На изломе степного лета, в последних числах июня, затихло буйное цветенье разнотравья. На побуревших отлогих скатах холмистой равнины тяжело качались колосья пырея, типчака, тонконога; под редкими порывами ветра шелестела тырса, шелково переливались седые венчики ковыля. А на буграх, где поветреней, где иссушающий зной избороздил землю змеистыми трещинами, царственно раскинулась сизо-зеленая мантия полынного семейства. То вперемешку, то кулижками укрывали землю мелкорослая черная полынь и покрупнее да попышнее — голубовато-белая, метельчатая и пыльно-серая, а из кустистой темной хоть бери да вяжи веники.
В полях стеной стояла желтая с прозеленью озимка, тянулись вверх метелки проса; кукуруза поднялась густым подлеском. На бахчах среди толстых ползучих плетей с желтыми колоколами-цветами надувались белые и серые тыквы; в затейливых прилепившихся к земле зеленых кружевах виднелись полосатые яблочки-арбузята.
Скворцы сбились в стаи, черными тучками носились над полянами, над рощицами. И грачи, и крикливые галки не в одиночку, не парами, а уже стайками спускались, бродили по дорогам, по редкому еще пробному жнивью. И песню степных солистов-жаворонков реже можно было услышать в душном мареве. Только посвист суслиного племени становился все злее да громче: спешили грызуны набить запасами подземные кладовые.
Но на тенистых склонах Вишневой балки лето еще не достигло зенита, не перевалило на дорожку к осени. Неистребимая сила жизни приподнимала за ночь истоптанную днем траву на лужайках. Пониже к ручью чаще попадались на глаза и двугубые венчики шалфея, и малиновые шапочки клевера-кашки, и блеклые цветочки широколистых подорожников; непролазной стала желтизна цветущей крапивы, и горе было голоногим, с разбегу влетавшим в ее гущину. А листья лопухов только скрепи шипами акации — и готов прохладный шлем.
С зари до зари гудел там, трудился, перелетая с цветка на цветок, рой бабочек, слепней, шмелей, ос. Иволга по утрам посылала привет пробуждающемуся лагерю. В индейском головном уборе из золотистых перьев мелькал меж деревьев пестрый удод.
Но не тянуло сюда детвору. Минуло увлечение букетами полевых цветов, остыл интерес к жукам и бабочкам. Зато сбивались с ног зеленые патрули, воспитательницы, вожатые. Зелени жаждали ребячьи желудки, овощей да ягод, щавельного супа, борща из свежей капусты. Опостылели макароны, каши и кислые щи. А с базы не привозили ни редиски, ни зеленых перьев лука, ни ранней капусты и первых огурцов, не говоря уж о ягодах и фруктах.
Тщетно Федосей Куприянович грозил касторкой. И по чайной ложечке не хватило бы ее всем, кто набил оскомину яблочной зеленью. Лишь в густой кроне самых старых деревьев уцелели немногие яблочки. В погоне за кисленьким очистила детвора и вишенник пониже столовой. Не стало ни красненьких, ни даже розовеньких, пошли в ход зеленые костяной твердости вишни, горечь которых сворачивала скулы. И этих уже не вдоволь…
А за пограничным ровиком, за выкошенной, со стожками сена лужайкой, манила глаз чащоба нетронутого вишенника. Гришка долго изучал изумрудно-лаковые, в солнечных зайчиках кусты. Виднелись там красные точки. Или это в глазах вспыхнули красные круги от жгучего блеска?
Пересох у смельчака рот, как пустыня. Взгляд направо, взгляд налево, назад: никого! Прокрался Гришка к ровику, опустился на колено, на второе, распластался. А не померещилась ли добыча? Ладони-щитки помогли уставшим глазам. Есть! Красные, даже бордовые вишни! Лишь бы добраться!
Во рту уже не пустыня, а наводнение. Глотая тягучую слюну, Гришка ящерицей переполз ровик, вжался с горячую землю. Он морщился от колкой отавы, но полз все дальше поперек склона. Еще немного, а там уже тень, можно вскочить, нырнуть в чащу…
Резкий свист стегнул по ушам. И уже не ящерицей, а черепахой поджал Гришка под себя ноги, голову руками накрыл, выставив спину-панцирь. Прошла минута, другая. Все было так же тихо вокруг, только скрежетала пила на Площадке Пильщика Дров. Охотник за вишнями украдкой глянул из-под ладони налево: безлюдна пологая лужайка. Он отогнул правую ладонь, глянул выше себя и с мученическим вздохом понуро пошел наверх, куда манил его палец-крючок.
