали? И он подозрительно поглядывал на мамину суету: не терпится ей выпроводить их.
И это было грустно, а нелепая ссора с дружком и того хуже. И Сергею вдруг захотелось скорее уехать…
В круглом вестибюле Дворца труда была уже тьма народу. У Сергея зарябило в глазах от пестрых косынок и белых, желтых, черных и рыжих причесок самых фантастических фасонов. И весь этот муравейник был в непрерывном движении, накрытый слитным гулом.
Сергей сразу взмок и, вытираясь, оглянулся на толкнувшую его женщину. С ума сойти, такая жара — и плащ! Но сиреневый шелковый плащ ни о чем не тужил и, покачивая соломенной вавилонской башней, с воодушевлением говорил желтому плащу, низенькому и толстому, как пивной бочонок:
— Наконец-то здыхаемся от них!
— Если б не лагерь, не знала бы что и делать, — утробно вздохнул бочонок. — Путевку в дом отдыха достала, а как его одного бросишь!
Сергей подумал, что, кажется, его мама не составляет исключения. Бочонку надо бы лопатой землю копать, чтобы похудеть, а она сына выпроваживает. Какой же она из дома отдыха вернется?
Его ожесточение росло с каждой минутой. А вокруг мощным хором гремели родительские напутствия. Насчет писем, чтобы писали ежедневно. «Неужели в лагере больше делать нечего?» — мрачно усмехнулся Сергей. Насчет вещей, чтоб не перепутали, не потеряли, не порвали, не стоптали. «Ну конечно, по воздуху все будут летать!» Насчет простуды, чтоб не переохлаждались в воде… «А будет ли там речка?» — тоскливо подумал Сергей. Насчет поведения, чтоб не прыгали, не бегали, по деревьям не лазили, чтоб, не дай бог, не сверзились… Но больше всего говорилось о еде. Со всех сторон слышалось:
— Смотри, ешь хорошенько!
— Чтоб съедала все, что дают, и добавки непременно!
— Я узнавала, сынок, добавку будут давать и утром, и в обед, и в ужин, так что не стесняйся, проси обязательно!
Можно было подумать, что детей отправляют на откормочный пункт. Одна женщина так и сказала:
— Все равно узнаю, как ты ел. Приедешь, поведу и взвешу!
Сергей поражался противоречивости взрослых. Мама вечно жалуется отцу и знакомым: что делать, никак не похудею. Сергею надоели ее разгрузочные дни, когда его пичкали противнейшей овсянкой. А ведь она не толстая, просто полненькая. Но счастье Сергея она полагала именно в толщине. И, конечно, забыв о вчерашнем инструктаже, она тоже включалась в родительский хор:
— Сереженька! Я тебя предупреждаю: ешь не перебирая, не оставляй в тарелках…
Сергей изобразил на лице готовность есть за троих.
— И добавку тоже брать, мама?
— Ну а как же, конечно! — сказала она и недоверчиво заглянула ему в глаза, так что он еле удержался от смеха. — Ты все шутишь, а сам как щепка. Посмотри на этого мальчика, какой он румяный!
Рядом с ним стоял непомерно толстый, с помидорными щеками и обнаженными руками борца-тяжеловеса парень. Он равнодушно уставился на Варвару Демьяновну, откусил полпирожка и принялся медленно жевать. Его мать, худенькая, маленькая, с потертым лицом, единственная из всех не уговаривала сына. Эдакую тушу без добавок разве прокормишь!
Варвара Демьяновна спешила использовать последние минуты и шепотом наставляла Сергея, как держать вилку и нож, как следить за носом. Она говорила, что ей будет стыдно за его невоспитанность. А у Сергея и так уши пылали от стыда. В такие годы люди уже совершают удивительные подвиги, а его все еще тычут носом в правила хорошего тона, как безмозглого кутька в блюдце с молоком.
Откуда-то сбоку, кивнув Сергею, вынырнула Люда Воронина в узких серых брючках и сером платье с карманами. К спине ее ладно приклеился рюкзак. Он глянул ей вслед и завистливо сказал:
— Есть же понимающие родители: собрали девочку дома и даже не провожают!
