Родник бесшумно изливался из-под ноздреватого желтого ракушечника, в незапамятные времена уложенного по левую руку от дороги, захлестнувшей отножину Вишневой балки тугим пыльносерым арканом. В золотистой песчаной чаше, накрытой тенью ракушечника, вода прибывала тихо, не морща зеркальной глади, но, жемчужно сверкая на перепаде, журчала, скатываясь по каменистому ложу в глубокую дубовую колоду, а из нее спадала, звонко поплескивая, в нижние, поставленные уступами.
Наполнив до прозеленевших краев четвертую колоду, вода опять беззвучно сочилась по замшелому желобку, хоронилась под толстой шубой пыли и невидимо глазу людскому вновь впитывалась иссохшей землей, совершая свой вечный благодатный круговорот.
Овцы и козы, напившись, одна за другой переходили через грейдер и ложились в тени раскидистых серебристых тополей. Дольше всех, пришлепывая бархатными губами, пили Лысуха и Субботка, под конец уже цедя воду сквозь зубы.
Семенихин тоже утолил жажду и отошел к могучим, выперевшим из земли древовидным корням неохватного дуба-великана, разбросавшего тяжелую крону метров на двадцать в поперечнике. С малых лет помнил Семенихин этот дуб таким же величавым и гадал, бывало, прадед он или пращур тому дубу, из которого уже на его, Семенихина, памяти долбили и выжигали водопойные колоды.
Он хотел полежать под дубом, пока отдыхает скотина, и подгадал к роднику в самое безлюдье, зная, что скотники молочнотоварной фермы угонят стадо с водопоя, когда солнце поравняется с макушкой силосной башни на центральной усадьбе совхоза. А машины, что пылили по грейдеру, спускались на тормозах и рычали, скрежетали коробками скоростей на подъеме, ему не мешали.
Тело сомлело, и он разобрался с амуницией. Приставил к дереву ружье, скинул увесистый заплечный мешок с посудой и припасами из Ленькиного шалашика и сумку с той же начинкой, разулся, бросив сырые портянки поверх сапог, чтоб подсохли на ветерке. Без куртки знобко шевельнул лопатками под мокрой, сопревшей нательной рубахой. В такое пекло было изнурительно носить суконную форменную тужурку, но, снимая ее, когда становилось невтерпеж, Семенихин болезненно остро чувствовал себя будто оголенным, безвластным и беззащитным, как черепаха без панциря.
Перед тем как прилечь, он выкурил козью ножку, равнодушно провожая взглядом коричневых без пятнышка горлинок, легкими бликами мелькавших между купами деревьев. Даже крупный серый витютень, пролетевший над водопоем на вершину дуба, не заставил потянуться за ружьем. Для себя Семенихин не признавал сроков охоты на боровую и степную птицу и при нужде сшибал и спокойно клал в сумку и неслышных в полете лесных голубей, и шумно фырчащих, взлетающих из-под ног куропаток, и сторожких стрепетов, и глупых перепелок.
Но сейчас не хотелось, да и некогда было ощипывать и потрошить добычу, а без разделки в дневную жарынь любая птица протухнет. И он привычно поплевал на окурок, размял в пальцах, чтоб ни одна искра не упала, и тогда улегся лицом к роднику, не упуская из виду стадо, и вытянулся на чахлой мураве между корнями дуба. Он даже прижмурил веки, но не спал и не дремал.
Безрадостно гнал он стадо на кордон из Дубового лога. Безрадостно перевез вчера и Степанидино добро. Не по нутру было ему вторжение ее на кордон, как и волкодаву Рексу, который до смерти напугал новую хозяйку, молчком, с разбегу клацнув клыкастой пастью у самого ее подбородка. Однако покорился Рекс чужой воле, сев на вторую цепь — покороче. И хозяин его покорился, не имея в запасе иного хода.
Степанида не станет гонять стадо на Луговину, на солнцепеке жиром вся изойдет. Один исход — выводить на попас поблизости от кордона вопреки запрету. Лесхозовская инструкция воспрещала пастьбу в лесных угодьях. Коровы, овцы и особливо козы объедали заодно с травой весь подлесок, весь подрост, все дочиста побеги. Семенихин знал, что после долгого выпаса скотины самые густозеленые отрожины балок становились черно-пегими, словно голый выгон-сбой. В таких местах лес уже не возобновлялся.
Потому и Леньку приучил выбирать для пастьбы открытые полянки с высоким травостоем, не держать подолгу стадо на одном месте, не дозволять зловредным козам губить лес. Шустрый малец с зари до зари доглядывал за скотиной, бегал, не давал истреблять молодую поросль. А Степаниде хоть не говори. Засядет где ни то в холодочке и засверкает спицами, вывязывая пуховый платок на продажу. Но деваться было некуда. Одна надежда, что начальство, доверявшее ему, не заявится вскорости на его кордон.
При жизни сестры, четыре-пять лет назад, он хозяйничал на кордоне один и не замахивался на такое стадо. А как взял племяша, разбухло постепенно хозяйство. И не было вроде в тягость. Ленька со стадом управлялся, Степанида помогала. И все задумки сбывались. А нынче что-то невмоготу…
Он приоткрыл веки, перечел коз, овечек, все в сборе. И коровы жуют жвачку. И под сонливое бормотанье родника снова погрузился в раздумья. Он вспомнил, что минула в аккурат неделя, как убилась Чернавка. С того дня и завертелся он, как круженая овца, и ни в один обход не выбрался, все недосуг. Опять же против инструкции.
