-1-

Если бы Сергея чуть свет поставили часовым под грибок и поручили хронометрировать движение автомашины, то отчет выглядел бы так:

6 ч. 40 мин. Лагерный ЗИЛ-150 выехал из ворот. Шофер и Федосей Куприянович. В кузове с флягами завхоз.

8 ч. 27 мин. Лагерный ЗИЛ-150 въехал в ворота. Люди те же.

8 ч. 56 мин. Лагерный ЗИЛ-150 выехал из ворот. Шофер и Алевтина Сергеевна. В кузове с хлебной будкой и ящиком для мяса завхоз, воспитательница третьего отряда, вожатая четвертого отряда — в нарядных платьях по случаю своего выходного дня.

9 ч. 23 мин. Бежевая легковая «Скорая помощь» въехала в ворота. Шофер и женщина-врач.

9 ч. 42 мин. Бежевая «Скорая помощь» выехала из ворот. Шофер и женщина-врач. Позади них Федосей Куприянович около Игоря.

10 ч. 45 мин. Зеленая «Победа» и шоколадная «Волга» въехали в ворота, в первой — шофер и жуковатый человек в белом костюме. Во второй — шофер и представительная чернобровая женщина. Сзади Алевтина Сергеевна.

11 ч. 28 мин. Темно-синий «козлик» с надписью «Милиция» остановился у ворот. Капитан и моложавый мужчина с петлицами ведомства юстиции и в форменной фуражке направились к начальнице.

11 ч. 34 мин. Оба вернулись в сопровождении Вадима. «Козлик» развернулся, поехал налево вдоль ограды лагеря.

12 ч. 05 мин. Шоколадная «Волга» и зеленая «Победа» выехали из ворот. В первой — шофер и чернобровая женщина. Во второй — шофер и жуковатый человек в белом костюме. Сзади — счетовод.

13 ч. 02 мин. Темно-синий «козлик» высадил Вадима, уехал.

13 ч. 44 мин. Лагерный ЗИЛ-150 въехал в ворота. Шофер и Федосей Куприянович. В кузове с продуктами завхоз.

13 ч. 31 мин. Лагерный ЗИЛ-150 выехал из ворот. Один шофер.

15 ч. 52 мин. Оранжевый «Пикап» с надписью «Связь» подъехал к воротам. Доставщица телеграмм направилась к начальнице.

16 ч. 01 мин. Оранжевый «Пикап» уехал.

16 ч. 50 мин. Лагерный ЗИЛ-150 выехал из ворот. Шофер и Алевтина Сергеевна с чемоданчиком.

18 ч. 08 мин. Лагерный ЗИЛ-150 въехал в ворота. Шофер и воспитательница третьего отряда. В кузове — вожатая четвертого отряда.

19 ч. 50 мин. «Танкист» выкатился из ворот. В коляске чемодан и…

Но тут Сергею было бы уже не до отчета. Как, Вадим уезжает? Зачем? Да что же это творится, в конце концов?

Ответить Вадим сумел бы не со всеми подробностями. Он знал, что Федосей Куприянович воспользовался поездкой в совхоз за молоком, чтобы вызвать из Тростникова скорую помощь. А куда ездила поутру Алевтина Сергеевна, никто не знал. Предполагали, что к начальству.

Зато Вадим хорошо запомнил пассажиров «Победы» и «Волги», потому что его и Ольгу Петровну сразу же вызвали в кабинет. Увидев заврайоно, Вадим подумал: «А ведь припомнит он мне скипидар!»

Чернобровая заведующая отделом райкома партии просматривала какую-то документацию. А заврайоно, узнав Вадима, прервал свою тираду, обращенную к пятнистой от волнения Алевтине Сергеевне.

— Па-азвольте, откуда здесь этот товарищ?

Алевтина Сергеевна представила вожатого и воспитательницу.

— Ка-ак, того отряда, где случилось ЧП? — вознегодовал заврайоно. — Тогда все закономерно. При наличии таких кадров ЧП не могло не случиться! Он же ненормальный, он псих!

— Николай Иваныч, я не узнаю вас! На чем основано это мнение? — строго сдвинула лепные угольные брови заведующая отделом.

— Если учитель не умеет разговаривать с руководством, он ничему хорошему не научит детей! На днях он учинил дебош в моем кабинете! — указательный палец заврайоно нацелился на Алевтину Сергеевну. — Как он работал? Взыскания?

