Кто сказал «а», должен сказать «б». Дав поблажку четверке спортсменов, Федосей Куприянович доверил им в конце концов и второй ключ от душа. Доверие обязывало, и ребята хранили это в секрете. На лечебную процедуру гурьбой не бегали, а сходились к душу скрытно, с разных сторон.
Однажды, подсушив прически в Зеленом Театре, поднимались к своему корпусу и заметили под кустом сирени азартную игру в ножички. Гуляй-Беду окружали мальчики из четвертого отряда. Сергей не выдержал:
— Эй, Гуляй-Беда, на сколько компотов облапошил малышей?
— Брось, Серега, не цепляй! — трусливо прошептал Шнурок, косясь на бывшего приятеля. — Он знаешь какой мстительный!
Гуляй-Беда поднял голову с недоброй усмешкой.
— А хоть бы облапошил? Тебе что, завидно? Иди, посчитаемся!
Черныш подтолкнул Сергея в спину.
— Шагай-шагай, не связывайся, ну его к черту!
— Да ведь за это по шее надо!
— Надо, никто не спорит, — вздохнул Черныш. — Ты ему дашь справедливо, а наставнички тебя же обвинят. Пусть принцесса Румяна воспитывает. Спихнула золотко к «мандаринникам» и сама туда же в ссылку угодила…
— На него мне наплевать! — хмуро сказал Сергей. — Мальчишек жалко!
— Жалко у пчелки, уяснил?
— И уяснять не буду. Сейчас же скажу Вадиму.
— Те-те-те, Серега, капать — это уже не дело.
— Ну да, по-твоему, дурить малышей — это дело! Они-то сами побоятся сказать.
Петька твердо поддержал Сергея, и он решился. Узнав о бесчестной проделке Гуляй-Беды, Вадим внезапно расхохотался. Сергей насупился: что тут смешного?
— Уже надулся? — весело воскликнул Вадим. — Не над вами, не бойся! Был, понимаешь, у нас в детдоме такой же пройдоха: то на пари, то в перышки, то в лото обдуривал ребят, жулил. Мы жаловаться не стали, а втроем так отдубасили, что он ни сесть, ни встать не мог. Вылечили! Как рукой сняло!
— Поня-ятно-о! — протянул Сергей. — Айда, Петька!
— Куда это «айда»?
— Лечить…
— Отставить!.. — сурово сказал Вадим. — С тобой, Сергей, оказывается, нельзя по-дружески. В бутылку норовишь… Сказал мне — ну и молодец, но дай же срок…
На полднике Вадим имел случай убедиться. Четверо мальчишек покорно отдали Гуляй-Беде на крыльце печенье и конфеты. Вадим догнал его у колодца.
— У тебя, Алексей, стыд есть?
— Стыд? — нагло осклабился Гуляй-Беда. — А на кой он мне?
— Ну если ты жаба, то, конечно, не нужен…
— Почему это «жаба»? — оскорбился Гуляй-Беда, и краска пробилась сквозь смуглоту его щек.
— Сам знаешь.
Гуляй-Беда презрительно сморщился.
— У кого стыда нет, те только и живут!
— Ого!
— А что, не так? — Гуляй-Беда схватил Вадима за руку, с силой увлек к укромной скамеечке. — У вас мать есть?
— Схоронил после войны…
— А моя живехонька. Нас у нее четверо, а отчества у всех разные. Это стыд, по-вашему? Она все в девицах числилась, меня, чтоб не мешался, в детдом, потом сестру, потом брата… Там половина была от таких стыдливых…
Впервые Вадим слышал, как о матери говорилось с таким оголенным цинизмом. Он задумчиво потер шрам, не осмеливаясь дать этому оценку, и только спросил:
— А теперь ты как же?
— При ней. Замуж вышла — собрала нас… — двигая вдоль пальцев перстеньки, угрюмо пробубнил Гуляй-Беда.
Вадим заметил, как старательно избегал он слова «мать». Вот ситуация! И сказать что-то надо, и язык не поворачивается. Они молчали, пока Гуляй-Беда, не поднимая глаз, спросил:
— А отец у вас есть?
— На фронте погиб, — ответил Вадим, подозревая, что и это спрошено неспроста.
— Моего отчима поездом до колен укоротило, — глухо сказал Гуляй-Беда. — Живет припеваючи, нас кормит, и она за ним не работает… — он помедлил и вдруг глянул в упор на Вадима. — Нищих видали? Вот и он… Не верите? Я тоже не верил, думал, на работу ездит. А он у проходной завода. Из тысячи сто человек по пятаку бросят — есть пятерка.