С Чернавкой, правду сказать, он выкрутился здорово. Угодил на базар в пустую субботу и цену сорвал хорошую. Не жалко и двух поллитровок ветфельдшеру. Забрал, сукин сын, моду: не дашь — ни в какую не заверит справку. За машину тоже слупили. Но, слава богу, покрылись расходы. А бакенщик утрется без Лысухи. Приспичит, пусть Субботку берет. Так и так двух коров в зиму не пустишь…
И вновь мысли его вернулись к Леньке, и нехорошо заскребло на сердце. Зря полютовал с племяшом, не так бы надо. Без острастки, само собой, такую провину не оставишь. Ремнем поучить бы — и ладно. А теперь как обернется еще…
Впрочем, тем бумагам, что читал ему высокий, со шрамом, он веры большой не давал. Не за два пол-литра, так за большую цену те же врачи любую бумагу подмахнут. Тюрьмой загрозили, прыткие больно! Сперва он-таки струхнул. Не за понюх табаку загремишь за решетку. Потом одумался. Неделя прошла, а повестки нету. На пушку хотел взять высокий…
Однако Степаниде наказал наипервее всего спытать у Леньки, где что болит. Про выбитые зубы услыхал, только усмехнулся. Это еще не беда, новые будут. Вот ребро — это похуже, это бедой пахнет… А все от лагерных. Неоткуда было Леньке иначе добыть капканы. Собирая вещи в шалаше, он все их отыскал, все в мешок посовал, двенадцать штук, сгодятся. И шкурок суслиных с десяток. Выходит, подбили они Леньку на это дело, он и прозевал скотину. И ему не в добрую минуту попался на глаза чертов капканчик, до беды довел…
Он тяжело поворочался на жестком земляном ложе, а в душе так же тяжко ворочалась неутихавшая злоба на лагерных, чинивших одни неприятности. Не было покоя от них. Вчера под вечер завернул мимоходом вишенье проверить. И сюда добралась саранча двуногая! Понаплевано косточек видимо-невидимо. Долго стоял, костерил на чем свет стоит проклятых ненажор. А толку-то, если в пустой след. Кабы поймать хоть одного, он бы дал укорот. Вишне с недельку бы еще доспевать надо, однако теперь откладывать нельзя, пока цела. Завтра же с утра идти со Степанидой обирать и на базар…
И от того, что все опять выходило поперек планов, Семенихину расхотелось лежать. Он собрался по-солдатски быстро, приложился к роднику и длинной лозиной погнал стадо по северному крутому склону. Козы общипывали на ходу листву с молодых побегов, но он не препятствовал. Ноги уже не те бегать за каждой козой.
В просветах между кустарниками завиднелись на том пологом склоне расписные теремки лагеря. Семенихин даже глядеть туда не хотел, но глаза сами поворачивались, ощупывали, высматривали. В лагере было пустынно и тихо, и он, покосившись на солнце, решил: «Дрыхнут! Напрокудят, нажрутся — и дрыхнут!»
Он прошел мимо вытоптанного бугра с черным пятном гари от костров, обогнул отрожину, заросшую кривым кудрявым березнячком, и снова вывел стадо к склону. До кордона было совсем близко.
И вдруг ноги его словно в землю вросли, а рот раскрылся и зевнул, как у выкинутой на берег щуки. Он швырнул прут и протер глаза. Нет, не померещилось. Вот они лазят по кустам. Да сколько ж их? Пять, семь, девять душ… Ах, паразиты! Рвут и сыпят! Никак, ведра у них? Он-то на завтра планировал обобрать вишенье, а они нынче обчистят!
Задыхаясь, Семенихин яростно рванул ворот куртки, туго сдавивший шею. А в следующий миг сорвал с плеча ружье и, потрясая им, завопил во всю мочь, да так, что и слов-то разобрать было нельзя, а слышалось нечленораздельно:
— Я-а-а а-а-а-с о-о-а-а-и-и!
А когда дыхания не стало, умолк, набрал воздуху и сейчас же понял, что сглупил, что напрасно спугнул, что надо было, не мешкая, спускаться, и не к ним напрямик, а вдоль лагерной границы, отрезая путь к отступлению. Едва эта мысль утвердилась, как он тотчас ступил на край обрыва и, не глядя, что нет вблизи ни тропки, ни хоть чуточку сносного спуска, шагнул вниз и заскользил, хватаясь левой свободной рукой за корни, за прутики, упираясь в грунт и перебирая каблуками, осыпая заплечным мешком лавину песка и стремясь только удержаться, не перевернуться. А в голове билось, затуманивая сознание: «Поймать! Поймать хоть одного! И проучить! Отбить охоту шкодить!..»
Черныш ссыпал в ведро две горсти вишни, разогнулся и первый заметил темную на фоне неба фигуру над обрывом.
— Гля, братцы! — тихо сказал он, созывая товарищей. — Явление второе: мы и лесник. Как он говорил: «Семенихин Максим Захарыч, будем знакомы».
Встревоженные парни выскочили из кустов, но сказать никто ничего не успел. Вопль Семенихина совсем озадачил их.
— Гля, братцы, орет! — удивился Черныш. — И палкой машет. Не, не палкой, это у него ружье!
— А чего орет? — недоуменно пожал плечами Шнурок. — Что, мы в его сад забрались, что ли?
Игорь авторитетно сказал:
— Лесные ягоды, орехи, грибы общие. По конституции леса, воды, земля и ее недра принадлежат…
Но не договорил Игорь статью конституции, схваченный Сергеем за руку, потому что в этот момент лесник соскользнул по обрыву, и в памяти Сергея вдруг ожила первая встреча с Семенихиным. И, вспомнив, как бил лесник неповинного Леньку за примятое сено, Сергей решительно подхватил ведро.
— А ну сматываем удочки, пока не поздно. С этим гнусным типом лучше не связываться. Ведра и так почти полные…
Экспедиция была нелегальной, и повторять не пришлось. Черныш подхватил второе ведро и возглавил драп-марш. Бежали гуськом, Сергей замыкал отряд, пока не достигли края вишенника. Дальше было метров триста открытого пространства, и они замешкались. Опасность могла возникнуть и со стороны лагеря, если кто из взрослых увидит их бегущими напролом. Сюда-то они добирались ползком.
Но раздумье оборвал Сергей, наткнувшись на Игоря.
— Чего встали! — зашипел он. — Бегом давай, живей!
Все чаще случалось, что голос Сергея был решающим, и сейчас Черныш рванулся во всю прыть, словно с мячом к воротам противника. Теперь бежали не гуськом, а гурьбой, чтобы скорее проскочить через лужайку.
Черныш, а за ним и Шнурок уже перепрыгнули через пограничный ровик, когда Семенихин выдрался, наконец, из зеленой чащобы в теклине балки и оказался на скате лужайки, рядом с нижней копной сена. Нежным духом привяленной травы пахнуло на него, но не глянул он любовно, как всегда, на доброе сенцо, а устремил глаза вдоль фанерных пикетов с намалеванными буквами «Граница лагеря».