В нехорошей выжидательной тишине Алевтина Сергеевна растерянно пожала плечами. Она чувствовала себя прескверно. Но от фактов ведь не уйдешь! Взыскание записано в приказе: строгий выговор за самовольство… Заврайоно сел к столу.

— Советую сейчас же написать приказ. Отстраните его от работы и удалите. Это первая мера для наведения надлежащего порядка…

«Неужели она подчинится этому диктату?» — ужаснулась Ольга Петровна.

Лагерь принадлежал обкому профсоюза и административно не подчинялся районо. Но заведующая отделом райкома партии одобрительно кивнула. Вспыхнув, Ольга Петровна торопливо объяснила, что в момент ЧП Вадим по поручению начальницы был в совхозе.

— Подтвердите же, Алевтина Сергеевна! — потребовала она. — И вообще, именно я как воспитательница отвечаю за это несчастье. Целиком и полностью!

Никто не проронил ни слова. После томительной паузы Алевтина Сергеевна, запинаясь, сказала, что не сможет так быстро рассчитать вожатого. Нужно выдать зарплату, а счетовод в банк не успеет…

— Вздор! — отбросил возражение заврайоно. — Подпишите чек, посадите счетовода ко мне в машину, и в четыре часа у вас будут деньги, — он вдруг воззрился на Ольгу Петровну и сказал, наращивая металл в голосе: — Ваше заступничество лишь подтверждает, что вам тоже нельзя доверять детей. На месте начальника лагеря я бы и с вами расстался…

— Да я бы с вами и дня не стала работать! — отрезала, алея, как девчонка, Ольга Петровна и напустилась на Вадима: — А вы что молчите, как побитый?

Появление капитана милиции и следователя прокуратуры избавило Вадима от тягостной сцены. По их просьбе он участвовал в осмотре места происшествия, потом провел на кордон. При обыске с согласия представителей следствия он изъял Ленькину метрику.

Четыре сберегательных книжки, обнаруженные в сундуке Семенихина, потрясли даже невозмутимого следователя. А капитан милиции, словно не веря глазам, произнес эту кругленькую сумму вслух и, покрутив головой, сказал с каким-то изумлением:

— Ну и ну! Столько тысяч — и паршивое ведро лесной вишни!..

— Все удивляетесь, товарищ капитан? Все мы не верим! Все нам кажется, что быть такого не может!.. — начал было с издевкой Вадим и вдруг умолк, рассердившись на себя. Пустой разговор! Сколько он хлопотал, чтобы привлекли Семенихина за Леньку. Вот он — результат!

Нет, Вадим не был побитым. Но грустно и смешно было видеть начальственный гнев. Невелик был еще, в общем, житейский опыт Вадима, но кое-что он твердо усвоил. Обычай искупительной жертвы крепко укоренился. Коль случилось несчастье, кого-то надо наказать, чтобы не покачнулась вера в неизбежность возмездия…

Там, в кабинете, вспыхнуло у него на миг желание посоветовать начальству пойти к ребятам. Но вспомнились лекции по педагогике, школы, где бывал на практике. Кто считается с мнением детей, даже старшеклассников? Спрашивать у школьников, любят они или не любят учителя, — это же абсурд, подрыв авторитета!

Эх, этот пресловутый авторитет! Никто лучше ребят не знает учителя. Таинство их общения всегда за закрытой дверью. И вот там-то, когда учитель наедине с классом, без натянутости и парадности, неизбежных при инспекторе, вот там-то ребята и видят учителя насквозь. Их не обманешь. И платят они чистой монетой. Любовь так любовь, равнодушие так равнодушие…

Это было яснее светлого дня, и Вадим подавил порыв. Когда же вернулся к начальнице, приезжих уже не было. Он расписался на свеженьком приказе, что читал, и ушел готовить «Танкиста» в путь-дорогу. А позднее Лариса Васильевна сказала ему о телеграмме. Оказывается, Алевтина Сергеевна доложила не только местным властям, но и звонила Терентию Ивановичу. И ее срочно, телеграфно вызвали в Волгоград.

Лариса Васильевна болезненно переживала изгнание Вадима. Ей даже говорить было трудно, словно и она была в чем-то виновата перед ним. Но подбадривать или утешать его не следовало, он был не из тех, кто ищет жалости и сочувствия. Она только сказала, что незачем ему спешить, можно и переночевать в лагере и даже побыть день-другой.