Лениво обмахиваясь пучком ковыля, развалился под кустом Черныш. Скоро обед, в столовой запарка — лучше не попадаться на глаза. А то девчонки — что Зойка, что Людка — мигом упросят, уговорят, мобилизуют — и таскай с ними подносы, режь хлеб, убирай посуду! Нет уж, навесили красную повязку с тремя золотыми нашивками, так не трогайте!
Он сам себе хозяин и по-хозяйски выбрал место. Отсюда, с пригорка, до самой теклины балки без бинокля все как на ладони. Командира наряда пограничников совсем разморило. Кричать — лень, ловить — и того тошней. А так свистнул, не сходя с места, — и просек преступные замыслы. Ну, иди, миленький, иди, болезный, иди, малявочка, не трепыхайся!
Черныш улегся поудобнее, заложил руки под голову, глазами показал: ближе. Стоя у самой головы командира, Гришка волей-неволей смотрел на него. Не спрячешь глаза, если прожигают тебя снизу!
— Ну? — лениво произнес Черныш.
— Зза… зза ввви…шнями… — заикнулся Гришка и испуганно шарахнулся.
Словно стальная пружина сжалась в теле Черныша. Сидя, он поймал охотника за руку.
— Где?
— Ттам… — указал Гришка.
— Много?
Со вспыхнувшей надеждой охотник за вишнями затряс головой.
— А ну бегом аршш! Рви, сколько есть! И живо ко мне!
Босые пятки замелькали будто по воздуху. Бежать — не ползти, бежать — красота. Ведь не таясь, а по приказу! Сам Черныш на страже, чтоб не застукали. С туго перехваченной отвисшей майкой примчался Гришка к командиру пограничников. На голом пузе, на подбородке, даже на носу вишневый сок.
— Сыпь сюда, — показал Черныш на травку в тени боярышника и сердито пробурчал: — Лопал? А велено было рвать и нести! Ну, ладно, ладно, не сопливься. Ешь вот!
Он отделил от кучи охотникову долю, присел, отправил горсть вишни в рот. Ну и вкуснота! Сочные какие! Косточки пулями полетели. Гришка, захлебываясь соком и восторгом, начал бахвалиться своей дальнозоркостью. Черныш строго оборвал:
— Помалкивай в тряпочку! И закругляйся, с собой не дам… — потом укоризненно ткнул в вишневые пятна на майке. — Здоровый балбес, а опрятности ничуть! Сам перемазался и майку загубил. Вишня-то не отстирывается. Заверни майку да в чемодан сейчас же, чтоб никто пятен не видал. Есть у тебя другая?! Ну, то-то. Давай-давай, чуешь горн на обед? И язык смотри прикуси, ни гу-гу, уяснил? Со мной шутки плохи… — и вдогонку последнее напутствие: — Дорогу сюда забудь! Увижу — сам знаешь…
В одиночестве Черныш уже без прежней жадности доел вишню, блаженно похлопал по животу, обошел открытое сокровище и снова лег. По зрелому рассуждению рассудил: дивный источник пополнения организма витаминами подлежит тайне. Двум сотням ртов всего вишенника на один зуб. А один рот втихаря может уплетать в своей удовольствие…
В столовой между тем никакой запарки не было. Зойка, хоть и дежурная, не забывала своих подшефных и огорчилась. Малыши лениво полоскали ложки в перловом рассольнике.
— Петя, Ксюша, ребята! Почему не доели?
— Не хочу-у! — капризно надул губы Саша, не глядя на сестру.
Котлеты съели, а пшенную кашу постигла участь рассольника. С лапшевника старательно слизали, счистили ложками кисель… Никто ничего не хотел. И дежурные не носились, а обедали со всеми и также нехотя. Новая повариха, женщина средних лет, с лицом худым и хитрым, высунулась из питательного окошка, отыскала Колю Бледного.
— Бери добавку, Синьор Помидор!