«Уходят! Не перехвачу!» — ожгло ему мозг, а сердце, загнанное бешеным спуском с обрыва, сдвоило и будто застряло где-то под горлом. Едкий пот заливал глаза, и, стервенея, он, не целясь, а по-охотничьи, навскидку, выстрелил параллельно ровику, как будто дробь, вылетев из ружья, могла стенкой преградить путь убегающим…
Пронзительный свист дроби и гром выстрела, раздавшийся всего в полусотне шагов, так напугал Сергея, прыгнувшего через ровик, что он споткнулся и, уронив ведро с вишней, упал на колено лицом в куст желтой акации. Жгучие уколы колючек дополнили ужас. Он еще не знал, что если услышал звук выстрела и свист смертоносного свинца, значит, обошла его, пощадила опасность.
Парализующий страх сковал его, но он нашел в себе силы, вскочил рывком и оглянулся, чтобы понять, как все случилось и где преследователь. И сразу увидел, холодея, по ту сторону ровика изумленное лицо Игоря с глазами невидящими, будто ушедшими куда-то внутрь. Обеими руками Игорь стискивал правый бок, а сам шатался и, сделав еще один слабый неверный шаг, вдруг рухнул с подогнутыми коленями и свалился набок, подминая под себя руки.
Ни секунды не размышляя, не думая ни о какой опасности, Сергей перемахнул через канаву, высвободил из-под обмякшего тела товарища окровавленные руки и с трудом взвалил его на закорки.
— Ой, больно! — вскрикнул Игорь и просительно застонал: — Потише, не дергай!
Выстрел ошеломил не только Сергея. Бежавшие впереди были на территории лагеря в безопасности, но инстинктивно попадали на траву. А Черныш, подстегнутый выстрелом, летел все быстрее. Но и он обернулся и, видя всеобщее смятение, поставил ведро под куст и с деланным хладнокровием, сунув руки в карманы, вернулся к товарищам. Его приближение заставило всех подняться, и тут они заметили, что Сергея и Игоря нет.
— Гля, братцы, двоих недосчитываемся, — сказал Черныш с несвойственной ему хмурой, пожелтевшей от испуга физиономией. — Как бы сволочь лесник не по ним пальнул!
Теснясь для смелости друг к другу, они двинулись назад и вдруг увидели согнувшегося под тяжестью ноши Сергея, с трудом пробившегося через зеленую преграду. Спустя минуту Игорь уже лежал на траве, имея в изголовье чьи-то скомканные рубашки, а Сергей, отдышавшись, нагнулся над ним, пытаясь определить, куда и как ранен товарищ.
Но выяснить это, не потревожив Игоря, впавшего в полуобморочное состояние, было невозможно. Его серая шелковая тенниска справа насквозь пропиталась кровью, и красные капли все капали и капали на траву, внушая парням робость и страх.
— Да, братцы, запалили мы костер нешутейный! — протянул Черныш, не сводя глаз с кровавых пятен. — Досталось бедному смотрителю зверинца! Он и идти-то не хотел. Истинно сказано, стрелочник всегда виноват…
— Ты скажи, как затушить этот костер! — зло оборвал Сергей.
— Это дело уже не затушишь! Твоя затея с ведрами! По-честному…
— А кто первый шастал туда? Кто мне предлагал: «Рви, Серега, рви, сколько хочешь!» Что, я знал, что этот гад вздумает стрелять?!
— Ну, чего вы завелись? — благоразумно вмешался Шнурок, вернувшись с брошенным ведром. — Все шли, всем быть в ответе. Решать надо. Как бы Игорю совсем плохо не стало. Кровь идет и идет…
Положение было безвыходное. Сергей понимал, что сохранить поход в тайне уже нельзя. Да, буря поднимется!
— Нечего тянуть! Становимся вчетвером вот так, с одной стороны, поднимем, как на носилки, и понесем к Федосею. Остальные на подмену…
Подчиняясь команде Сергея, ребята зашли справа и приготовились одновременно подсунуть руки под распростертое тело Игоря, но их остановил потрясенный и оттого ослабевший и тихий, как шелест травы, голос Ольги Петровны:
— Боже мой, неужели убит?
Беседы Ольги Петровны с девчатами в начале тихого часа стали традицией. Она не торопила девушек, не спешила отвязаться. А девчата, не капризничая, укладывались, дорожа всеобщим задушевным разговором вполголоса.
И сегодня по обыкновению Ольга Петровна с полчаса проболтала с девушками о всякой всячине, пока не утихли самые беспокойные, потом по-матерински закрыла «Анну Каренину» в руках Зойки и хотела сама прилечь, но вспомнила, что Вадим уехал, и решила заглянуть к мальчикам.
Небрежно уложенный «заместитель» Черныша заставил ее проверить все койки. Отсутствие девятерых ребят обеспокоило ее. Она вышла на крыльцо с твердым намерением выговорить беглецам. «Не спишь — лежи, но не вставай, не уходи, не подводи старших», — говаривала она им, но, видно, не до всех дошла эта заповедь.
Площадка Чемпионов была пуста, у грибка за входными воротами сидели часовые-малыши. Ольга Петровна прошла к зверинцу, спустилась в Переулок Позор Грязнулям. На веревку между баней и столбом прачка вывешивала белье. В запертом душе не плескалась вода. В Зеленом Театре тихо играла Таня. Ольга Петровна хотела подойти к ней, но в этом время где-то недалеко в балке негромко хлопнул выстрел.
Выстрелы всегда и везде пугали Ольгу Петровну, навевая ужасные воспоминания о пережитых в Сталинграде бомбежках. Но услышать выстрел здесь, в тишине, в первородном покое зеленой, залитой солнцем Вишневой балки, было вдвойне страшно. И с дурным тяжким предчувствием она пошла, потом побежала на звук выстрела.
Еще не добежав до группы ребят, окружавших кого-то на земле, она почувствовала, как мучительно сжалось сердце.
Она увидела, что Игорь часто и неровно дышит, и тогда, не теряя времени, послала двоих в медпункт и повелительно кивнула Сергею.
— Говори ты!
Как ни странно, с появлением Ольги Петровны Сергею стало вдруг легче. Может быть, потому, что ответственность за все дальнейшее автоматически переключалась на воспитательницу. А может быть, и потому, что ее приход положил конец мучившей его неизвестности. И он, стыдясь поднять на воспитательницу глаза, в немногих словах, но ясно изложил, как было дело.
Ольга Петровна поняла, что случилось самое худшее из всего того, что можно опасаться, работая с детьми. Это было самое чудовищное ЧП. Словно воочию она увидела, как кинут в воду огромный камень и большие круги пошли по воде. До самого высокого начальства добегут эти круги. За себя она не боялась, но ей вчуже стало жалко Алевтину Сергеевну, которую это ЧП должно было сразить.