— Спасибо, Лара, — сказал Вадим почти весело. — Но, знаешь, долгие проводы — лишние слезы… Я рад, что мы поработали вместе, хоть и не принесло мне это счастья… — он медленно поднес ее руку к губам. — Дел у тебя много, но не забывай… Есть на свете Вадим Новиков… Правда, сентябрь не за горами, увидимся…

Он умолчал, что не поедет домой, а поживет в Тростникове, в гостинице, пока не выпишут Леньку из больницы. А тогда возьмет мальчика с собой, и пусть будет, что будет. За сынка он сумеет постоять…

После полдника было достаточно времени, чтобы проститься со всеми, Лизавете он пожелал отличной подготовки под руководством Федосея Куприяновича и удачи на экзаменах. Девушка зарделась. Занимаясь в изоляторе, она уже прониклась к своему наставнику той глубокой девичьей симпатией, от которой до любви не пропасть, а всего шаг.

Из карманчика пиджака расстроенного Федосея Куприяновича Вадим молча вынул записную книжечку и вписал телефон общежития.

— Звони, Федя, заходи, буду ждать!

— А если с Лизой, ты не против, Дима? — застенчиво улыбнулся врач, и приятели многозначительно переглянулись…

Разговор с Ольгой Петровной был коротким. Она не примирилась с неизбежностью кары. Она с легкой душой поменяла бы свой строгий выговор на его увольнение. Но разве докажешь начальству! Записывая Вадиму свой адрес, она сказала:

— Шестнадцатого июля моей младшенькой будет ровно семь. Приглашаю вас, Вадим Николаич, и обязательно с вашим сыном…

Да, она догадалась, что волновало его больше изгнания. Вадим почувствовал себя вознагражденным и благодарно и почтительно склонил перед ней голову.

Он успел распрощаться со всеми сотрудниками, когда Мария Ивановна перехватила его у колодца.

— Плюньте и разотрите, Вадим Николаевич. Все служебные передряги выеденного яйца не стоят. Нервы еще портить из-за них. Я надеюсь, вы не увозите зуба на меня…

— Все тридцать два зуба увожу, представьте себе, — двусмысленно усмехнулся Вадим и, нелюбезно обрывая разговор, зашагал по лестнице.

Вот что мог бы Вадим поведать про последний свой денек в лагере, если бы пристал к нему с расспросами Сергей.

-2-

Но нет, не стоял Сергей часовым под грибком, хотя именно их отряду был черед на дежурство.

Еще накануне, на вечерней линейке, старшая вожатая отстранила первый отряд от дежурства в наказание за коллективную самоволку. Поначалу штрафники захорохорились: тоже наказание выдумали, да без дежурства еще лучше. Однако утром стало как-то не по себе, когда на привычной и все же немного торжественной церемонии честь поднятия флага досталась не Чернышу, а занозистой долговязой девчонке — председательнице «мандаринников».

И в столовой кое-кто из штрафников пытался помыкать дежурными «мандаринниками». Это выглядело недостойно, и Черныш круто прекратил неприличные выходки.

Зойка считала, что надо уйти куда-нибудь на весь день. Но Ольге Петровне уже передали распоряжение начальницы. Первому отряду полностью или частично запрещалось покидать лагерь под каким бы то ни было предлогом.

— Гля, братцы, как оно получается, — поразился Черныш, — то все шипели в день дежурства, а то вдруг показалось, что милей дежурства и нет ничего. Впору добровольно проситься в помощники к «мандаринникам»…

— В знак протеста, ги-ги-ги! — захихикал Шнурок, поддакивая своему кумиру.

Черныш криво усмехнулся.

— Гля, братцы, бунтарь-одиночка! Знак протеста ему! Виноваты, так сиди и молчи в тряпочку…

Молчать в тряпочку показалось ужасно уныло. Начали игру в города. А когда Ольгу Петровну и Вадима вызвали к начальнице, в корпусе «А» воцарилась зеленая тоска. Петька неприкаянно мыкался с грамматикой. Нигде не было спокойного местечка.

И Сергей, злой и взъерошенный, послонялся по лагерю, сходил в поисках развлечения к зверинцу. Печально знакомый ему лопоухий заместитель Игоря из третьего отряда встретил его неприветливо. Не забыл пацан порванную рубашку. Однако, находясь на должности, поборол личную неприязнь и предложил свои услуги, если Сергею нужно оформить гербарий. На это даже ответить было нечего.