Коля и ухом не повел. Ни к чему на свете он не относился столь почтительно, как к продовольствию. Он видел в этих вкусных вещах труд множества людей. А трудом — и чужим, и своим — Коля дорожил. И ругался с товарищами за каждый брошенный кусок хлеба.
А это на что похоже?! Кроме своего обеда, он с натугой съел за друзей две тарелки рассольника, порцию второго, два лапшевника. Но даже Гаргантюа непосильно было бы съесть то, что наготовлено на столько людей и пропадало втуне!
Груды тарелок с бессмысленно загубленной пищей физически угнетали Колю. Надутый, он ведрами таскал слитый с тарелок рассольник в выгребную яму и, столкнувшись с Алевтиной Сергеевной, вышедшей с поварихой из кухни, нечаянно расплескал помои. Но вместо извинения побагровел, взорвался:
— Для помойки наготовили! Гору продуктов зазря перевели!
— Значит, сыты ребята, — холодно сказала начальница, обходя жирную лужу. — Подотри, а то поскользнешься.
— Я-то подотру, а вы куда смотрите? — не унимался Коля. — Лить уже некуда, яма с краями. Не в ребятах дело, а вот в ней! — он кивнул на повариху и побрел, раскачивая ведро, на Площадку Пильщика Дров.
Возмутительно, что дерзость исходила из уст самого покладистого и добродушного из всех старших ребят. Но Алевтина Сергеевна посмотрела гневно не в спину Коле, а на повариху.
— Слышали?
— А я что? — зевнула та. — Что в меню, то и на столе.
— Но вы же видите, не хотят дети!
— Повадку им не давайте, а то на голову сядут. Мне что! Выписывайте продукты, пишите меню…
Легко сказать — меню. Жилка забилась на виске у Алевтины Сергеевны. Она прошла через столовую, забыв про собственный обед. В инструкции было примерное меню на десять дней. Она наизусть выучила его. С поварихой и врачом, с завхозом и счетоводом на все лады перекраивали перечень блюд, доступных для изготовления в таком количестве при четырех работниках пищеблока.
Остальное упиралось в продукты. Не было яиц и свежей рыбы. Не было овощей и фруктов. Не было ни битой птицы, ни баранины, ни говядины. Не было фасоли, риса, гречки. Только жирная свинина, только макаронные изделия да одни и те же крупы. Просматривая счета, Алевтина Сергеевна из себя выходила. Детям нужны витамины, разнообразие, а завхоз берет, что ему суют, не требует положенного по инструкции детским учреждениям.
Новый завхоз, инвалид-пенсионер, мужчина рыхлый, медлительный, с огромным подвижным носом, воспринимал ее претензии с философским спокойствием и говорил, по-казачьи смягчая глагольные окончания:
— Нам еще добре дають. Главное дело, нам хучь мясо дають, иным-прочим ни грамма. Картошки у нас в погребе богато — и добре, а на базе ни картошины. Гутарят, економьте, растягивайте, потому как молодая аж в середке июля… А за овощи хучь не говори. Насмехаються. Не ждите покудова. Могет быть, в июле первую капусту… — в этом месте своей речи он обычно лез в карман за платком, трубно сморкался — Кабы на базаре… И там чисто посбесились люди с теми новыми деньгами! Об ету пору пучок редиски рубля не стоил. А зараз пятнадцать копеек и двадцать просять… Ну, чисто сбесились!
— Давайте, товарищи, без базара! — немногословно просила счетовод. — Там за наличные, а банк на это косо смотрит… Конечно, выписать чек можно, а как оформлять? Акты эти… — она крутила головой, не желая входить в подробности.
В этом заколдованном круге Алевтина Сергеевна билась, как муха в паутине. В первые две недели, не слушая счетовода, она пошла на перерасход, чтобы повкуснее кормить. Теперь давала себя знать ежедневная экономия…
У Алевтины Сергеевны все сильнее стучало в висках, она стиснула голову, сидя без движения. Ее сегодняшний вестовой Павлик, зажав под мышкой «Старую крепость» Беляева, уже созывал неизменных участников составления меню. Они явились, бесконечная говорильня опять вертелась в том же заколдованном кругу, пока Алевтина Сергеевна не сказала вдруг счетоводу:
— Выдайте завхозу двадцать рублей авансом в счет моей зарплаты и запишите на завтра салат из редиски с зеленым луком в сметане, а еще что-нибудь молочное, скажем, сырники…
Спустя полчаса Павлик вызвал к начальнице Ларису Васильевну и снова уселся с книгой на ступеньках. Но не прочел и двух глав, как побежал за Вадимом. Дежурный вожатый проверял с врачом санитарное состояние отрядных умывальников и игровых площадок.