— А мы с отцом тебе уже надоели! — вспыхнула Варвара Демьяновна, но Артем Степанович властно взял ее под руку и, оставив Сергея с чемоданом, повел к лестнице, где снова мелькнула Люда, приглашая родителей на регистрацию путевок.
Потом на лестнице появилась миловидная женщина в легком шелковом платье и звучно сказала:
— Товарищи! Родительский день назначен на второе воскресенье вместе с торжественным открытием лагеря. Будем рады видеть вас в этот день!
Толпа родителей хлынула к ней, засыпав вопросами. Ямочки играли на ее щеках от белозубой улыбки.
— Не волнуйтесь, товарищи, мы умеем держать их в руках. У меня принцип такой: положено спать — спи. Не положено купаться — не позволю ни под каким видом…
Родители одобрительно гудели, умиляясь здравому воспитательному принципу. А Сергей пожал плечами: ничего иного он и не ждал.
Сутолока становилась невыносимой. Мальчишки и девчонки находили себе подобных, сбиваясь в стайки. Сергей, вытягивая шею, тоже искал ровесников. Но вокруг, кроме толстяка, крутилась одна мелюзга. Вдруг он увидел слева, у барьера гардеробной, русого крепыша в футболке с белой полосой на груди, который усиленно махнул ему рукой. Там же стояли костлявый мальчишка в очках с большим кадыком и стриженый белоголовый мальчик в курточке. С тяжким чемоданом Сергей еле пробился к этой троице.
— Здорово! — сказал он. — Тоже в лагерь?
— Ага, тоже! — вздохнул крепыш. — В футбол гоняешь? Нападение или защита?
Сергей растерянно мотнул головой. Крепыш презрительно выпятил нижнюю губу.
— Гля, братцы, — сказал он. — У парня фигура — во! А что мы видим? Полную отсталость! — он тряхнул Сергея за плечи. — Жизнь — это наука и спорт, уяснил? Разверни-ка плечи. Ай, какая грудь! — он присел на корточки и вздернул штанину. — Ноги — блеск! Ну-ка, присядь девять раз!
Натиск крепыша был стремителен, и Сергей забыл, что приседать в подобной обстановке нелепо. На восьмом приседании у него заныли голени, на десятом рот жадно хватнул воздух.
— Ха! — сказал очкастый. — Дыхание — ни к черту!
— Довольно, встать! Берусь вылечить. Рецепт простой: два раза в день по полчаса прыгалки и зарядка по моей системе, — он дружелюбно толкнул Сергея в плечо. — Ты у меня еще побегаешь. Да, а с наукой у тебя как? Восьмой кончил?
— Восьмой… — отдышавшись, сказал Сергей. — С похвальной грамотой.
— Все ясно, ненормальный крен в сторону науки, — констатировал крепыш. — Ну, будем знакомы: Виктор Черныш, центр нападения. Сделал рекордный прыжок из восьмого класса, но грамоты мне почему-то не дали… — он засмеялся и пожал руку Сергея; ладонь у него была широкая, сухая и сильная.
Два года назад в один из августовских дней ярким светом озарилась серенькая, заурядная жизнь Виктора Черныша.
На стадионе «Трактор» заканчивался очередной матч юношеского первенства города. На табло был ничейный результат. Черныш в синей футболке кировцев в первом тайме удачно прорвался к воротам противника и открыл счет. Все последующие попытки были неудачны.
И вот буквально на последней минуте вратарь тракторозаводцев свечой подал мяч на правый край. Раскинув руки, Черныш принял мяч на грудь, рванулся, на бегу спустил мяч к ноге и повел, как на крыльях. Двое защитников бросились наперерез, но он стремительно обвел, видя только черную фигуру вратаря. Еще секунда, удар — и мяч неожиданно влетел в верхний левый угол ворот. Восторженный крик болельщиков слился с финальным свистком судьи.
А в ложе над центральным входом вполголоса разговаривали двое мужчин в спортивных куртках.