Наконец, Сергей догадался выпросить у Синьора Помидора читаный-перечитаный роман «Два капитана», завалился на траву и погрузился в историю известную, но милую.

Вадим до последней минуты никому из ребят не обмолвился. Предчувствие подсказывало, что прощанье будет тяжелым. Перед обедом Зойка принесла отутюженные Ленькины обновки. Узнав, что эти замечательные брючки, рубашку, трусики она перешила из старых вещей, Вадим бурно восхищался. Девушка была польщена.

Когда ребята уснули, Вадим потихоньку уложил свое имущество и долго сидел в углу у окна, переводя взгляд с койки на койку. По-разному складывались у него отношения с каждым из парней. И дней прошло вроде немного, а муторно уходить от них…

Потом он получал деньги, расплачивался с мелкими долгами, прощался. Но, сколько ни откладывал, пришло время открыться ребятам.

Вадим подъехал на «Танкисте» к крыльцу и с деланным спокойствием крикнул Чернышу, чтобы подал чемодан и связку книг. Капитан футболистов, он же председатель совета отряда, вдруг заподозрил неладное, и корпус «А» огласился тревожным криком:

— Полундра, братцы, за мной!

В ту же минуту Вадим был взят в плен. Прибежавшие с противоположной стороны корпуса девчата составили уже второе кольцо. Лицом к лицу с Вадимом, держась за руль, стояли Черныш и Сергей. Петька, услышавший тревожную весть позднее других, яростно прорывался к «Танкисту». А Ольга Петровна сострадала на крыльце. Стекла ее очков раскраснелись в лучах закатного солнца. Помочь Вадиму она ничем не могла.

— Зачем это вам чемодан понадобился? — суровым прокурорским тоном начал Черныш допрос посреди всеобщей тишины.

И Вадима почему-то не насмешил столь непочтительный тон Черныша. Как просто было пожать руки взрослых и как сложно сказать самые простые слова этим парням и девчатам! Но не лгать же им! И не ехать ночью, тайком! Он попытался отшутиться:

— Ты что же, светлая личность, допрашиваешь меня? Забыл субординацию?! Неси чемодан, может, я на прогулку еду!

— Давайте не будем шутить не вовремя! — сказал совсем ледяным голосом Черныш. — Вы видите, народ желает знать правду! Кто-то твердил, что правда — это сила!

— Да, Черныш, правда — это сила! — согласился Вадим и помедлил: тяжело ложилась правда на язык. — Ладно, если народ так жаждет правды, то вот она в точной формулировке: за развал воспитательной работы в отряде, приведший к тяжелому несчастному случаю — ранению пионера Игоря Денисова, вожатого первого отряда Новикова Вадима Николаевича с сего числа отстранить от работы… Понятная формулировка?

— Отчего же не понять, мы народ грамотный, — сказал Черныш в еще более сгустившейся тишине. — Как-никак неполное среднее образование имеем. Только не проходили мы в школе, что человек за чужую вину отвечать должен. Как это понимать?

— А вот так и понимать: зря вы этого не проходили, — убежденно сказал Вадим. — Зато здесь прошли эту науку. Постарайтесь усвоить!

— Да уж усвоим! — заверил Черныш и обвел товарищей решительным взглядом. — А если народ не согласен? Как быть? С петицией к начальнице идти?

— Да она уехала! — подсказал кто-то.

— Голодовку объявим завтра! — ввернул Коля Бледный, и никто не засмеялся, что Синьор Помидор готов на такой риск.

Вадим всерьез испугался нешуточного оборота дела.

— Нельзя ли без глупостей? Усвойте заодно не менее важную науку: приказы не обсуждают, а выполняют.

— Даже когда они неправильные? — раздувая ноздри, вскричал Сергей.

— О том судят вышестоящие начальники. Ну, кончаем допрос, несите вещи.

Черныш, не трогаясь с места, все крепче сжимал руль «Танкиста».

— Значит, офицеры издают приказы, короли и ферзи судят о них, а мы кто же, пешки?

Разговор нужно было довести до конца, и Вадим сказал сурово:

— Подумайте на досуге, сегодня вы пешки или вчера были ими, когда меня и Ольгу Петровну подвели своей самоволкой под приказ! И скажите спасибо, что благополучно все кончилось, Игорь жив остался. А случись худшее, мы бы такой формулировкой не отделались, дело тюрьмой грозило. Все понятно? Ну, тогда неси чемодан, книги, мне пора!