Когда Вадим подошел к кабинету, Лариса Васильевна выбежала оттуда с глазами, полными слез. Вадим рванулся за ней, удержал за руку. Но она с мольбой глянула, высвободилась и скрылась за углом корпуса «А». Было неудобно бежать за ней, расспрашивать перед окнами начальницы. Даже Павлик пялил глаза в очках поверх книги. Взвинчивая себя, Вадим зашел в кабинет.
— Надо бы съездить в совхоз, Вадим Николаевич, — приветливо, как вообще в последнее время с ним, сказала Алевтина Сергеевна.
Вадим твердо пропечатал шаги к столу.
— Постарайтесь, чтобы после разговоров с вами Лариса Васильевна не плакала!
Бледные щеки начальницы загорелись предгрозовыми огнями. Она встала, отчеканила:
— Вы забываетесь, Вадим Николаич! Мои взаимоотношения с сотрудниками вас не касаются!
— Я надеюсь, вы поняли меня!
Алевтина Сергеевна сдерживалась изо всех сил. Только бы не накричать, не сказать лишнего, после чего трудно отступить, или, того хуже, не разрыдаться перед ним. Наконец она подавила вспышку, но не отказала себе в едкой улыбке.
— Что-то вы подозрительно активно печетесь о старшей вожатой!
— Не переношу слова «подозрительно»! От него дурно и страшно пахнет! — угрюмо разжал губы Вадим. — Что требуется от меня?
Острая, щемящая боль внезапно залила сердце Алевтины Сергеевны, боль о былом, о том единственном, кто мог бы вот так же грудью своей прикрывать ее от множества пережитых обид, но не вернулся к ней, не смог вернуться… С какой-то потрясающей силой ясновидения она оглянулась на свою жизнь, обездоленную, выстуженную, без искры простого женского счастья, и схватилась рукой за сердце… Впервые за много-много лет ее глаза вдруг намокли, она обессиленно опустилась на стул, уронила голову на руки.
«Наговорились, как меду напились! — мрачно подумал Вадим. — Вот женская логика: то глаза, как у разъяренной кошки, а то хоть выжимай!» Но внезапные слезы в глазах начальницы невольно приоткрыли завесу над чем-то глубоко личным, от всех затаенным. Кому дано знать, что напластовывается в душе одинокой сорокатрехлетней женщины! И он сказал уже мягко, сочувственно:
— Скорее бы вам, Алевтина Сергеевна, забыть эпоху винтиков. Все мы люди, у нас и самолюбие, и привязанности, симпатии. Считайтесь с этим, пока вы над людьми… И простите, если я чем-то обидел вас… — он помолчал и добавил просто, как будто только вошел: — Какое у нас дело в совхозе?
— Погуляйте пару минут, пожалуйста, — отвернувшись к окну, через силу сказала она. — Я позову вас…
Не через пару, а минут через девять, в течение которых Вадим выкурил подряд две папиросы, Алевтина Сергеевна снова пригласила его. Она успела попудриться, ее по-девичьи румяные губы не нуждались в помаде, глаза были уже повседневными, и только легкая дрожь рук выдавала неутихшее волнение.
Сухо, но впечатляюще точно она изложила положение дел с питанием, поинтересовалась, не видел ли Вадим в совхозе овощей для продажи, и, не надеясь на завхоза, просила его съездить туда. Не смогут ли тамошние руководители изыскать и отпустить хоть немного зелени?
У Вадима неотложной была поездка к Леньке в больницу и по делам усыновления, однако просьба начальницы была немаловажной. Он прикинул время, приемлемое и потребное для обеих поездок, и принял поручение.
А в девичьей половине корпуса «А» Лариса Васильевна, уткнувшись в подушку, сдавленно рыдала. Ольга Петровна вернулась после уборки столовой и, увидев неладное, преградила дорогу девчатам, посоветовала погулять. Девчонки с визгом посыпались с крыльца. Ольга Петровна накинула крючок и подсела к старшей вожатой.