— Что скажешь, Семен Абрамыч? Недурно играют ребятки, а? Как тебе показался краек синих, восьмерка? — спрашивал один из них с седым венчиком вокруг бронзовой от загара лысины.
— Эффектно сделан последний мяч, эффектно, — отозвался второй, тоже седой, горбоносый, в пенсне. — Но парень — явный индивидуалист. Я к нему присматривался, работает только на себя.
— Давай поглядим этого индивидуалиста, — сказал первый и перегнулся через барьер ложи. — Пошлите к нам восьмерку синих.
— Хорошо, Матвей Ильич, — обещал дежурный и пошел навстречу футболистам.
Упоенный успехом, Черныш прыгал через три ступеньки, но затрепетал перед знаменитым ветераном футбола.
— Поближе иди, поближе, — сказал Матвей Ильич и вдруг приложил ухо к широкой и выпуклой груди Черныша, потом пощупал футболку, нагнул голову парня и ласково разворошил его светлые волосы, наконец, нащупал пульс и вынул секундомер.
— Шестьдесят шесть, Семен Абрамыч, и сухой, как птенчик, — сказал Матвей Ильич, отстраняя Черныша и снова осматривая не по годам рослую фигуру и мускулистые ноги. — Давно играешь?
— С первого класса гоняю, — сказал Черныш.
— Вот именно, гоняешь, — усмехнулся Матвей Ильич. — А сейчас какой кончил и как? Но честно, без бреха…
— В седьмой перехожу, — потупился Черныш. — Если осенью с работой по алгебре справлюсь…
— То есть как в седьмой? — вскинул на него пенсне Семен Абрамович. — Сколько же вам лет?
— Тринадцать…
— Ах, безобразник! — возмутился Семен Абрамович. — Как же посмели выпустить вас? Нет, я этого не оставлю. Иду писать протест в судейскую коллегию.
— После драки кулаками не машут, Семен, — сказал Матвей Ильич. — Садись, потолкуем с парнем. Он им победу принес, два гола сделал…
— Нет, Матвей. Это нельзя оставлять безнаказанно…
— Видал? — развел руками Матвей Ильич, оставаясь вдвоем с Чернышом. — Мой старый друг Семен Абрамыч — спортивный врач. Его ничем не проймешь. Но он прав. На поле тебя еще рано выпускать. Про большой футбол думал когда-нибудь?
У Черныша пересохло во рту. Неужели Матвей Ильич возьмет его?
— Так вот, сынок, перейдешь в седьмой, приходи. Но помни: я с балбесами дела не имею…
Протест врача возымел действие. Кого-то наказали, к следующей игре Черныша не допустили, но он попал в спортивную школу, в группу Матвея Ильича. И это перестроило его жизнь.
Матвей Ильич заставил Черныша заниматься легкой атлетикой. Время от времени заходил к парню домой и в школу.
— Не вздумай корчить из себя исключительную личность, — сказал он как-то Чернышу, узнав, что тот сбежал с урока и с пионерского сбора, сославшись на тренировку. — Способности не дают человеку привилегий, но обязанностей — прибавляют. Делай все, что положено.
Не все можно приписать воздействию Матвея Ильича, однако восьмой класс Черныш закончил без троек.
— Недурно, — сказал старый тренер, просматривая свидетельство. — Могло быть и лучше, но будем надеяться.
Черныш замялся. Разброд и шатание среди восьмиклассников разбередили и его душу. Часть ребят шли в техникум, другие подавали в профтехучилища, третьи хотели устроиться на работу и учиться вечером. Они доказывали, что профессии порядочной в школе не дадут, в институт сквозь конкурсы не пробьешься. И сиди с аттестатом зрелости!
— Все правильно, вольному воля. Иди и ты куда хочешь, на все четыре стороны, — холодно сказал Матвей Ильич, выслушав парня. — Но на меня не рассчитывай, я скороспелок не люблю. Будь здоров.
Он бросил свидетельство на тумбочку с телефоном и упругой, не утратившей легкости походкой пошел в комнату тренеров. Черныш растерялся.