Понурив голову, Черныш двинулся к крыльцу. Перед ним расступились. Петька сейчас же нырнул в промоину.

— А Ленька как же? — испугался Сергей, что с отъездом Вадима на него одного ляжет решение судьбы мальчика.

Вадим накрыл ладонью руку Сергея. Даже об этом он не может сейчас всю правду сказать!

— Не бойся! С Ленькой порядок будет, гарантирую. Ты еще увидишься с ним… — он привстал на седле, сказал громко, для всех: — Общежитие мое все знаете? Комната 25-я гвардейская. Приемные часы, когда ключ в дверях, а не у швейцара. Кстати, там у меня получите фотографии по списку. А деньги вам Ольга Петровна вернет, они уже без надобности.

Он увидел в сторонке Гуляй-Беду и сказал:

— Будет нужда, Алексей, наведайся… — и видя, что вогнал парня в краску, поискал глазами Зойку. — Явись за портретами… Ну, раздайся, народ, Черныш вещи несет…

Петька дотянулся на цыпочках, умоляюще зашептал Вадиму на ухо.

— Нет, Петро, и не проси. Чего нельзя, того нельзя. Через недельку и так будешь дома. Сам видишь, какая сложилась обстановка…

Включить зажигание Вадиму удалось, но завести мотор ему не дали. Черныш вдруг скомандовал:

— Взялись, братцы! Покажем, как народ своих друзей провожает!

И сорок пар мальчишеских и девичьих рук легко, как игрушку, докатили «Танкиста» к воротам, невзирая на протесты и уговоры Вадима. А сторожиха и завхоз, Лизавета и Федосей Куприянович, повариха и счетовод, Лариса Васильевна в кругу воспитателей и вожатых, младшие и средние ребята — все население Вишневой балки переговаривалось, восклицало, смеялось, понимая, какие это непростые проводы.

У самых ворот Вадим улучил минутку, включил скорость, и «Танкист» окутал толкачей синим облачком. На секунду они отпустили машину, но и этого было достаточно, чтобы прибавить газ и оторваться от них.

— До встречи! — крикнул Вадим, оборачиваясь. — Не забудьте, 25-я гвардейская!

— Не забудем! — за всех крикнул Сергей.

Верный, надежный трехколесный голубой друг был у Вадима. Спустя минуту лишь пыль клубилась на повороте с проселка на летник.

-3-

— В общем, Серега, ты как хочешь, а я сегодня деру дам!

Сказав это, Петька с невиданным ожесточением принялся чистить зубы, будто их белизна решала дело. По обе стороны умывальника летели брызги, опоздавшие оглушительно подгоняли, отпихивали от сосков. Но Петька упрямо драил щеткой сомкнутые зубы вдоль и поперек, потом полоскал рот с бульканьем и горловыми переливами, пока не огрели его полотенечным жгутом по голой спине. Он поперхнулся, закашлялся, брызгая белыми каплями, и выхватил из кармана полотенце, чтобы рассчитаться той же монетой.

— Фу-х! Как вылупился! Знай меру, не в собственной ванне! Удались, раз мой черед наступил…

И Петька покорно отодвинулся. Замахиваться на Синьора Помидора было бессмысленно. Кроме того, Коля Бледный являлся последним и мылся всегда под двумя средними сосками, чтобы не стесняли его или — боже упаси! — не толкнули во время мытья. И ему освобождали центральное место. Увлекшись, Петька сам оказался виноват.

Случись это раньше, Петька, быть может, затаил бы обиду или кислое настроение, а сейчас, наскоро сполоснув лицо, сгреб свои туалетные принадлежности. «Ладно, пуздро, черт с тобой! Все равно последний раз моюсь над корытом!»

Но если на толстяка Петька не рассердился, то на Сергея обиделся всерьез. Еще до подъема он подсел на койку к приятелю. Его решение было твердейшим сплавом из трех главных побуждений. Петька не забыл, что числился в лагере двоюродным братом Вадима.