Потом ее целиком поглотила забота об Игоре. Федосей Куприянович осмотрел раненого, дождался носилок и велел нести.
Сергей взялся за передние ручки. Носилки слегка раскачивались в такт шагам, а он раздумывал о том, что влетит, пожалуй, не только и не столько им, сколько взрослым. И вдруг с необычайной яркостью уже второй раз за недолгий срок понял, как часто расплачиваются старшие за их дела.
Деревянный потолок был некрашен, но строган. Игорь смотрел пристально, не мигая, на причудливые разводы еловых досок, усеянных наплывами желтоватой смолы, трещинками, пестрыми пятнышками сучков. Узоры древесины расплывались, меняли форму, приобретали очертания фантастических зверей и птиц. И вся эта диковинная живность, все обитатели ожившего на потолке зоосада не пребывали в тупом равнодушии, но гримасничали, корчили забавные и страшные рожи. Разноцветные птичьи, кошачьи, медвежьи глазки словно щурились и подмигивали, добиваясь от Игоря ответной гримасы или хотя бы улыбки.
Игорь не улыбался. Его не смешил и не занимал колдовской и оттого безмолвный звериный шабаш на потолке. Не трогали его и звуки, врывавшиеся с улицы сквозь дощатые стенки изолятора, и то, что за оконным стеклом сменилась целая вереница приплюснутых от великого любопытства носов.
Не поворачивал он головы и тогда, когда Агриппина Власьевна, отложив костяной крючок с замысловатым плетеньем кружев, щелкала задвижкой и впускала кого-то из взрослых. Его слух ясно улавливал вопросы приходящих и ответы медсестры, сказанные даже шепотом, но сознание как бы отвергало эти докучливые расспросы, не воспринимало их.
Со стороны казалось, что полнейшая апатия Игоря проистекает от мучительных страданий. И от них же поблекло и обрезалось его загорелое, прокаленное солнцем, искрасна-коричневое лицо. Лежал он на спине, прикрытый до ключиц белейшей простыней, слабо раскинув руки с мозолистыми, в ссадинах и царапинах пальцами, какой-то отрешенный, слегка задрав широкий раздвоенный подбородок, плотно сомкнув по-мальчишечьи твердые губы.
Оттого вызывающе торчал его прямой короткий, не раз облупившийся нос, а круто вырезанные ноздри чуть приметно трепетали. Его густые волосы, выспевшие под зноем, как пшеница, были зачесаны набок и не закрывали едва тронутого загаром высокого выпуклого лба. И бледно-голубые, как линялое степное небо, глаза также отрешенно, недосягаемо смотрели из глубоких глазных впадин в потолок.
И все же было бы ошибкой считать эту безучастность Игоря следствием одних страданий. Рана в правом боку причиняла постоянную ноющую боль, при глубоком вздохе там остро покалывало. Примерно такие же болевые ощущения доставляло ему и правое бедро. Туго спеленутые бинтами туловище и нога лишились привычной свободы движений. И весь он испытывал какую-то слабость и будто бы невесомость, близкую к головокружению. Но это было ничуть не мучительнее, чем зимой, после удаления аппендицита.
Он не испугался, не струсил, когда Федосей Куприянович пустил в дело заветный чемоданчик с хирургическим инструментарием — подарок отца при выпуске. С помощью Агриппины Власьевны, применив местную анестезию, Федосей Куприянович извлек из тела Игоря две дробины. Одна проникла вглубь мышечной ткани бедра, не достигнув кости, другая на излете застряла ниже правого подреберья, ближе к спине, в двух сантиметрах глубже кожного покрова.
После операции Федосей Куприянович обмыл дробины, положил в пробирку от кальцекса, запечатал, звякнул ими перед глазами Игоря.
— Вот они — вещественные доказательства злодейского покушения. Если б верхняя впилась в тебя, как нижняя, дело было бы скверное…
С первого взгляда Игорь распознал комочки свинца. В годы его мальчишества дробь в магазинах бывала редко, не всех номеров, и отец сам готовил припасы к охоте. Игорь помогал плющить и волочить свинцовую проволоку, рубить ее, обкатывать в тяжелых сковородах. Теперь же, когда в магазинах полным-полно фабричной дроби, было дико экономить копейки на таком трудоемком деле.
Федосей Куприянович решил с утра вызвать скорую помощь и в больнице с помощью рентгенографии окончательно удостовериться, не остались ли в теле еще дробины. А пока поместил Игоря в изолятор. И когда кончилось болезненное перемещение, Игорь вернулся к мыслям о дробинах и с этой минуты думал непрерывно и сосредоточенно, не позволяя себе отвлекаться, как всегда, когда хотел постичь что-то до конца.
У Игоря был редкий аналитический склад ума. Люди такого типа проникают мысленным взором в недра атома, исследуя немыслимо мельчайшие элементарные частицы. Другие охватывают умозрительно бесконечные миры галактик и создают гипотезы строения Вселенной. Третьи открывают тайну за тайной хромосом — изумительных передатчиков наследственной информации. Игорь же рос прирожденным натуралистом.
Мальчишкой он подолгу живал у деда, полвека прослужившего бакенщиком. Старик приспосабливал внука с малолетства к посильной работе, сажал с собой в густосмоленую лодку и в разлив, и в межень, в ясный день и в непогодь. С ним плел, ставил, собирал сети, верши, раколовки, с ним ездил на ближний остров и в заливные луга косить и копнить сено для коровы.
Коренной волгарь насквозь знал повадки могучей реки и всего, что обитало в ней и по берегам. Не было для него тайн ни в травинке, ни в цветке, ни в багровом закате, ни в дымном венчике вокруг молодого месяца, дынной коркой повисшего над серебристой тропкой по реке. Плеснет ли рыба где-то на фарватере в беззвездную ночь, когда сольется Волга с дальним низким берегом в темную, неоглядную, но живую, незасыпающую ширь с тихими вздохами волн под кручей; крикнет ли птица в затопленном паводком лесу на той стороне или в степном просторе за дедовой бахчой, или в отножине балки, что отрезала казенный дедов домишко на юру от соседнего рыбачьего хутора, — у Игоря вопрос за вопросом, у деда — ответ за ответом.