Среди воспитанников Матвея Ильича были и молодые рабочие, и ребята из строительного техникума… Опомнившись, он догнал наставника и обиженно сказал:
— У вас уже и совета нельзя спросить!
Холодное выражение лица Матвея Ильича смягчилось.
— Изволь, вот тебе совет. Другому не скажу, а тебе — да. В тебя верю… На одних природных данных нынче далеко не уедешь. Знания и научный расчет плюс талант плюс железная воля к победе — вот ключ к успеху. Добейся хорошего аттестата зрелости, получи к тому времени первый спортивный разряд — и дверь в институт физкультуры будет тебе открыта. Из тебя выйдет настоящий футболист, а потом и тренер. Это и есть твой путь… — он испытующе заглянул в желтые, обычно плутоватые, но в эту минуту необычайно серьезные глаза Черныша. — Паспорт когда получаешь?
— В январе…
— Ну вот, с весны включу в первый состав.
Черныш залился краской. Два года ждал он исполнения этого сокровенного желания. Но выразить радость словами остерегся. Матвей Ильич не поощрял пустословия. И он подал тренеру путевку.
— У меня вот еще что, Матвей Ильич. Может, не ехать? Все-таки месяц тренировок пропадет.
— Как это не ехать? — удивился тренер. — Дело хорошее, и маме дай отдохнуть. А в июле на занятия по расписанию… Гонять будешь?
— Думаю, — нерешительно сказал Черныш, суя путевку в карман.
— Ну-ну, порезвись, — улыбнулся тренер, снимая давнишний запрет…
Теперь Черныш был озабочен тремя проблемами: будет ли в лагере футбольное поле, время для игры и настоящие парни. Узнать о лагере было не у кого, и Черныш пока комплектовал команду. Но время шло, а выбирать было решительно некого. Черныш уже отчаялся найти тренированных футболистов и согласен был на новичков подходящего роста. Не хватало ему горя играть с сопливцами. Однако и новичков должного калибра негде было взять. Когда он подозвал Сергея, их стало всего четверо.
— Знакомься с товарищами по несчастью, — сказал он. — Спортсмен-любитель Павлик Гусаков и Костя Чукаринский — знаменитый горнист.
— Почему по несчастью? — недоуменно спросил Сергей.
— А потому, — авторитетно разъяснил Черныш, — что я уже был в пионерском лагере. И футбол там отпускался по рецепту врача по чайной ложке в день. То режим нельзя нарушать, то перегрузка, то карантин отменяет соревнования — словом, мука…
— Точно, — подтвердил Павлик. — Все по режиму, дней пять терпишь, а потом хоть беги. Главное — спорта нет! А для меня спорт — все.
«Хвастает, — подумал Сергей, глядя на тощего, как вяленая чехонь, Павлика, — неужели и такие задохлики бывают спортсменами?»
— Мне бы твои физические данные, — завистливо вздохнул Павлик, — я бы давно чемпионом стал.
— На чемпиона ты все равно не потянешь, — возразил Черныш. — А судья из тебя не выйдет. Но тренироваться надо…
Павлик горько потряс очками.
— Какой там судья! С этим украшением на поле не побегаешь! Нет, я хотел бы стать спортивным журналистом-комментатором.
— Ну раз ты Вадим Синявский, так скажи, наберем мы команду? Павлик не ударил лицом в грязь, обнаружив осведомленность.
— Вчера уехала такая же партия. Могло и там быть человек пять-шесть…
Две родительницы, проталкиваясь мимо них, громко говорили о лагере.
— Слава богу, реки там нет. В прошлом году посылала на Медведицу, так вся душой извелась…
— Ну все, братцы, — трагически схватился за голову Черныш. — Пропали! Подохнем от жары без реки…
Сергей смотрел на Черныша влюбленными глазами. Решительность суждений, открытое лицо, терпкий юмор — все было привлекательным. И, радуясь новому замечательному товарищу, Сергей поделился наблюдением насчет родителей. Черныш насмешливо поклонился.