— Это первое, — загнул Петька палец и продолжал шепотом. — Второе дело — пунктуация. Со всеми знаками я сладил, а с запятыми — труба, и упражнений не осталось. Дома я два-три сборника раздобуду, а тут хоть кричи. И вот еще что. Не могу больше под душем обливаться. Так хочется в Волгу нырнуть, ну просто терпения нет, — с долгим заливистым вздохом загнул Петька третий палец, припомнив блаженное состояние, когда покачивался на спинке на волнах, косо бегущих к берегу от винта самоходки; еще он любил бросаться головой в толщу нарастающей волны; какой же безбрежной казалась ему синеватая волжская ширь, какое ласковое солнце висело над белыми гребешками волн, какой золотой песок на том берегу — прыгнешь, обсыпешься весь, зароешься — и прогреет после холодноватой волжской воды до самой печенки; очнувшись, Петька мечтательно сказал: — На моторке съездим с тобой, порыбалим, ухи похлебаем! Давай, а, Серега?

Однако Сергей не проявил бурного энтузиазма. Больше того, вообще не ответил, а так как дали горн, то пришлось обоим бежать на зарядку. Сергей настолько втянулся в вихревой комплекс Черныша, что только похохатывал от удовольствия и первым мчался к умывальнику, спеша без давки облиться и растереться.

Здесь он тоже увильнул от ответа. И поэтому, выходя строиться на завтрак, Петька сказал, не скрывая обиды:

— Тоже мне, друг называется! С Зойкой боишься расстаться! Думаешь, не вижу!

Сергей внезапно обернулся, презрительно сморщился.

— Умнее ничего не придумал? Ну, подразнись еще: «Жених и невеста, из одного теста!» — или сбегай, напиши угольком на стене: «Сергей плюс Зойка равняется любовь!» — он артистически послал плевок метра на два и добавил уже не сердито, а с мягкой укоризной. — Дурак! Пристал, как с ножом! Сказал раз — и хватит! Не глухой, слышал, думаю…

Пришлось Петьке запастись терпением. Хорошо хоть ненадолго. На пути из столовой Сергей обогнал его, бросил будто невзначай:

— Через десять минут за вторыми футбольными воротами!

Обрадованный Петька за неимением часов не поленился досчитать до шестисот. Второпях он глотал концы чисел и раньше времени поспешил в указанное место. Побаиваясь слежки, он дал круг и уселся под кустиком.

Но буквально следом за ним появилась Зойка и без всякого восторга уставилась на него, вроде он ей мешал. Нетрудно понять Петькино возмущение. Он заговорил язвительно, повысив голос сразу на полтона:

— Тебе что, места в лагере мало? Чего приперлась? Я тебе не Сережка, чтоб бегать за мной! Иди-ка отсюда подобру-поздорову!

— Ах, как это мило и любезно с вашей стороны, товарищ Ершов! — Зойка безбоязненно подбоченилась. — Ты мне нужен, как прошлогодний снег. Сам приплелся за мной. И не указывай, где мне гулять! Где хочу, там и буду!

Неизвестно, до синего или оранжевого каления дошла бы их перепалка, если бы на Площадке Чемпионов не показалась вдруг Таня. Потом Петька увидел Черныша, сопровождавшего Люду, и догадался, что компания собирается неспроста.

Сергей прибежал озабоченный.

— Все здесь? Ага, Синьор Помидор опаздывает! Ну, семеро одного не ждут… Вот что, ребята, дело важное. Мы с Петькой намерены сегодня уехать. Решение твердое, обжалованию не подлежит. Но самовольничать не хотим, хватит одной беды! И позвал я вас посоветоваться…

У Зойки дрогнуло сердце, но отговаривать она не решилась, наоборот, пылко воскликнула:

— Молодец, Сережа! Нам бы всегда — не только здесь — вот так советоваться, помогать друг другу…

— А что? Это ведь идея! — загорелся Сергей. — Кто нам мешает? Давайте свою дружину сколотим для выручки. Надолго, навсегда!

Черныш насмешливо вздернул брови, промолвив:

— Братство навеки, да? Очень трогательно!

— Да, именно братство навеки — без всякого смеха! — сказал Сергей убежденно. — Дружина братства навеки. Можно и сокращенно — дружина БН. Скажешь, плохо?

— Да ты, Сережка, первый в кусты полезешь, если что, — засомневался Черныш, но Люда дала ему отпор.

Что-то мне говорили, будто не кто иной, как Сергей, тащил на себе Игоря! — сказала она, сощурив зеленые виноградины. — Так-то, Черныш, друзья познаются в беде.

— Правда, правда, Сережа, — Таня лучисто оглядывала товарищей, — а кто же будет в нашей дружине БН? Ведь и Игорь, когда поправится, да?