Великое множество загадок земли, воды, неба окружало Игоря. Не с пустыми руками возвращался он из набегов в степь и лесных походов, и беготни по берегу. И со всей ребячьей добычей и с целой кучей Игоревых вопросов разбирался старик, не бросая деревянного челночка, которым плел или чинил сетку или другую снасть. Не терпел он ни праздных рук, ни праздной болтовни, но в загадках внука признавал ум и пытливость, и любовь к живому, и свой настырный характер. И не жалел для внука ни времени, ни слов.
Однажды, сидя у костра и потроша свежепойманную рыбу на уху, которую дед почитал главной едой, Игорь обнаружил в желудке окуня двух полуживых мальков и, дрогнув от жалости, понес деду на ладони новую загадку.
— Зазевались — и в брюхо попались! — сказал бакенщик и сбросил мальков серому, тигровой полосатости коту, третьему участнику рыбной ловли и дележа добычи. — Окунь, Игорек, прожорливее всех прочих хищников, лютей тигры. Поглянь на его пасть. Зубы — вострей пилы. А парус на спине встопорщит — боже ты мой, страсть какая!
— А зачем он тоже травку не ест? — негодовал Игорь, не прощая окуню гибель мальков.
— Это уж кому что на роду написано, Игорек, — серьезно сказал бакенщик. — И без окуня в Волге беда будет.
— Какая ж беда? — не поверил Игорь. — Если он злой и прожорливый, так и не надо его вовсе!
Бакенщик молча вытряхнул на песок рыбу из ведра, нащупал пузатого леща, вспорол ножом, выпустил икру на кастрюльную крышку.
— Сочти-ка, сколько икринок…
Игорь сбился со счета на второй сотне. Тогда дед сказал, что считать ему до утренней зорьки и не пересчитать, потому как икринок в одной рыбке сотни тысяч.
— Ну-ка, пораскинь умишком, что станет в Волге, ежели изо всех икринок лещи повыведутся, а после каждый лещ сызнова столечко икры выпустит, да все те лещи сызнова? Закипит Волга от леща, заполонит лещ ее во всю ширь и глубь. Житья не станет в Волге ни прочим рыбам, ни тем же лещам. Ни корму не настачатся, ни воли не будет… Для того и хищники — окунь да щука, судак да жерех. И всякая рыба всякую жрет, какую поймает да сглонет. Которая половчее да посильнее, та выживет, а послабее в пищу другим идет. И в Волге так, и в лесу, и в поле — один закон для всех…
Игорь взялся снова за нож и за рыбу, но задумался над главным законом природы — законом естественного отбора и поддержания всеобщего равновесия, представшим перед ним впервые во всей своей насущной необходимости. Сварилась уже уха в котле, забурлил, выплеснулся на костер чай из медного старинного чайника. Отужинали бакенщик с внуком, но мучило Игоря огромное сомнение.
— А как же люди, деда?
— На то они и люди, Игорек, чтоб вершить все дела и о рыбе подумать, и о звере, и о птице, коли есть в том нужда. А промеж себя у людей закон другой, братский закон… — старик призадумался, поглаживая красноватую в свете костра окладистую бородку. — Однако в старину, на моей еще памяти, и люди друг у друга зобы вырывали, головы заступами сокрушали. Через жадность, через корысть. Жадность, Игорек, да корысть полютей еще будут окуня в реке…
Игорь учился уже в школе, когда умер дед. Схоронили старого бакенщика по его завету там же, где долгий свой век зажигал он людям добрый зеленый огонек, — на крутом горном берегу у излучины великой реки, которой служил, которую крепче жизни любил природный волгарь. Не забывал Игорь деда, но с тех пор любовь свою безраздельно отдал отцу.
Ученый-ихтиолог по профессии, а по натуре — страстный охотник, ботаник, зоолог, Денисов-старший души не чаял в единственном сыне и повсюду, куда только не возбранялось, брал его в товарищи. Спутником и собеседником отца побывал Игорь на астраханских рыбопромысловых тонях, в знаменитом заповеднике в дельте Волги, на рыборазводных заводах. И в охотничьих странствиях отца был ему незаменимым помощником и другом.
И где бы ни ставили они свою старую латаную палатку — на хоперских или донских кручах, рядом с чабанским станом на Черных землях, в центре отгонных пастбищ, у ловцов сусликов в Сарпинских степях на границе с Калмыкией или в знаменитой Шемякинской даче — чудесном лесном урочище, — везде и всегда главной наградой для Игоря за стойкость в томительных пеших переходах, за умение обходиться подолгу без воды и пищи, за сильные ловкие руки, которым нипочем разделать добычу, разбить палатку, разжечь костер, за верный глаз и цепкую память, помогавшие ему пополнять отцовские коллекции, — за все это главной бесценной наградой для Игоря были долгие беседы с отцом.
Денисов-старший учил сына думать над замеченными явлениями, находить связь между ними, постигать закономерности. Игоря уже не смущало астрономическое число выловленных лишь за год в области сусликов — двадцать два миллиона. Еще больше грызунов уцелело, и стоит ослабить борьбу, как несметные полчища их распространятся по всем полям и ополовинят урожаи. Не сомневался он и в разумности объявления вне закона волка. Истребляй как хочешь, чем хочешь, когда хочешь, только побольше истребляй этого злейшего врага людей и всего живого.
Но вся совокупность наблюдений и знаний, полученных от деда, от отца, из бездны книг по естествознанию, не давала ответ на тот вопрос, который терзал его сейчас. За что всадил в него лесник две самодельных дробины второго номера?
Провиниться они, конечно, провинились — ушли самовольно за пределы лагеря. Но эта вина леснику неподсудна. А на вишни у них и у него равные права, как у любого человека, захотевшего полакомиться лесной ягодой или набрать впрок. Так за что же лесник стрелял?
В природе Игорю была ясна целесообразность и причинность выживания или гибели отдельных особей. Но законы природы не распространялись на людей, и с помощью биологии он не мог отнести лесника Семенихина ни к какому из известных ему социальных типов.
В школе говорили о борьбе классов, о феодалах, помещиках, капиталистах, кулаках. Все это относилось к временам прошедшим и давно прошедшим, но никак не к Семенихину. И по радио о таких не говорили. И в «Пионерской правде», которую он читал много лет, никогда не писали. Неужели в наше время у нас в стране люди остались такими же, как говорил дед: зобы рвать друг у друга? Или все-таки законы биологии всевластны?
Отгого-то и мучался Игорь, что не в силах был осмыслить сущность этого предательского выстрела.