Она не спрашивала и не говорила, а тихонечко гладила девушку по плечу, по горячей вздрагивающей спине, ласково перебирала пушистые завитки волос на затылке, на шее. Так, бывало, в первые годы работы и замужества утешала ее саму полуграмотная старушка-мать. Умный, все знающий муж выпытывал причины слез и очень убедительно объяснял все с точки зрения несовершенства общественных отношений между людьми. Но от его доказательств легче не становилось, а материнская безмолвная утешительная ласка почему-то успокаивала.
По мнению Ольги Петровны, старшая вожатая была самолюбива и более рассудочна, чем следовало в ее годы. Но в слезах ее не было ничего странного или постыдного. Мало ли у кого бывает плохое настроение! Железобетонная твердость — сомнительное достоинство!
На работе люди обычно крепятся, не дают воли слабости, а несут ее домой и переживают или выплакивают обиду или досаду, ошибку или оплошность в одиночку или с другом, если есть такой. Тут, в лагере, была их работа и дом. Здесь все было на виду, и некуда было скрыться от обостренного любопытства детских глаз.
Так сидела Ольга Петровна, успокаивая девушку, и думала о ней и вперемешку о муже, от которого было всего одно письмо, и обо всех трех детях, потому что были они без ее и отцова присмотра, и о ребятах своего отряда, к которым уже привязалась.
За двадцать лет учительства она работала с разными возрастами, но ближе всех ей были вот такие стригунки — не то еще подростки, не то уже юноши. Что-то кристально-светлое было в них на этом крутом перевале к юности, наивная, трогательная доверчивость и жестокая алмазно-твердая непримиримость. Не всякая душа выдерживала проверку на их оселке. Тем большей привязанностью платили они удостоенным доверия.
Никому не решился Сергей отдать свое и Зойкино письма в Верховный Совет и в Совет Министров. В почтовый ящик не бросил, потому что увозили оттуда письма сотрудники, едущие в город. Сидя на машине, он видел, с каким смехом просматривают их все кому не лень. А с такими ответственными адресами еще распечатают…
Вадим чаще других бывал в городе и мог бы сдать прямо на почтамт. Но и у него адрес вызвал бы вопрос, а объясняться Сергей ни с кем не хотел. И принес Ольге Петровне. Узнал, что хочет и она в свой выходной проведать Леньку, и вручил под секретом.
Она при нем завернула конверты в газету, спрятала в сумку и заговорила совсем о другом: что бы купить Лене в гостинец? Но про себя гордилась его доверием, как почетной наградой.
— Вы лучше у Зойки спросите, — наморщил лоб Сергей. — У нее, знаете, здорово все это выходит! Какое-то чутье, что ли!
Он сам привел Зойку и весь высветлился, когда девушка удачно подсказала воспитательнице и заодно передала первую сшитую Леньке рубашку. И Ольга Петровна мысленно без ложной скромности назвала себя молодцом, что не побоялась поручиться за эту юную пару…
Постепенно Лариса Васильевна затихла, но вдруг села и, не стесняясь мокрых припухших глаз, спросила:
— За что она меня не любит? Почему так придирается?
Без пояснений было понятно, кто эта «она». Но ответов на эти вопросы не требовалось, потому что Лариса Васильевна продолжала, словно размышляя вслух:
— Я придумала игру в пограничников, в вестовых, она недовольна, говорит: пачкаются. К плану каждый день новые придирки. Работаю, работаю с утра до ночи, ни одного выходного не взяла. Да если бы я в институте хоть половину этой энергии отдала общественной работе, меня бы на руках носили…
Ольга Петровна вытерла углом платка выкатившуюся на щеку девушки запоздалую слезу и, смеясь, сказала:
— В институте — да, конечно…
— Но почему? Почему там «конечно», а тут — нет?
Студенческие годы Ольга Петровна вспоминала с легкой грустью.