— Тунеядец, значит…
— Не дурнее автобуса… Служит… Сторожем при ларьке…
Они опять помолчали, потом Гуляй-Беда привычно ухмыльнулся.
— Ну что ж вы? Давайте, перевоспитывайте!
— Нет, уволь, миленький. Продолжай, действуй в том же духе…
Вадим поднялся и пошел к лестнице. Гуляй-Беда озадаченно посмотрел ему в спину и вдруг рванулся за ним.
— Куда ж вы, Вадим Николаич? Вам же деньги за педагогию платят?
— Ты, Алексей, чужие деньги не считай, — подходя к нему, зло сказал Вадим. — И запомни. Никто тебя не перевоспитает, кроме тебя самого. На мандолине научился играть, значит, крепко захотел. Тут и зарыта собака. Захочешь — станешь человеком, не захочешь — подонком будешь, вроде отчима твоего, которого ты, видать, обожаешь… Ну, пока!
Вадим шел так быстро, словно убегал от кого-то. Он так и понимал свой уход — как бегство. Вроде бы и открыл ему парень душу, но такое наслоилось в этой душе, что не рискнул Вадим читать проповедь. Бесполезно? Скорее всего, так. Вернется домой, опять с головкой в эту же грязь. Вытащить — способа нет. Отчима прижать — опять же на детях отыграется… Эх, и колобродит еще жизнь!
На последней ступеньке лестницы кто-то нагнал его. Вадим резко обернулся. Гуляй-Беда дышал шумно, наверное, прыжками одолевал лестницу.
— Ну?
— В отряд к себе возьмите! Не хочу с «мандаринниками»…
— Это можно… — Вадим подумал. — Клятву с тебя брать не буду, не жаба. Ребят уговаривать тоже не буду. Сам улаживай. А вот перстни свои сними, не мозоль мне глаза…
Мария Ивановна была счастлива избавиться от Гуляй-Беды. «Мандаринники» тоже не горевали от такой потери. Зато первый отряд не пришел в восторг. И только Костя-горнист искренне радовался возвращению Гуляй-Беды. Платя взаимностью, тот большую часть времени пропадал с Костей далеко за Площадкой Чемпионов. Отсюда не так слышно было, как он хрипел на горне, пока Костя под его руководством разучивал на мандолине «Светит месяц»…
— Нас теперь, братцы, восемь крепких фигур. Играть будем по схеме 5:2:3. Не на защиту, не на ничью, а только на победу. Левый край доверим Гуляй-Беде, он сейчас в форме. В придачу ему Игоря. Сенька — правый крайний с полусредним Петром. Я в центре. С такой пятеркой нападения можно прорываться. Синьор Помидор с малявками Шнурка прикроет. Сереге тоже даем малявку в полузащиту. Главное — без паники, без суматохи и чтоб воля к победе до последней секунды. На судейство Павлика они не обижались, примут и теперь. А боковых судей своих поставят…
Вадим вошел на цыпочках, боясь разбудить, но понял, что Черныш, лежа в темноте, развивал тактические и психологические установки матча-реванша.
— Теперь что у химиков? У них, братцы, тоже картина другая. Ежели предупредить их или в воскресенье поехать, они опять могут из Тростникова на помощь призвать. А завтра мы их врасплох прихватим.
Отпереться от игры — позор хуже разгрома. Про жульничество не вспоминать. Нечего мараться оправданиями. Проиграли — и баста. Хотим, мол, поквитаться. А своих у них только три фигуры, остальные малявки. В общем, ручаться не ручаюсь, но есть шанс убить медведя…
— Врасплох, понятное дело, неплохо, — сокрушенно вставил Коля Бледный, — зато мороженого они победителям не приготовят. А чего ради я буду потеть?
Хохотали долго, но тихо, пока Коля не прицыкнул:
— Ну, вы, умники, хватит! А то не поеду и продуетесь!
— Болельщиков своих надо! — сказал Гуляй-Беда. — Химиков не перекричишь, их там сотни, а все же свой голос помогает…
Все притихли, ожидая, что скажет вожатый. Вадиму пришлись по душе новые, трезвые оценки Черныша и его команды.
— Ладно, захватим человек пять-шесть.
— Значит, и вы с нами? — обрадовался Сергей.
— А как же! Болею за светлую личность и его «тигров»…
Утром Сергей раззадорил Зойку насчет поездки, она побежала записываться. Но Черныш и Гуляй-Беда категорически заявили, что рядовые болельщики годятся только дома, а на чужом поле команде нужно подспорье, болельщики-мастера, умеющие горланить, свистеть и шуметь за десятерых, создавая звуковое оформление. По этому принципу они вдвоем отобрали семерку болельщиков экстра-класса.