Несчастный финал «вишневого» похода взволновал весь лагерь. И всех заставил думать, по какому праву стреляли в Игоря Денисова? А взбудораженные, растревоженные сотрудники думали еще и о том, что же теперь будет. И тягостнее всех было начальнице.
Дежурная воспитательница только краем глаза увидела с Бульвара Большого Аппетита ребят, несущих окровавленного Игоря. Но у страха глаза велики. И ошарашенная Вера Игнатьевна выпалила с порога кабинета:
— Денисова убили!
Алевтина Сергеевна побелела, вскочила, но тут же оперлась на стол, чувствуя, как подкашиваются ноги. В состоянии, близком к шоковому, она снова опустилась на стул. Перед глазами поплыли радужные круги, потом радужная муть исчезла, но увидела она не прижимающую руки к груди Веру Игнатьевну, а возникшую как страшный мираж тюремную стену с зарешеченными окнами. В совершенном ужасе Алевтина Сергеевна склонила голову на стол и зарыдала, забыв о присутствии подчиненной.
Рыдания всегда холодно-спокойной начальницы еще больше ошеломили Веру Игнатьевну, и она помчалась в обратном направлении. У двери медпункта ребята сказали, что там операция. Слово «операция» не могло относиться к убитому, и Вера Игнатьевна поспешила успокоить начальницу, но встретила ее у колодца.
Алевтина Сергеевна шла прямая, деревянная к медпункту. Ей отворили. Федосей Куприянович в марлевой маске гневно поднял глаза, но выгнать не посмел и рукой в перчатке указал на табурет в углу. Она села, такая же прямая, с застывшим лицом и открытыми, теперь уже ничем не защищенными глазами, в которых Ольга Петровна, стоявшая на случай нужды в помощи, прочла откровенно тоскливый страх.
И после операции, когда стало ясно, что Игорю не грозит серьезная опасность, и в изоляторе, и возвратившись к себе в сопровождении старшей вожатой и Ольги Петровны, Алевтина Сергеевна не произнесла ни слова. Ольгу Петровну угнетало ее молчание. Конечно, человек потрясен, не владеет собой, но не до такой же степени! В конце концов, надо подумать и о том, как скорее обезвредить лесника!
Лариса Васильевна тоже попыталась расшевелить начальницу, спросив, как поступить с участниками похода, но безуспешно.
Ничего этого не знал Вадим. Он был доволен результатами поездки и поспешил в кабинет, оставив мотоцикл под окном. Директор совхоза согласился продать зеленый лук и первые огурцы при условии, что лагерь пошлет на два дня тридцать — сорок ребят на вторичную прополку. Вадим считал эту сделку удачной, был уверен в согласии ребят и не сомневался, что начальница тоже обрадуется.
Алевтина Сергеевна даже не глянула на него. Взгляд ее был устремлен куда-то в стену. Раздосадованный Вадим все же сказал бодро:
— А я с удачей, Алевтина Сергеевна!
И это слово «удача» опять вызвало слезы на глазах Алевтины Сергеевны. Ольга Петровна приняла командование на себя. Усадив Вадима, она все рассказала, закончив дрожащим от негодования голосом:
— По-моему, человек, поднявший оружие на детей, — это закоренелый негодяй, который подлежит истреблению, как бешеная собака. Более гуманной меры не может быть! Будь я руководителем советской власти, я бы первым делом опубликовала такой декрет!
— Та-ак, — поникнул Вадим. — Жаль Игоря! Влипли ребятки в историю… — Он поднял голову, сверкнув глазами. — Этого бешеного давно надо было упрятать, а ему и повестку за побои Леньки не вручили, вот она… Начальник почты в совхозе увидела меня, говорит: «Передайте, вам там близко, наши почтальоны не хотят туда идти, и Семенихин у нас не показывается». Пришлось взять, иначе проваляется…
Совершенно неожиданно Алевтина Сергеевна сказала не очень внятно, будто для себя одной:
— Он, видимо, обозлен за племянника и мстит…
Ольгу Петровну покоробил этот дикий вывод:
— Да какое нам дело до эмоций этого негодяя, если они у него и есть! Он племянника чуть не убил и нашего Игоря! Нужно сейчас же арестовать его или, по крайней мере, отобрать оружие. Вадим Николаевич, по-моему, это вам следует безотлагательно сделать…
— Я тоже так думаю, — сказала Лариса Васильевна. — Кроме тебя, Вадим, никто не сможет. Правосудия из города мы не скоро дождемся…
Через минуту под окном затрещал «Танкист». Тогда Алевтина Сергеевна с трудом подошла к своей койке. Разбирая ее, она сказала медленно, негромко, но в голосе проскользнули нотки прежней твердости:
— Извините, товарищи, но я вынуждена лечь, что-то нехорошо. Лариса Васильевна, милая, распоряжайтесь сегодня без меня. А вы, Ольга Петровна, накажите нарушителей, выведите на вечерней линейке перед строем… И сами подумайте хорошенько, к чему приводит либерализм. Сегодняшнее ЧП — это страшный результат слишком вольного, панибратского отношения к детям и вас, и вашего вожатого… Я вас больше не задерживаю…
Шлагбаум на переезде преградил путь. Вадим притормозил, но поезда ни справа, ни слева не увидел. «Осторожничают, раньше времени закрывают!» — подумал он и, сбросив обороты, перекинул ногу через седло, собираясь прокатить «Танкиста» под черно-белым брусом, но вдруг передумал, снова уселся. Куда спешить?
И точно, если спросить себя честно, куда спешить? Как говорится, бабушка надвое сказала, нужен он сегодня ребятам или нет? Поди, думают, что и он пилить-точить станет… Вроде без него не найдутся доброхоты пройтись по ребячьим мозгам, да еще не рубанком, а шерхебелем строгнуть, чтобы потолще, покруче стружку снять. Та же начальница, как опомнится, и Мария Ивановна не преминет, и иже с ними… А зачем? И без того у парней на душе кошки скребут!
Промчался, прогромыхал, обветрив его, пассажирский поезд.
— Эй, мотоциклист, чего замечтался? Не задерживай движения!
От добродушного окрика путевого обходчика и разноголосых сигналов за спиной Вадим очнулся, прибавил газ, и «Танкист» легко, на рысях, вынес его на песчаную развилку дорог за переездом, потом на пригорок по грейдеру, а тут Вадим опять убавил обороты. Где ж еще подумать, как не здесь, на приволье, едучи широким коридором посреди склонившей налитые светлой бронзой колосья ржи, что в пояс ему, Вадиму, вымахала и шумит, качается последние денечки перед жатвой!