— А то! Игорь — парень что надо, таких поискать! — поддержал ее Сергей. — Еще Синьор Помидор, а больше я не знаю, сами предлагайте…

— Может, Павлика еще? — неуверенно сказала Люда. — Он в основном ничего…

Зойка вдруг обогатила первоначальную идею новыми деталями.

— Послушайте, ребята, а ведь если у нас своя дружина, так надо бы и устав, и торжественное обещание…

— Во-во, братцы, это дело! — подхватил Черныш, радуясь новому поводу для смеха. — У кого булавка есть? Сейчас пальцы наколем и кровью напишем клятву…

— Может, ты все-таки заткнешь фонтан красноречия? — недобро сверкнул глазами Сергей. — Какого черта дурачишься?

— Ну смешно же, Серега, — оправдывался Черныш. — Устав, клятва, вроде Тома Сойера и его пиратов! Выросли ведь из пеленок…

Отдуваясь после обильного завтрака, явился Коля Бледный. Его сделали третейским судьей. Выслушав обе стороны, толстяк сказал, что дружина БН — это здорово, клятва — та же присяга и потому обязательна, а вместо устава хватит неписаных правил. Так было принято, хоть и в усеченном виде, Зойкино предложение.

Правила вырабатывали коллективно. Первое гласило, что обращаться к друзьям за помощью, за советом можно всегда, по любому поводу, но без розыгрыша. Второе — ставило взаимную выручку на первое место.

— А если мама не пустит? — робко заметила Таня.

Долгая пауза сама за себя сказала. Мамы были у всех и, к сожалению, не очень сознательные.

— Разъяснить надо… Дружба все-таки высший закон… — не очень точно выразился Сергей, отгоняя призрак маминых слез. — А вообще-то скоро мы паспорта получим, можно будет и свою волю проявить…

Это выглядело заманчиво, и все же сопоставление родительской и своей воли оставило у всех осадок сомнения.

Третье правило запрещало болтать о дружине. Но буде появится достойный товарищ, познакомить его постепенно со всеми и дать возможность проявить себя. Черныш подумал, что это смахивает на конспирацию молодогвардейцев, но не рискнул посмеяться. А Петька предложил сделать БН пароль на вызов письменно и по телефону, сказав, что надо обменяться адресами.

— По-моему, надо и место постоянное для встреч, — добавила Люда. — Пойду я, допустим, погулять, загляну туда, вдруг кого-то из вас встречу.

Эта мысль тоже всем понравилась, и, хотя предложений было много, единодушно сошлись на главном почтамте. Удобства были неоспоримы: налицо телефоны-автоматы, близко вокзал, транспорт для всех.

Труднее было с клятвой. Все задумались, пока Черныш не сказал:

— Никто, братцы, кроме Синьора Помидора, не придумает. А ну, поднатужься, старик, выдай что-нибудь дельное! Ты же стихоплет! Давай!

Толстяк польщенно улыбнулся, приставил палец ко лбу, на котором сразу вспухли складки, помолчал с минуту.

— Есть, слушайте! — и выдал такое двустишие:

Черныш гулко хлопнул его по спине.

— Ты себе цены не знаешь, Синьор Помидор! Устроить бы тебя в рекламное бюро, ты на таких стишатах тысячи бы огребал, на всю дружину хватило бы!

Он крепко пожал руку толстяку. Сергей присоединил свою руку к их рукопожатию, потом Зойка, потом Таня. И когда все семь рук сплелись в один мощный узел, они проскандировали вслух только что рожденные слова.

Но так болезненно чуток был их возраст ко всякой патетике, что и этот славный душевный порыв смутил их. И они разжали руки и с опущенными глазами разбрелись неподалеку. Каждый нашел на это причину. Девчата, отвернувшись, поправляли прически. Парням вдруг понадобилось подтянуть носки, поддернуть брюки, заправить рубашки.

Когда все семеро снова сошлись в тесный кружок, первый совет новой дружины высказался по поводу отъезда Сергея и Петьки. Выход был один: идти к Ольге Петровне за содействием, должна она убедить Ларису Васильевну.

Переговоры были поручены Сергею и Зойке. Наедине с другом девушка пожалела, что из-за брата не может поехать с ними. Сергей великодушно сказал:

— Хочешь, я тебя встречу на пристани, когда вас привезут?

Зойка просияла и растроганно кивнула головой.

Понимая настроение Ершова и Ковалева, Ольга Петровна пошла к старшей вожатой. Лариса Васильевна выразила опасение, что начальница будет недовольна.