Энтузиазм провожающих был так велик, что хоть уши затыкай. У каждого из одиннадцати футболистов да двух запасных, да судьи, да семерых мастеров звукового оформления были свои друзья и персональные почитатели. Но одно имя гремело громче всех. Это было имя Синьора Помидора. Со всех сторон неслись в его адрес шутки, насмешки, предсказания, пожелания. Коля воспринимал словесный ливень с обычной флегматической улыбкой, потом смеялся вместе со всеми, потом стал огрызаться, а под конец пригрозил уйти.
Едва удерживаясь от смеха, Вадим сказал Чернышу:
— Чувствуешь, капитан, какое впечатление? А ведь наши уже привыкли к Коле. Попадают химики от страха!
Зойка, Таня и Люда, обнявшись, смотрели на своих ребят с достоинством, издалека. Ольга Петровна присоединилась к ним, посмеиваясь не то над собой, не то над подогретыми эмоциями провожающих.
— Я, наверно, безнадежно отсталый человек. Столько красивых благородных видов спорта, а вот поди ж ты — ничто не вызывает такого массового экстаза на грани психоза! Муж знает цену времени и занят очень, на стадион не ездит, как некоторые, в любую погоду. А как только футбол по телевизору, сидит как приклеенный. Переживает, уму непостижимо! Смеется, восторгается, возмущается, а то вдруг выключит со злостью, вроде его лично оскорбили футболисты. И сыновья за ним…
— Нашему соседу ногу сломали на футболе, — сказала Таня. — А он все равно заядлый болельщик…
К счастью, Черныш не слышал антифутбольных речей, в противном случае авторитет Ольги Петровны упал бы очень низко в его глазах. Люда и Зойка промолчали, потому что машина тронулась и они усиленно махали ребятам. Удачи, победы!
Между полдником и ужином у Зойки хватало дел. Часа полтора она шила в камере хранения вторую рубашку. Потом проведала своих малышей. Потом целый час подменяла Веру Игнатьевну на выдаче книг в библиотеке и сама обменяла «Овода» на «Анну Каренину».
Между делом мысли ее устремлялись в лагерь химиков. Она жалела, что не побывала на настоящем стадионе. Ее знакомство с футболом началось на Площадке Чемпионов, а этого было недостаточно, чтобы вообразить себе накал матча у химиков.
И она все нетерпеливее ждала возвращения команды. Но ужин пришел и прошел, а мальчишек все не было. Зойка забилась в беседку, открыла «Анну Каренину», прочитала про ссору Стивы и Долли Облонских, отчего-то поморщилась и долго сидела в задумчивости.
В предвечернюю пору, когда огненный блин, плавая в золотом масле, скрывался за горой, унося с собой еще один радостнодлинный день, а балку неуловимо затопляли нежно-сиреневые сумерки, несущие желанную прохладу, на Зойку нередко нападало такое настроение. Мысли не сменялись стремительно, как в дневной сутолоке, а подолгу задерживались и были почему-то грустнее дневных.
Она думала о доме, о матери, которую раньше так любила и совсем не жалела, а теперь больше жалела, чем любила, потому что не могла ни понять, ни простить ее привязанности к отчиму. Так много на свете хороших людей, а мама не нашла никого лучше…
И о новой своей, все ближе подступающей жизни думала Зойка. Об училище и том прекрасном времени, которое наступит потом. Она была убеждена, что за пятнадцать лет среднего и высшего образования нет на пути людей более важного человека, чем первая учительница.
Конечно, профессора в институтах читают студентам умнейшие лекции. Но есть же заочники, есть вечерники, которые изучают все это сами. А первокласснику никто и никогда не заменит учительницы. Это она вводит его за руку в волшебный мир, где оживают немые черные буковки и говорят знакомыми родными словами. И чуду письма научит малыша только она, Зойка. Такой и только такой учительницей хотела она стать.
Зойка по пальцам высчитывала оставшиеся дни лагерной жизни. Их было уже немного, и она вздыхала, потому что сроднилась с подружками, с товарищами, привыкла к вожатым и воспитателям. Она подумала, что всего грустнее будет расстаться с Сережей. Но в эту минуту от ворот донесся истошный вопль часового: «Едут! Едут!» Крик подхватили во всех концах балки, и к воротам наперегонки помчались болельщики. А быстрее всех летела Зойка.