Ох, и хороши хлеба! Заснять бы эту дорогу в золотом ржаном разливе под багряным закатным небом! Только по всем правилам заснять — со вспышкой да со светофильтром. А под роскошным цветным фото размером восемнадцать на двадцать четыре подпись многозначительную, скажем, «Дорога в изобилие!» На любом фотоконкурсе премия обеспечена. А если на эту чудо-природу да еще красавицу крупным планом, так и на обложку «Огонька» за милую душу возьмут.
Он усмехнулся. Самое время фотографией промышлять! Уж очень прозрачно намекнул начальник милиции. Свободно могут… Хотя вряд ли! Не за что…
Вадим взял Семенихина за поздним обедом. На всякий случай от березовой рощицы до кордона катил «Танкиста» самоходом. Калитку не заложили дубовой щеколдой, и он беспрепятственно прошел по двору до крыльца, невольно отпрянув, когда Рекс в свирепом прыжке задохнулся, повис на короткой цепи.
Визит был неожиданным, и лесник, хотя и почуял неладное во дворе, успел только вылезти из-за стола, когда Вадим без стука, пренебрегая вежливостью, ссутулился у притолоки просторной, но низкой и душной горницы.
— Гражданин Семенихин, — сказал Вадим, приметив двустволку на простенке, — распишитесь в получении повестки.
Пока лесник вертел в руках, распечатывал, читал повестку, Вадим снял ружье и, преломив стволы, вынул из правого стреляную гильзу, а из левого такой же медный патрон с корявой цифрой «0» на пыже.
— Живая улика, — сказал он, взглядывая на свет в оба ствола. — Из правого выстрел произвели, гражданин Семенихин?
Еще шипела, остывая на громадной сковороде, жареная картошка с салом, залитая яйцами. Степанида с вилкой привалилась грудью к столу. Ее здоровый глаз опасливо расширился на Вадима. Услышав про выстрел, она вдруг охнула, перекрестилась, в страхе воззрилась на лесника.
— Максим Захарыч, это как же?
Семенихин не удостоил ее ответом. Простоволосый, в нательной, хоть и свежей рубахе, он был не в своей тарелке и, косолапя босиком, прошлепал по полу до гвоздя, где висела форма. Облачившись в панцирь, привычно втянул морщинистую черепашью шею, вернулся, топая сапогами, разгладил на столешнице повестку, спросил угрюмо:
— Вы кем будете? Чего ждете?
— За вами приехал, — сказал Вадим, протягивая удостоверение. — В прокуратуру!
Удостоверение было убедительно, но Семенихин не спешил, пожевал губами, снова спросил:
— А я, допустим, не хочу сию минуту, отнюдь! И обед к тому же…
— Тем хуже. Дела на вас висят тяжелые! Советую не усугублять!
— Так, так, так, — промямлил Семенихин, не меняя позы. — В тюрьму, стало быть, окончательно сватаете? Оно, конечно, от тюрьмы да от сумы не зарекайся. Однако не будет по-вашему… — добавил он и неожиданно кротко согласился. — Пойдем, коли так. Супротив закона я ничего. Выходьте, а я за следом… Семь бед — один ответ!
Но Вадим стал с ружьем у дверного косяка, жестом указывая Семенихину идти вперед. Тот пожал плечами, криво усмехнулся.
— С хозяйкой по православному обычаю требуется проститься, — сказал он словно в оправдание, но почему-то раздумал и сказал без всяких нежностей коротко и властно: — Хозяйствуй, Степанида! Спрошу! — и шагнул через порог.
Закрывая за собой, Вадим услышал, как взвыла дурным голосом Степанида, но думать об этом ему было некогда. Семенихин зачем-то шел к Рексу. А ну как спустит эту псину! Вадим сбежал с крыльца и, остерегаясь волкодава, тронул лесника за плечо.
— На выход, гражданин Семенихин, на выход!
Рекс, оскалясь, злобно рвал стальной парфорсный ошейник. Семенихин, сгорбясь, вышел за калитку, дошагал, не оборачиваясь, до «Танкиста», влез в коляску и всю дорогу не обронил ни звука.
В город Вадим приехал в седьмом часу. Рабочий день в прокуратуре давно кончился, и он подкатил прямо к райотделу милиции. Дежурный лейтенант без особой радости выслушал его, поглядывая на присевшего в углу лесника.
— Пройди-ка, друг, к начальнику, — сказал он наконец, не приняв решения.
Молодцеватый, косая сажень в плечах, подполковник милиции постукивал по столу кулаками с голову младенца во все время доклада Вадима.
— Факт любопытный, прямо скажем, нехороший факт. На моей памяти в районе третий факт стрельбы в детей. Недавно на райпартактиве, припоминаю, директор лесхоза нахваливал этого Семенихина, за образец всем лесникам выставлял. А факт, прямо скажем, зверский… Ладно, товарищ Новиков, езжай. С утра доставим субъекта к следователю, — он вдруг порылся в стопке газет, развернул одну. — Совпадение какое, скажи, пожалуйста. Прямо скажем, нехорошее совпадение. В «Известиях» вчерашних статья имеется «Канонада над садами». Участились в пионерских лагерях несчастные случаи. Само собой, меры приняты, наказали кой-кого. А все не то. Закон требуется пожестче на такие факты… — он снял телефонную трубку. — Надо секретаря райкома известить, скорее всего, ждите завтра гостей…
«Да, уж чего доброго, — подумал, выходя, Вадим, — гостей не миновать. Гроза будет по науке — с громом и с молнией…»
Смешно было бы не воспользоваться случаем и не побывать у Леньки. Время в больнице было неприемное, но симпатичная медсестра набросила на него халат, провела на цыпочках мимо комнаты дежурного врача, позволила посидеть у мальчика.
Ленька развеселился необычайно, донимая Вадима расспросами о «Танкисте». А Вадим думал о том, как изменилось положение. Оформят усыновление или нет, а податься Леньке некуда, кроме как к нему, Вадиму. Эта Степанида не в счет, ни с какого боку ее к Леньке не пришьешь. И он с особой против обычного нежностью погладил посвежевшие за эти дни щеки сынка, как про себя уже называл Леньку…
Имея сына, невольно задумаешься над делами прозаическими. Какую-то одежду надо мальчишке на первый случай. За питание его в лагере на вторую смену заплатить. Неудивительно, что остаток дороги Вадим распределял ресурсы. За вычетом этих расходов да уже взятого в долг от предстоящей зарплаты останется чуть да немножко.