— Америку открыл! Да все они рады-радехоньки избавиться от нас. Моя мать, например, со мной окончательно замучилась. У нее работа ответственная, она сейчас одно изобретение заканчивает, а тут моя школа, мой спорт, мое белье стирай, готовь, — и без конца и без края. Да окажись я на ее месте, так я бы себя, то есть сына вроде меня, законопатил бы в какой-нибудь круглогодовой лагерь, ползарплаты не пожалел бы на это. А тут месяц всего. И по конституции человек имеет право на отдых.
Пылкая речь Черныша в защиту родителей окончательно сбила Сергея с толку. Взгляд его остановился на коричневом чемодане — двоюродном брате его синего.
— Чей? Тоже нагрузили?
— Мой, — отозвался Черныш. — Жарынь, в трусиках тошно, а мать пальто положила. Вдруг, говорит, дождь будет! Это у нас, в степной и полупустынной засушливой зоне! А ведь учила в школе географию. Все у нее вдруг. А вдруг сейчас будет землетрясение и этот купол на нас рухнет!
— Тогда спасайся кто может! — фальцетом выкрикнул Павлик.
Вся четверка дружно рассмеялась, и у Сергея почему-то стало легче на душе.
Узнав, что ехать пароходом, Сергей совсем воспрянул духом. В нежеланной путевке вдруг обнаружились свои плюсы. Для него поездка по Волге была сюрпризом.
— А ты и на палубе не стоял? — удивился Черныш. — Темный ты еще человек, крыса сухопутная! А я, братцы, спать люблю на корм…
Он оборвал себя на полуслове, потому что Люда снова повела мимо них запоздавших родителей.
— Носится тут, командует… Откуда она взялась?
— Будто ты не знаешь? — не поверил Павлик. — Это Белая Ворона, прыгунья в воду знаменитая…
— Я всех городских ворон знать не обязан, — сострил Черныш, кривя душой: встречал эту хорошенькую девчонку на спортивном слете, но ее начальственная роль безотчетно раздражала его. — А командовать мы ей не позволим!
В словах Черныша явственно прозвучал оттенок соперничества. Но Сергею было не до этого. Под эскортом родителей к нему приближалась Таня. Воспламеняясь от стыда, Сергей опять вспомнил свой таинственный намек на вечере.
Однако Таня и не думала укорять его. Горячие пальцы девушки доверчиво взяли обе руки Сергея, а синие глаза, только что испуганные многолюдьем, радостно прояснились.
— Ой, Сережа, это просто счастье, что ты здесь! — зашептала Таня доверительно, как самому близкому другу. — Я так боюсь чужих людей! Мне казалось, что я там буду совсем одинокой, и было так страшно! А с тобой я уже не буду бояться…
Наивная уверенность девушки в его силе неожиданно растрогала Сергея. Поджарый полковник поправил фуражку, подвел поближе жену и сказал ему торжественно и просительно:
— Мы с супругой были свидетелями вручения вам похвальной грамоты и несказанно рады, что Таня будет вместе с вами. Кажется, вы тоже музыкант. Нам сказали, что в лагере есть пианино. Посодействуйте Тане, чтобы она могла там музицировать… Мы с супругой просим вас взять нашу девочку под защиту…
Сергей был подавлен столь официальным обращением и самой сутью просьбы. Вот еще нашли опекуна! Он решительно не знал, как и что ответить заслуженному боевому офицеру. Но Черныш, загородив товарища, вылупил на Таниного отца желтые плутоватые глаза и отчеканил, как на параде:
— Товарищ полковник, будьте всецело спокойны. Отныне ваша Таня под надежной охраной. Тому порукой наша честь! Докладывает Виктор Черныш, центр нападения!
Полковник озадаченно отступил, придавив кому-то ногу, и поспешил извиниться. А в это время вышел Терентий Иванович и начал перекличку. Вызванные отходили в сторону, суетливо провожаемые родителями.
— Денисов Игорь!
Опрятно одетый паренек с клеткой в руке вышел из толпы в сопровождении плотного, стриженого ежиком мужчины в белом костюме.
— Гля, братцы, с голубями! — воскликнул Черныш. — Вот чудило! В лагерь вздумал их тащить!
— Шырикова-Шурыгина Зоя!