И когда она вбежала в калитку, грузовик фыркнул последний раз, а из кузова с шиком и гиком попрыгали Черныш и Сенька, Шнурок и Петька. А Сергей поддержал ногу Синьора Помидора, который прыгать не рискнул: сначала на колесо, потом, отдуваясь, осторожно на землю.
Он опять был в центре внимания, этот толстяк, этот увалень, потому что помог команде одержать победу. Ведь счет 3:2. Уррра-а! Блеск!
Наша взяла! Но при чем тут Синьор Помидор? Он же бегать не может!
Да он и не бегал, он разгуливал впереди ворот, как танк, как слон, и нападающие химиков в страхе обегали его. А в критический момент, когда Шнурок неудачно выбежал из вратарской площадки, Синьор Помидор принял мяч на свою богатырскую грудь. Фантастика, но факт!
Зойка неудержимо хохотала. А Сергей выкладывал все новые подробности: как приехали, как засуетились, задрожали химики, как долго собирали команду, одевались. А потом весь ход игры, кто и когда забил каждый гол. Сергей нисколько не привирал и вовсе не говорил о себе, он воздал должное и своим, и химикам. Они, в общем, неплохие ребята. Шофер в тот раз преувеличил: городских было всего трое. Так что у химиков сегодня было семь рослых хороших игроков. Но такого, как Синьор Помидор, они еще не видывали.
Сергей шел с Зойкой краем Площадки Чемпионов. Шум встречи удалялся в сторону линейки, а они шли вдвоем, и Сергей все говорил и говорил, перемежая одним и тем же восклицанием:
— Ну до чего жалко, что ты не видела!
От этого восклицания у Зойки теплело в груди. Выбрав минутку, она вдруг спросила:
— Ты и там думал обо мне?
— Ну понятно, думал! — удивленно остановился Сергей. — Я ж говорю…
— Значит, ты меня все-таки любишь? — еле слышно спросила Зойка. Сергей мгновенно забыл про победу над химиками, взял в ладони горячее Зойкино лицо и долго, невозможно долго смотрел прямо в глубину ее потемневших расширенных глаз.
— А ты разве не видишь?
— Может, и вижу, — шепнули Зойкины губы. — Но почему ты не сказал мне?
В самом деле, почему не сказал? Да потому, что без слов было хорошо. От смущения кровь прилила к лицу, и сердце застучало все громче. И от стука, отдававшегося в висках, его вдруг осенило:
— Послушай, Зойка, как стучит мое сердце! Оно само тебе скажет…
Зойка отстранилась, опасаясь шутки, подвоха. Но взгляд Сергея был прям и открыт. И она склонила голову на твердую широкую Сережкину грудь и, замерев, минуту-другую слушала гулкие удары. Она выпрямилась и, краснея, запинаясь, сказала:
— Очень сильно и хорошо говорит твое сердце, Сережа. Но ведь его слова надо перевести!
— Перевести? — переспросил Сергей. — Ну да, обязательно нужен перевод… — он приблизил губы к уху девушки. — Слушай, Зойка, что говорило сердце. Оно говорило: во всем мире нет никого лучше моего Зайчика. У этого Зайчика самые красивые глаза, самая красивая коса, самая красивая душа. Этот Зайчик — мой верный, надежный друг. Теперь тебе понятно, Зойка, что говорило сердце?
— Все-все понятно, — прошептала девушка и потянула его за руку. — Бежим скорее!
А над Площадкой Чемпионов, над раскинувшимися на покое полями и холмами, над утонувшей в густеющих сумерках Вишневой балкой вновь зазвенел, разливаясь, высокий и чистый, как первая любовь, голос поющей меди.
Лизавета была в неизменном сером колпаке и видавшем виды халате.
— Мне бы двух ребят, Ольга Петровна! Дров напилить. От этих дежурных помощи никакой! — она неодобрительно мотнула головой в сторону малышей, которые с потешной серьезностью носили по одной тарелке. — Тут они еще копошатся, а в посудомойку хоть не пускай! Форменная беда!
Ольга Петровна ела вместе с отрядом. Ее ребята не нуждались в понукании. А разговоры с ними были интереснее, чем порядком надоевшие пересуды коллег, собиравшихся за столом после ухода детей.
За завтраком перепалка между тремя вечными спорщиками загорелась вокруг поэзии. Черныш потребовал от Синьора Помидора стихотворного экспромта в честь салата и оладий в сметане. С шутки перешли к оценке современной лирики, а Ольга Петровна, не слишком жаловавшая текущих, как она говаривала, поэтов, изумилась начитанности ребят.