— Поверьте, Алевтине Сергеевне не до того будет. Скорее всего, она вернется сдавать дела…

— А кто ребятам купит билеты, кто посадит на пароход?

— Я отправлю их. Пусть это будет моим выходным днем. Проветрюсь, в больницу зайду. Игоря и Леню навещу, вкусненького отвезу им…

Досрочный отъезд Сергея и Петьки мог вызвать подражательство, так что договорились на тихий час. По указанию Ларисы Васильевны ребятам выдали вещи и продукты на дорогу, а Ольге Петровне — деньги на билеты и сладкое для Игоря и Леньки.

И в половине третьего Петька и Сергей вскарабкались в кузов. Пятерка друзей проводила их до ворот. Прощаясь, Сергей повторил жест Вадима:

— До скорой встречи!

Стоя в грузовике, дружки не без грусти смотрели на уплывающую в дымку Вишневую балку. Навсегда вошла она в их жизнь.

Пароход уходил в шесть часов, и, купив билеты, они направились в больницу. Ленька, притянув голову Сергея, прошептал на ухо:

— А у меня папа есть, Сережа! Знаешь кто? Вадим Николаич… Я теперь по имени-отчеству буду Леонид Вадимович…

Сергей на пачке печенья написал свой адрес.

— Не потеряй, Ленька. Придешь? — но это был лишний вопрос.

Игорь чувствовал себя неважно, и Сергей воздержался от рассказа о дружине БН, а передал приветы — общий и персональный от Тани.

— Выздоравливай, смотритель зверинца! Будем ждать тебя!

На обратном пути на пристань они прошли мимо киоска «Союзпечати». Сергей вспомнил споры Вадима с Федосеем Куприяновичем и, заняв у Петьки мелочь, купил на дорогу пару газет.

Теплоход «Пушкин» стоял еще у грузового причала. У Сергея потеплело на душе. Всего три недели назад на этом же судне он думал и гадал, что ждет его в лагере, а теперь… Невольно всплыл в памяти выпускной вечер, напутствие Сухаревича. Сергей окинул взглядом пристань и грустно усмехнулся. Да, теперь он по-новому видел жизнь, но какой ценой!

Чтобы не думать об этом, он развернул газету, пробежал заголовки и вдруг остолбенел. Внизу, на первой странице, черным шрифтом выделялся Указ Президиума Верховного Совета РСФСР о награждении медалью «За отличную службу по охране общественного порядка» Новикова В. Н.

— Петька, глянь!

Черные строчки запрыгали перед глазами Петьки, и он снова увидел пыльный грейдер, разбитую жатку, обливающегося кровью милиционера и Вадима, выбившего нож… Не зря, значит, записал тракторист номер мотоцикла…

Когда он рассказал эпизод на дороге, Ольга Петровна открыла кошелек.

— Сбегай, пожалуйста, купи две таких газеты. Одну я вырежу, положу Алевтине Сергеевне на стол, другую в отряде повешу…

Теплоход задержался под погрузкой. И как только началась посадка, Ольга Петровна провела ребят в каюту. Она боялась надолго задерживать машину и поэтому сразу попрощалась.

— Я рада, что узнала тебя, Сергей, с другой стороны. Думаю, у нас будет о чем поговорить в школе первого сентября… А сейчас вас двое, и, хотя вы во всем равны, я тебя назначаю старшим, ответственным за ваше благополучное возвращение. Помни, я поручилась за вас…

Отбросив со лба непокорный вихор, Сергей улыбнулся своей хорошей открытой улыбкой.

— Спите спокойно, Ольга Петровна! Я тоже рад, что знаю вас теперь не только с математической стороны. Конечно, у нас будет о чем поговорить…

Дружки притихли у окна каюты. Хлопала дверь, суетились пассажиры, занимая места, захныкал чей-то ребенок. Но ни Сергей, ни Петька не оглянулись. Их не занимала эта суматоха. И говорить им не хотелось. Они смотрели в открытое окно на шумную, прижатую к поручням дебаркадера толпу провожающих, но глаза их безучастно скользили по чужим лицам. А мысли упрямо возвращались в Вишневую балку.

И только когда дали третий гудок и убрали сходни, Сергей стряхнул с себя оцепенение и сказал преувеличенно бодро:

— Ну вот, Петька, мы и поехали, а ты приставал утром… Представляешь, как мама ахнет!