— Гля, двухэтажная фамилия! — комментировал Черныш.
Румяная девушка в скромном ситцевом платье и тапочках на босу ногу вела курчавого, как негритенок, мальчика лет восьми. Потом вызвали Сергея. А когда очередь дошла до Черныша, он, пыхтя, перебазировался, злобно пнув ногой тугой бок чемодана.
— Руки оторвешь этим «золотым теленком»! Нет на него Остапа Бендера.
Павлик прошептал ему что-то на ухо. Черныш заржал от восторга и повелительно сказал Сергею:
— Наблюдай и делай, как я, уяснил? Гарантирован успех!
Толстяка с помидорными щеками, словно нарочно, звали Коля Бледный. Дружный хохот встретил его выход. Черныш прямо восхитился таким оригинальным сочетанием:
— Ну и Бледный! Настоящий Синьор Помидор!
Коля флегматично повернул голову, но ничего не сказал, а легко отодвинул Черныша, сел на его «золотого теленка» и старательно исследовал промасленную газету, где от недавнего десятка пирожков остался самый приплюснутый. Он сокрушенно смял своей ручищей газету, отправил пирожок в рот и, жуя, поманил к себе Черныша. И когда тот заинтересованно нагнулся, Коля сильно постучал согнутым пальцем ему по лбу.
— Бунит! — хитровато сказал он, будто прислушиваясь. — Перезрела!..
Люда вытянула руку у входных дверей и звонко и певуче скомандовала:
— Пионеры, попарно стано-о-ви-сь!
Но пока он дотащился до дверей, там уже стояло пар пять. Черныш обошел и встал впереди. Люда двумя пальчиками взяла его за рукав и поставила в порядке очереди. Черныш принужденно засмеялся, пожав плечами, а Павлик сзади прошептал:
— Вот тебе и Белая Ворона! Один — ноль в ее пользу…
Терентий Иванович с миловидной воспитательницей и конопатым молодым человеком с острым носиком дожидались, пока Люда посчитает пары.
— Наставнички наши! — сказал Черныш скептически.
— Марь Иванна из нашей школы, биолог, — сообщил всезнающий Павлик. — Ее у нас прозвали Сангвиником.
— Глупость! Сангвиник — слово мужского рода, не годится, — отмахнул рукой Черныш. — Просто принцесса Румяна.
Павлик не стал спорить.
— А тот, с веснушками, — врач, зовут Федосей Куприянович.
— Имечко замысловатое, — сказал Черныш. — Ну, это не беда. Куприяныча мы сократим, оставим Федосея. Главное, какой он на вкус.
Пары одна за другой выходили на улицу. Процессия выглядела смешно, потому что ребята еле тащились, а родители толкались по обе стороны строя, превращая его в стадо. Асфальт проминался под ногами, стены домов, трамвайные рельсы, даже глянцевые булыжники излучали слепящие радужные пучки, так что глаз нельзя было поднять.
На Набережной Черныш вдруг вышел из строя, поставил чемодан и уселся на фонтан, болтая ногами. Сергей нарочно не дал отцу нести чемодан. Задыхаясь, он следовал поодаль за товарищем и слышал его разговор с матерью — элегантной женщиной в белом платье-костюме, на котором синел инженерный значок.
— Забери пальто, иначе не поеду!
— Витенька, пойдут дожди, ты будешь в пальто…
— Не поеду!
— Виктор, смотри у меня!
— Не поеду! — твердил Черныш, потом выдернул из чемодана тяжелое черное пальто. — Бери…
Сергей только успел сесть, как подоспела Варвара Демьяновна.
— Что за новости! Сейчас же догоняй!
— Одно из двух, — сказал Сергей преувеличенно громко, боясь не выдержать характера. — Или ты заберешь все лишнее, или я с этого места не сдвинусь.
У Варвары Демьяновны дыхание перехватило.
— Сергей, не выдумывай! Я не для того целый день возилась! Иди, папа понесет чемодан.
Но Сергей молча смотрел на хвост строя, спускавшегося по лестнице. Публика, которой всегда много вокруг фонтана, с любопытством наблюдала за семейной сценой. Кое-кто уже иронически улыбался. Варвара Демьяновна беспомощно оглянулась, но муж не торопился.