Толстяк защищал новаторство в поэтическом цехе и с чувством декламировал по памяти стихи Евгения Евтушенко и Роберта Рождественского, Сергей доказывал неоспоримое превосходство поэзии Есенина и Твардовского. Черныш же отдавал предпочтение песенной лирике, но примеры приводил не из Исаковского, а из песен Булата Окуджавы, о котором Ольга Петровна, к стыду своему, услышала впервые тут, за столом.
Она пожалела, что Лизавета помешала увлекательному разговору. Впрочем, просьба была основательной. Привстав, воспитательница оглядела ребят, Черныш сейчас же скорчил жалобную физиономию.
— Чур, не меня, Ольга Петровна! У этой Лизаветы язык злей пилы. Пока дров наготовим, она и меня перепилит…
— Очень ты нужен, болтунишка языкатый! — Лизавета не любила изысканной речи. — Работничек за столом! С тебя проку, как с козла молока! — и под бурный смех указала на Сергея и Петьку.
— Во-во, старый друг лучше новых двух! — подмигнул несколько сконфуженный Черныш Сергею, который от неуместного намека вспыхнул маковым цветом и погрозил приятелю кулаком.
Ольга Петровна считала, что Ершова не стоит отрывать от занятий. Но без него некому было наточить пилу. И Петька молча отправился за напильником. В последние дни он сторонился всех, отмалчивался, уединялся в беседку, а если отряд уходил, оставался в палате и самоотверженно зубрил грамматику, переписывал подряд упражнения и время от времени упрашивал дружка продиктовать текст позаковыристее.
Когда Сергей вышел на Площадку Пильщика Дров, Петька по-товарищески делился с Лизаветой горьким опытом борьбы с избытком и недостатком коварных знаков препинания, созданных нарочно на погибель всем сдающим конкурсные экзамены. Лизавета, сидя на крылечке, слушала, подперев голову и пригорюнившись, и на вопрос Сергея о ее успехах запричитала почему-то во множественном числе:
— Какие у нас успехи, Сережа! Жуткие у нас успехи! Федосей Куприянович за сочинения все тройки ставит, но это он от жалости, по доброте своей. Поначиркает красным карандашом, а в конце тройку выведет и сам страдает до невозможности. Пунктуация нас замучила, с орфографией туда-сюда, а пунктуация…
— Эта треклятая пунктуация — самое зло и есть! — Петька поставил пилу к козлам. — Ну, пилите на здоровье, а я пошел воевать с ней.
Побывав в Петькиных руках, пила ходуном ходила даже в виноватых осокоревых кряжах и нисколько не мешала Сергею разъяснять бедной Лизавете хитроумные примеры употребления точки с запятой. Росла груда пряно пахнущих свежей древесиной чурбачков, кремовые опилки кондитерским украшением ложились на песочный бисквит под козлами, а ушлая Лизавета осторожненько, в самую меру, подхваливала ретивого помощника, поддерживая его пыл на заданном уровне.
И все было бы расчудесно, если бы не притомилась сама Лизавета. Она отряхнула рукавом халата обильную россыпь капель со лба, присела на крылечко, устало вытянув ноги, прикинула на глазок, что напиленных дров станет дня на три, и призадумалась, как улестить Сережку еще и поколоть эту кучу, хотя такого уговора не было.
А он, донельзя гордый, обнаружив в себе такую выносливость, неспешно прогулялся вокруг дровяного курганчика, унимая дрожь в ослабевших ногах, потом с тем же беспечным видом прошелся к живой колючей изгороди из кустов желтой акации и терновника. И внезапно замер, напряженно вытянув шею, ни дать ни взять как легавая собака в стойке, учуявшая резкий волнующий запах залегшей птицы.
Лизавета не успела удивиться его странной позе, как Сергей в мгновение ока исчез. Ахнув, она добежала до изгороди, глянула поверх кустов, присела и, не щадя затрещавшего халата, продралась сквозь толщу веток до самого пограничного ровика, и, выпрямившись, обозрела лужайку сверху донизу. Сергея и след простыл.
«Уговорила! Наколол он тебе дровишек! — издевалась она над собой, возвращаясь тем же тернистым путем. — С этими работничками надо ухо востро держать, не то живо с носом оставят. И до чего ж хитрые! Ни слова, ни пол слова, вот был — и вот нету!» Она установила на дровосеку чурбак потолще, взмахнула топором и тюкнула с такой злобной силой, что массивные половинки отлетели метра на полтора, а топор намертво увяз в дровосеке…
Сергей же бесшумно подкрадывался к Чернышу, который забрался в вишенник по самую шею, лакомясь отборными ягодами. Последний прыжок — и руки Сергея с размаху вцепились в плечи товарища.