— Милая вы моя девочка! Чудесная жизнь у вас в институте. И кажется вам, что всегда будет так. Ой нет, не будет, никогда уже не будет. Нигде не бывает, как в неповторимом студенчестве. Многое теряет тот, кто лишает себя этих лучших лет жизни…
Я заканчивала институт в Киеве, после его освобождения. В общежитии — иней на стенах, в аудиториях — холод собачий. В институтской столовой — тепленькая баланда. На толчке кусок мыла — сорок рублей. По сей день, как вспомню, дрожу над мылом. Одно спасение у меня было — картошка от матери. Наварю в мундире — и с солью, без хлеба, без масла! А все равно не было у меня счастливее, беззаботнее лет, чем те, студенческие, незабвенные!
И секрет простой — равенство. В институте кто способнее, активнее, умнее, тот и в почете, того, как вы говорите, на руках носят. О студентах все заботятся — об отдыхе, развитии, спорте. Прекрасный возраст, прекрасная жизнь…
А вне института существуют начальники и подчиненные. И далеко не всегда, к несчастью, самый умный — самый главный. Совсем не часто сотрудников объединяет любовь к делу. И во всех случаях, на любой ступени начальник и подчиненные, сотрудники между собой — это такой клубок, такое сплетение человеческих качеств, страстей, слабостей! Нет, это вовсе не студенческое равенство и братство, где ни зависти, ни карьеризма, ни подсиживания…
— Сложно как все в жизни! — вздохнула девушка, обдумывая в новом свете институтскую жизнь, потом вернулась к наболевшему: — Но скажите, Ольга Петровна, неужели она не перестанет меня мучить?
— Вот уж этого я не скажу, — твердо возразила Ольга Петровна. — Святое жизненное правило. Не люблю говорить за глаза. Когда надо, я скажу человеку, что думаю о нем, но только в глаза… Могу лишь повторить вам совет Онегина, помните: «Учитесь властвовать собою…» Как-то читала воспоминания Надежды Константиновны и заново пережила для себя эти слова…
Они опять помолчали.
— А о личном можно? Как вы думаете, Вадим по-настоящему любит меня?
— Да этого слепой не может не заметить, — улыбнулась Ольга Петровна.
— А вам он нравится?
— Сейчас? Ну что ж, по-матерински он мне нравится. А было бы мне лет на двадцать меньше, я бы нашла слова погорячее…
— Значит, по-вашему, стоит его полюбить?
Сказав, девушка тотчас поняла, что допустила бестактность, потому что Ольга Петровна поднялась, поправила прическу, платье, посмотрела на часы.
— Ого, пора Костю-горниста будить…
Они вышли на крыльцо. И тут Ольга Петровна тихо сказала:
— Прислушайтесь к своему сердцу. Молчит оно — значит, и советоваться не о чем. А когда закричит сердце, тогда все станет ясно…
— Оно у меня пополам рвется, — еще тише сказала Лариса Васильевна, глядя перед собой невидящим, словно ушедшим в себя взором. — Вадим мне предложение сделал, а я…
Дело с усыновлением Леньки оказалось совсем не простым. Среди многих препон выделились главные: позиция Семенихина и неопределенность семейного положения самого Вадима.
В первый свой визит в районе он зашел прямо к заведующему. Черный носатый человечек, не поднимая глаз, сказал жидким тенорком, но начальственно:
— Товарищ, я занят!
— С кем? — Вадим оглядел пустой кабинет, подошел к массивному письменному столу, заглянул за него и между тумбами.
— Что с кем? — оторвался от газеты жуковатый человечек. — Куда вы лезете?
— Да вот же ищу, с кем вы заняты, — невинно сказал Вадим, но в глазах у него уже запрыгали бешеные искорки.
Наглость посетителя потрясла хозяина кабинета. Он с грохотом отодвинул кресло.
— Выйдите, или я вас выведу!
— Попробуйте, — кротко предложил Вадим, охотясь за неуловимым взглядом заврайоно.
— Но как вы смеете? Если вы пьяны, я сейчас же вызову милицию.
— Ни в одном глазу, — заверил Вадим и недобро усмехнулся. — Значит, не по нраву вам мое поведение?! А что ж меня встретили по-хамски? Я не за себя хлопочу, за ребенка!
— На моих плечах тысячи детей! — напыщенно произнес заврайоно, надеясь хоть масштабами образумить наглеца.
— Ну еще бы! Вы же титан, Колосс Родосский! — услужливо раздул его слова Вадим. — С вашей колокольни один ребенок что? Муха!