— Сереженька, постыдись, люди смотрят!
— А что мне люди! Не им тащить проклятый чемодан!
— Артем Степаныч, я тебя умоляю, — сказала Варвара Демьяновна, когда муж приблизился. — Прикажи сыну!
— Нет уж, Варя, уволь! Решайте эти дела сами!
— Сергей, ты опоздаешь на пароход!
— Тем лучше! — буркнул Сергей с тайной надеждой на такой исход.
Черныш остановился рядом.
— Бунтуешь, Сережа? — невинно спросил он. — Ну и правильно! Отцы и дети, вечная проблема!
Варвара Демьяновна гневно вскинула голову.
— Вас не спрашивают, молодой человек!
— Вот это и плохо, что нас никогда не спрашивают! — хладнокровно сказал Черныш и, покачивая облегчившимся «золотым теленком», зашагал к лестнице. Варвара Демьяновна ошеломленно глянула ему в спину и вынула из чемодана одну рубашку.
— Нет! Пополам! — с невиданной твердостью сказал Сергей. — Давай, я сам ополовиню.
В душе у него все ликовало: мама смирилась. Он быстро подавал ей в широкое мохнатое полотенце лишние вещи. Через пять минут операция была закончена.
— Оставь!
Семейство Ковалевых догнало строй уже перед трапом. Конопатый Федосей Куприянович в клетчатой кепке пересчитывал входившие на трап пары детей. Мария Ивановна ослепляла Терентия Ивановича белейшей улыбкой.
— Я вполне сознаю меру своей ответственности, Терентий Иванович! Не сомневайтесь, не отступлю от вашей инструкции ни на шаг!
После бунта Варвара Демьяновна не доверила сыну чемодан. Сергей шел налегке, и в толпе пассажиров кто-то сказал:
— Здоровый, а чемодан ему отец таскает!
— Балуют все! Барчуков растят! — поддакнул другой голос. — Маменькиных сынков делают, тунеядцев!
Пару минут назад Сергея оскорбила бы любая из этих реплик, но сейчас он торжествовал первую победу. Варвара Демьяновна поцеловала его и вдруг сказала:
— Сереженька, совсем забыла, в лагере пианино. Ты поупражняйся хоть немного, но каждый день, ладно?
Он великодушно кивнул головой. Артем Степанович, передавая сыну чемодан, прижал его и будто невзначай проговорил на ухо:
— Будь человеком! Не дери нос, но и в обиду не давайся! Сила у тебя есть, на плечах голова, а не болванка! А варенье и конфеты съешьте с товарищами на пароходе все дочиста…
Матрос в форменке хрипло повторял:
— Пионеры, проходите в каюты направо!
С дебаркадера кто-то пронзительно кричал:
— Саша, напиши, как доедешь! Я буду волноваться!
Металлический голос радиста заговорил:
— Товарищи пассажиры! Теплоход «Пушкин» идет рейсом вверх до Горького. Мы отходим от пристани города-героя…
Сергей побежал в каюту, чтобы не прозевать момент отплытия. Теплоход вздрогнул, палуба завибрировала. Сергей бросил чемодан и с трудом пробился к открытому окну.
«Пушкин» медленно отчаливал. Родители за перилами ожесточенно махали платками. Все шире становилась полоса воды между теплоходом и пристанью. И вдруг на носу дебаркадера Сергей увидел Петьку, а за ним Вадима. Петька сидел на деревянной тумбе, закинув ногу на ногу, и смотрел на уходящее судно. И такая тоска была написана на его бесхитростном лице, что у Сергея невольно защемило сердце.
— Петька! — изо всех сил заорал он в окно.
Петька услышал, но отыскать друга взглядом так и не сумел. Он вскочил с тумбы, поддернул брюки и побежал к борту. Казалось, он прыгнет в воду за кораблем. Но «Пушкин» шел все быстрее, гремел прощальный марш, и через минуту фигура Петьки превратилась в расплывчатую тень.