— Попался! Га-га-га!
Черныш дико рванулся, упал на четвереньки и проворнее ящерицы зашуршал жухлой листвой в кустах. Сергей покатился со смеху над паническим бегством бесстрашного центра нападения. От знакомого смеха у Черныша вдруг нехорошо екнуло сердце. «Пропал! — с содроганием подумал он, не переносивший насмешек. — Засмеют! Во веки веков не забудут, как я деру давал!» С исцарапанным лицом он возник перед товарищем, говоря с кислой усмешкой:
— Ну вот, он ахнуть не успел, как на него медведь насел! Здрасьте, я ваша тетя! Семь лет не виделись, а сошлись — и поговорить не о чем… Шпионил? Похвально! Беги к начальнице, на Доску почета повесят за проявленную бдительность!
— Тебе двинуть или так уймешься? — вздымая побелевший кулак, гневно сказал Сергей. — Какой обидчивый! Шуток не понимает!
— А ты чего по пятам шел?
— Заметил — и пошел, кто мне запретит. Любопытно, думаю, куда он крадется. А тут вижу милую картинку: наш друг, наш брат, наша светлая личность Черныш набивает утробу вишнями не хуже Синьора Помидора, а на товарищей ему начихать, никому ни звука…
— Виноват, Серега, темный я человек, — покаянно поскреб затылок Черныш. — Попутал бес, взыграли пережитки частнособственнической психологии! Пожадничал, для себя витамины приберегал… Верь слову, сам второй раз наведался, — добавил он с запинкой, но жажда чистосердечного очищения перед другом пересилила мелкокорыстные расчеты, и он аж сплюнул от негодования: — Силен лукавый, опять сбрехал. Вот как было дело, Серега. Утром нарвал Людке кулечек, она спрашивает, где взял. Говорю: секрет изобретателя. Она губки надула, знаешь, как девчонки умеют, говорит: если ты изобретатель, так изобрети и добавку. Я говорю: слушаюсь и повинуюсь. Вот и двинул сюда…
— У-у, скотина! — шутливо намахнулся Сергей, заедая вишнями остатки злости. — Лукавый его попутал! Ты сам любого лукавого запутаешь. Людку он с добавкой угощает, а мне не мог словечко молвить! Знал, что я на трудовой фронт мобилизован…
— Рви, Серега, рви сколько хочешь! — великодушно повел рукой вдоль вишенника Черныш и спешно выдернул из кармана мятую газету. — Я тебе и кулек сверну, из нее свободно два получатся… А вишня какая! Слаще сахара, я что-то и не помню, когда ел такую…
— Угу, и я не помню, — сказал Сергей, наполняя кулек отменными ягодами, но вдруг приостановил заготовку. — Постой-постой, ты и во мне разжигаешь пережитки! А ребята как же?.. Петька над грамматикой извелся, Синьор Помидор аж стонет по ночам. Ему, наверно, хуже всех без витаминов. Давай-ка по-честному, а?
— А я что, против? Иди, бей в набат, зови всех…
— Ну, всех не всех, а наш отряд можно снабдить. Выпросить у Лизаветы пару ведер, пойти вшестером или всемером. Ведро в нашу половину, ведро девчатам…
— Сказанул тоже! Да с ведрами враз застукают. Тогда докажи, что ты не верблюд!
Сергей аккуратно запечатал кулек, бросил в рот еще тройку ягод.
— В рубашки ведра оденем. Смикитим что-нибудь… Пошли…
Они пересекли границу в разных местах, чтоб не прицепились пограничники-малявки, шнырявшие для храбрости целыми патрулями. К Лизавете Сергей благоразумно не вернулся. По стуку топора он догадался, что увильнул от колки дров. Но совесть у него не ворошилась. Пилил честно, а про топор не было договора…
Он вынырнул из зарослей возле изолятора, обдернулся, отряхнулся, пригладил вихор. Где вернее искать Зойку? У малышей или в камере хранения, где она хотела перешивать для Леньки полосатые Сергеевы брюки? Он обогнул изолятор и у окна медпункта наткнулся на запыхавшуюся встревоженную Зойку.
— Господи, где ты бродишь? — озарилась она. — Кругом обегала, сюда примчалась, думала, может, ты пилой порезался…
Сергей галантно вывернул из-за спины кулек.
— Угощайся! — небрежно сказал он, тронутый ее беспокойством.