Заврайоно постучал по стеклу часов.
— Товарищ, у меня неприемный день. Я ухожу на заседание…
— Ах, хоть бы еще одно заседание насчет искоренения всяческих заседаний! — громово прорычал Вадим под Маяковского. — Нет, стихами таких не искоренишь! Скипидаром надо!
Окончательно сраженный, опасливо косясь на явно ненормального посетителя, заврайоно устало опустился в кресло.
— Ну, хорошо, хорошо, успокойтесь, — сказал он, по-прежнему избегая глаз Вадима. — Что там у вас?
— С этого и надо было начинать! — припечатал Вадим к столу документы. — Читайте!
Заврайоно бегло просмотрел бумаги.
— Чтобы лишить человека прав опекунства, надо обследовать…
— Да ведь он истязает ребенка!
— Поэтому и надо обследовать…
— Но вот же акт судебно-медицинской экспертизы. Тяжкие телесные повреждения…
— Повторяю, товарищ, без обследования мы не решаем. Вообще этими делами занимается инспектор по опеке, — заврайоно выскочил из-за стола, распахнул дверь. — Пройдите в соседнюю дверь направо…
— И как земля носит таких! — рявкнул Вадим, хлопнув дверью.
Инспектриса, молодая, но располневшая, с глазами чуть навыкате и старомодно гладкими смолянистыми волосами, встревожилась.
— Что это Николай Иваныч так кричал? Садитесь… Это вы с ним поспорили?
— Зря дискутировали, — остывая, улыбнулся Вадим. — Он же у вас бегемот. Знаете, как бегемотов лечат? Обыкновенный шприц для них — тьфу! Вкладывают лекарство в пистон, заряжают мелкокалиберную винтовку и — бац! — больному в бок. Так только и прошибают толстокожих…
Беленькая машинистка, совсем девочка, смеялась, прикрыв рот ладошкой. Смеялась и инспектриса, беззвучно, до слез. Уж очень ярко виделся ей этот способ лечения зава!
— Ужасно! — сказала она, изучив документы. — Сколько сталкиваюсь с аналогичными ситуациями, а с трудом верю, что в наше время сохранились до такой степени бесчеловечные люди…
— А что сектанты умерщвляют, доводят до безумия молодых людей, вы способны поверить? — спросил Вадим, который давно понял, что наше время — не тихая аркадия без борьбы и без жертв.
— Да-да, конечно… — она собрала на лбу гармошку мягких складок. — Семенихин… Леня Семенихин, что-то припоминаю… В отчете по всеобучу… — она порылась в шкафу, полистала серую папку. — Да, я не ошиблась, оставлен на третий год. Числится, но фактически не учится…
— Я был в школе, — добавил для пущей убедительности Вадим. — Копию метрики взял, табели успеваемости списал. По словам директора, мальчик способный, но лишен условий. Дядька не пустил его в интернат при школе. Это же негодяй!
— Вы правы, либеральничать нельзя! Оставьте документы. После летних отпусков мы через исполком возбудим иск о лишении лесника опекунских прав, устроим мальчика в детдом…
— Э, нет, меня это не устраивает. Я не верну мальчика этому негодяю даже на один день! Помогите мне усыновить Леню. Теперь же, не дожидаясь конца отпусков.
— В принципе это возможно, — сочувственно сказала инспектриса. — Но не столь быстро. Это ответственно и сложно.
Она принялась излагать популярно кодекс законов о семье, браке и опеке, напирая на то, что государство во главу угла ставит интересы самого ребенка. Лицо Вадима потемнело.
— Позвольте прервать вашу интересную лекцию. Я спешу: на улице, в мотоцикле, ждет врач… Дело в том, что я студент четвертого курса пединститута и отлично знаю гуманность советских законов о детях. Поэтому…
— Как, вы студент?
— Вы находите это предосудительным?
— Нет, что вы, но это в корне меняет дело… — омрачилась инспектриса. — У вас есть квартира или вы живете в общежитии? Кстати, вы женаты? У вас есть дети или нет?
Вадим невесело рассмеялся. Ни с того ни с сего сам попал под допрос. Но ответил исчерпывающе. Инспектриса замялась, сплела пальцы, хрустнула.