Не знал еще Вадим, что Зойкиными стараниями первичная экипировка Леньки была уже подготовлена. Впрочем, он не знал не только этого. К счастью или к несчастью, но каким бы мудрым ни был человек, сокрыт от него день грядущий.
Повариха с ворчаньем по поводу опоздания выдала Вадиму приличную порцию макарон по-флотски, а насчет кофе развела руками, что свидетельствовало о всеобщей любви к этому напитку. Он начал вечернюю трапезу в желанном одиночестве. Но напрасно надеялся, что его приезд остался незамеченным.
Не расправился он еще с макаронами, как открылась дверь. Сергей вошел осторожно, видно, побаиваясь окрика, но протеста со стороны Вадима не последовало, и он махнул рукой. Через минуту вся компания окружила вожатого. Черныш метнулся в посудомойку за глубокой тарелкой. Сергей за спиной Вадима проделал какую-то манипуляцию и вдруг поставил посреди стола полную тарелку вишни.
Первым побуждением Вадима было послать всех к черту. Ишь, нашли, чем задабривать! Но сдержался, не без гордости подумав, что, наверно, поумнел за это время, стал регулировать чересчур быстрые эмоции.
А когда взял горсть вишен и начал ягодку за ягодкой обращать в косточки, напряженно-сдавленное молчание вокруг него разрядилось облегченными вздохами. Чья-то рука пододвинула тарелку, а за спиной кто-то торжествующе прошептал: «Ага, что я говорил! А спорила!»
— А ну, наваливайтесь все! — сказал Вадим, чувствуя, как приливает к сердцу что-то горячее: спорили, ждали, волновались, а он усомнился. — Мировая вишня! За такой вишней нехотя к черту на кулички потащишься!
Одна только рука потянулась к тарелке, да и то Сергей моментально хлопнул по ней и, загораживая провинившегося, сказал тоном радушного хозяина:
— Ешьте все, ваша доля…
И Вадим ел и глядел в тарелку, у которой донышко завиднелось, и собственное молчание угнетало его все сильнее. Он не в состоянии был придумать, о чем заговорить, чтоб не сфальшивить. Сказать о возможной поездке в совхоз, так черт его знает, как еще будет с ней. Сказать, что неплохо бы завтра гуртом очистить вишенник на компот — всему лагерю, поскольку лесник изолирован, так будет это косвенным намеком на сегодняшнюю вину. Даже привет от Леньки в свете этих событий выглядел бы неприятным намеком. А он решительно ни в какой форме не желал касаться этой истории. Пусть сами прочувствуют!
Покончив с угощением, сказал:
— Кто со мной проведать Игоря?
Ему хором и несколько обиженно было отвечено, что в изоляторе на страже медсестра, но он сказал:
— Меня, надеюсь, допустят, а вы подождете…
Зойка протерла за ним стол, отнесла посуду и догнала гурьбу, вывалившуюся на крыльцо. Вадим курил, шел не торопясь, но путь все равно был коротким: ребята явно огорчились. Его впустила не медсестра, а Федосей Куприянович, сменивший ее. Предупреждая вопросы, опасаясь разбудить Игоря, он без слов подал Вадиму пробирку с дробинками и на себе показал, откуда извлек их.
Игорь не спал и догадался, кто пришел. Слегка повернув голову, он посмотрел на Вадима строго, без улыбки, но блекло-голубые глаза его потеплели. Ничего не говоря, Вадим просто встал поближе к изголовью. И тогда Игорь первый раз разомкнул губы. Вопрос его был донельзя наивным, и, может быть, поэтому Вадим растерялся.
Он попробовал сослаться на пережитки капитализма в сознании многих людей и того же Семенихина. Игорь недовольно поморщился, о пережитках он был достаточно наслышан. Нет, ему нужна была точная классификация изумившего его типа, классификация, с помощью которой можно распознавать этот тип в любой оболочке, как ботаники распознают растения по характерным признакам листьев, соцветий, стеблей.
А где было Вадиму взять такую систематизацию человеческих пороков, которые никогда не являются в чистом, так сказать, натуральном виде? Вот ведь и про Семенихина узнал он, к своему удивлению, — образцовый лесник! Да если бы существовала такая классификация, как просто было бы очистить общество от всяческих гадов! И, подавленный нелепой постановкой вопроса, Вадим тупо замолчал, как горемыка-студент, сраженный непосильной задачей.
Федосей Куприянович тоже подошел к изголовью, заинтересованный попыткой облечь случившееся в строгую формулу.
— Погоди, Дима, — сказал он неуверенно, — я не претендую на социологическое открытие, скорее наоборот, сравнение у меня трафаретное, но мне кажется верным. По-моему, Игорь, это вирус — не обычный микроб, а вирус стяжательства или чего-то в этом роде. Ты ведь знаешь про вирусы?
Игорь опустил и поднял веки, показывая, что знает.
— Например, вирус бешенства не ликвидирован до сих пор только потому, что сохраняется в дикой природе в организмах больных животных. А у вируса гриппа множество форм затрудняет борьбу с ним. По-моему, что-то похожее и в обществе. Существовал микроб частной собственности — даже не эпидемический, а пандемический, ну, наиболее распространенный. Ликвидировали его, как, к примеру, чуму, холеру. А наша личная собственность в нормальных пределах никому не мешает. Однако под этой личиной иногда развивается вирус, конечно, не эпидемический, но тоже, как видишь, живучий не хуже бешенства. Пока он в скрытом периоде, его не распознаешь, не убьешь никакой вакциной. А когда болезнь вспыхнет и все признаки ядовитого стяжательства налицо, прививка уже бессильна. Поражен мозг, болезнь стала социально опасной, и лечение уже только одно… — Федосей Куприянович умолк, полагая, что все ясно.
— Зря скромничаешь, Федя, — от души сказал Вадим и с чувством пожал руку приятелю. — Сказано очень точно. Принимаю твою формулу на вооружение. А ты как, Игорь?
Федосей Куприянович смутился и начал по обыкновению краснеть с носика. А Игорь широко раскрытыми глазами смотрел на старших товарищей, и на губах у него появилась слабая улыбка. Теперь ему стало легче. Вирус без затруднений укладывался в рамки классификации.