— Спасибо, Сережа, — машинально сказала Зойка, не глядя, сунула руку в кулек и выпалила главную новость: — А меня Вадим на портрет сфотографировал!.. — в ожидании его ответа на потрясающее известие она механически положила вишню в рот, но, распробовав, большими глазами заглянула в кулек. — Ой, какие вкусные! Можно еще?
— Бери-бери, это тебе, — сказал Сергей, довольный успехом угощения, и повел девушку к скамеечке сбоку изолятора.
Заполучив кулек, Зойка не в силах была говорить и спохватилась на полпути к донышку.
— А они мытые, Сережа?
— Касторки испугалась? — поддразнил Сергей. — Ешь, до самой смерти ничего не будет… — но сомнения явно отравляли ей аппетит, и он взял грех на душу. — Мытые, мытые, ешь смело…
А сам поглядывал по сторонам. Не то чтобы боялся, однако нежелательно было объясняться насчет источника угощения. Им не запрещали рвать ягоды во время странствий по отрогам Вишневой балки. Но сегодня прогулки не было, а за самоволку он уже не раз страдал…
Не имея в лагере фотолаборатории, Вадим заехал в фотоателье. За небольшую плату ему проявили отснятые пленки и отпечатали образцы. После завтрака он роздал пронумерованные образцы на просмотр. Все выбрали себе снимки и записали в список, по которому Вадим хотел сдать заказ в фотоателье.
— Я себе только один выбрала, — сказала Зойка, — где мы с тобой рядом… А потом Вадим снял меня одну, сказал, что портреты красивые выйдут… Я нарядная была…
Сергей вообще-то был равнодушен к фотографиям, но на память о лагере, о ребятах стоило заиметь несколько карточек, и он спросил, где сейчас образцы.
— У Ольги Петровны. Она и деньги собирает. Групповые фотографии по тридцать копеек, а индивидуальные — по двадцать.
— Так это за деньги? — разобрался, наконец, Сергей. — Вот черт! А у меня ведь ни копейки не осталось…
Зойка сама попросила у Ольги Петровны немного денег до приезда домой. И удрученно посматривала на Сергея, который, заметно помрачнев, шагал впереди.
В каком унизительном положении оказывался он всегда, когда дело касается денег, и каких денег — считанных копеек! Где ж тут справедливость? А когда-то существовали карманные деньги. Одно из двух: либо родители в прошлые времена были не такие скаредные, либо учителя запугали отцов и матерей. Боятся лишнюю копейку выдать, будто эта копейка прямой дорогой ведет к преступлению. Мама, по крайней мере, так и говорит, что деньги — зло, что деньги не ведут к добру и вообще не нужны, раз дети обуты, одеты, сыты и так далее.
А делал Сергей, между прочим, по-своему. Не ел завтраков в школе, на трамвае, в автобусе, в троллейбусе ездил зайцем, то есть именно шел на преступление. И все из-за экономии, из-за этих копеек. На поездку с Петькой, на кино, на мороженое, а когда и на книгу…
В палате господствовал повальный смех. Лица у всех были красные, мятые, а глаза мокрые и усталые. Черныш, подбоченившись, стоял перед воспитательницей и вожатым, наслаждаясь эффектом очередной хохмы.
По правилам вежливости вновь пришедшим полагалось вникнуть в суть и тогда уж разделить веселье или отвергнуть, смотря по вкусу.
Однако Сергея до того распалили мысли о жестокой родительской узде, что он швырнул свой вопрос, что называется, с порога:
— Я вас спрашиваю, справедливость это или нет, если взрослый человек никогда не имеет за душой ни копейки?