— Боюсь, ничего у вас не выйдет.
— Вы думаете, мальчику у меня будет хуже, чем в детдоме?
— Видите ли, детдом — это надежно. Мы, правда, охотно идем навстречу, когда люди берут ребенка в семью. В семью, — с выражением повторила она. — Однако должна быть уверенность, что в семье ребенку будет лучше. И мы обследуем семейные условия усыновляющих. А у вас и обследовать нечего. Где гарантия, что ваша будущая жена полюбит мальчика?
— Не полюбит — не будет женой! — со всей решительностью заявил Вадим, но инспектриса скептически улыбнулась.
— Свежо предание, но… Я не имею оснований не верить вашей твердости, но ребенку так и так легче не будет…
Вадим засомневался в успехе своего предприятия. Он просил, убеждал, настаивал. Уступая, инспектриса обещала переговорить с членами комиссии. Вадим понял, какая предстоит борьба, но не уносил недовольства инспектрисой, поверив в ее искренность.
К сожалению, приехав вторично, он опять ничего не добился. В прокуратуре только отправили повестку на кордон. В больнице Семенихин не был, но соседку-односельчанку медсестра пустила к мальчику. Ленька чувствовал себя бодрее, отеки на лице уменьшились, но синяки еще цвели. Приходу Вадима очень обрадовался.
— Тетка Степанида гостинцев принесла, — показал он на тумбочку. — Гляди, сметаны горшочек, конфеты в бумажках, пышек напекла… Велела есть шибче и поправляться. Она ничего, тетка Степанида, она ко мне добрая. Силища у ней — ого-го! На одной руке меня подымает. А дядьку Максима Захарыча боится. Сказывала, в воскресенье на кордон перейдет жить. Тебе, говорит, со мной хорошо будет…
«Обошел меня, негодяй! — подумал Вадим, вспомнив, что говорили женщины в совхозе про кривую Степаниду. — Подослал компаньоншу. Решил, значит, сойтись с ней, Леньку ее добротой купить…»
— А ты как, Леня? Пойдешь к ним?
Мальчик закрыл глаза, покатал головой по подушке.
— А со мной в Волгоград?
— А то! — звонко сказал Ленька и мечтательно распахнул глаза. — С тобой и с Сережей… А на чем? Давай на мотоцикле… Я тебе все буду делать, я знаешь, какой ловкий… Я бы сейчас поехал, только болит очень, — и он дотронулся до гипсовой повязки…
Инспектриса была огорчена, что члены комиссии единодушно высказались против скоропалительного решения. Она хотела вернуть заявление, но Вадим не взял, сказал, что, возможно, в ближайшее время его семейное положение изменится. Инспектриса была шокирована такой поспешностью и простилась гораздо холодней, чем в первый раз. Вадим понял, что она подозревает его либо в легкомыслии, либо во лжи, и вышел с горящим лицом.
Его мутило от отвращения к себе, когда он осмелился заговорить об этом с Ларисой Васильевной. Он долго выбирал подходящий момент, но дни были перегружены. Только после отбоя он сумел вызвать девушку на прогулку. Он взял ее под руку, они спустились по лестнице и ночным патрулем обходили затихающие теремки.
Черные тени деревьев ложились под ноги. Луна еще не выкатилась, но звезды высветлили ночь. Вадим молчал, Лариса Васильевна тоже, не подозревая, какая буря клокочет в его душе. Раз десять он хотел отказаться от немыслимой и, вероятно, неприличной затеи. Но это был единственный шанс в борьбе за Леньку. Без малейшей веры в удачу он рассказал обо всем. Больше всего он боялся, что девушка примет усыновление за спекуляцию, за средство давления на нее.
— Не терзайся, Дима, я верю тебе как самой себе, — без колебаний сказала Лариса Васильевна и в знак доверия сильнее прижала его руку. — У тебя гордая и чистая душа, ты не способен на что-то подленькое. Я тоже не маленькая, у меня хватит ума и воли принять самостоятельное решение, но… — она помедлила, то ли собираясь с мыслями, то ли подбирая нужные слова. — Но час этого решения еще не наступил, и я не стану подгонять себя… А с Леней, я уверена, найдется какой-то выход. Ты сумеешь сделать его настоящим человеком…