Ребята и девчата настолько прочно настроились на веселье, что и этот вовсе не смешной крик души Сергея сочли подходящим поводом и опять зашлись в приступе хохота, но вскоре один за другим почувствовали неуместность смеха. Вадим и Ольга Петровна без затруднений отгадали причину внезапного пристрастия Ковалева к деньгам. Лишь Черныш, не желая сдавать позицию единственного продавца смеха, решил обратить все в шутку. Он сорвал со Шнурка порядком измызганную тюбетейку и, держа на ладони, как чашку для подаяния, пошел по кругу с протянутой рукой, причитая голосом нищего на церковной паперти:
— Братики и сестрички, пожертвуем рабу божьему Сергию по копеечке на пропитание, виноват, на фотографии…
Сергей смерил его испепеляющим взглядом, и Черныш, хоть и не сгорел дотла, отошел в сторонку, будто говоря: «Не хотите развлекаться, как хотите, мое дело предложить…» Сергея не успокоило его смирение, он съязвил обидчиво и оттого грубо:
— Некоторые под юродивых работают, им палец покажи — сразу захихикают… А смешного ничего нет! Что, по-вашему, в пятнадцать лет человек не взрослый? Пожалуйста! Петя Ростов, брат Наташи, в пятнадцать лет пошел в армию, воевал и погиб. Дик Сэнд, пятнадцатилетний капитан, сколько вынес в борьбе с работорговцами! А капитан Сорви-голова как воевал за свободу буров! Между прочим, эти буры сейчас в Южной Африке самые гнусные расисты! — сделал он поправку на современность. — А намного ли больше было Павке Корчагину в начале Гражданской войны? Или Зое и молодогвардейцам? Вы скажете, что это литературные герои. Пусть так. Но Грибоедов в пятнадцать лет два факультета университета закончил, Пушкин «Деревню» написал, Маяковский в Бутырке сидел за политику…
Он только на секунду сделал паузу, но этого было достаточно, чтобы рядом с ним утвердился, широко расставив богатырские ноги, Коля Бледный.
— Вопрос сформулирован очень правильно, — сказал он веско. — Этот вопрос перед нами всегда стоит ребром…
— Короче говоря, люди мы или щенки? — перебил толстяка Черныш, возвращаясь из-за кулис на авансцену.
Вадим взглядом предложил Ольге Петровне ответить. Но она не намерена была ввязываться в полемику. По ее мнению, ребята в таких делах больше доверяли Вадиму. Он и по возрасту ближе, и по студенческому своему, холостяцкому образу жизни, и как мужчина.
— Значит, ребром? — уточнил для начала Вадим. — А кто спорит? Если считать, что детство тут, в палате, а взрослая жизнь на улице, то вы сейчас на пороге…
— Понятно, детки? На пороге и вытирайте лучше ноги! — вполголоса скаламбурил Черныш, и Ольга Петровна посоветовала не паясничать.
— Пятнадцать лет — это и много, и мало, — Вадим обращался преимущественно к Сергею. — Много сил, много желаний, много отваги. Всего достаточно, чтобы решиться, затеять, начать. Но мало опыта, мало знаний, мало шишек жизнь набила. И не видно, чем кончится затеянное… Ладно, Сергей, это вроде присказки. Давай сказку.
— Первый вопрос в задаче: нужны нам деньги или нет? Второй вопрос: раз нужны, то почему нам их не дают? — отбарабанил Черныш.
Вадим сознательно игнорировал его фиглярство.
— Какой же справедливости ты добиваешься?
— Обыкновенной, насчет карманных денег, — уже спокойнее сказал Сергей.
— А не слишком ли ты буквально их понимаешь? Это ведь не синоним мелких денег на мелкие расходы. Я тоже сошлюсь на литературу. Граф Монте-Кристо, скажем, имел обыкновение носить в кармане миллион франков, помните? Вот какие дела, Сережа! Они карманными назывались в отличие от тех, что на текущем счету в банке. Ну а «золотой» молодежи богатые папаши и мамаши подкидывали и сейчас подкидывают энную сумму на кутежи. Однако нам-то с тобой это не пример. Я на десять лет постарше, а выверни карманы — рубля не найдешь. Остатки на Леньку извел. И не горюю. Харчимся мы отменно, а на расходы будет зарплата. А твои претензии к кому? К родителям. Может, у них на свои расходы в обрез?
— Вот-вот, а сейчас вы скажете: «Ты ж ни копейки сам не заработал!» — воскликнул Коля Бледный с торжествующим видом.
— Собирался, ну и что?
— А то, что меня, например, мама задолбила этим припевом. О чем ни заикнись, сейчас же этот припев… А где их заработать?
— Не так уж трудно. Пока до всеобщей механизации доживем, парни с такими плечами всегда могут заработать тяжелой атлетикой на мелкие расходы. Вернемся, заходите ко мне с Сергеем и поработаем где-нибудь грузчиками. Меня уже знают… Потом паспорт получите, еще легче будет, чтоб не клянчить у папы с мамой мелочь. А на снимки я, хоть и не всемогущий граф Монте-Кристо, пару рублей сумею авансировать…
На пороге стоял Зойкин любимец Гришка. В матросском костюмчике и бумажной пилотке он выглядел необычайно серьезным и сказал громко и отчетливо:
— Дядя Вадим, Алевтина Сергеевна послала узнать, когда вы поедете в совхоз?
— Сегодня и поеду, сразу после обеда…
Сергей и Черныш переглянулись. Время для похода за вишнями определилось само собой.