Сенька Каплаух не страдал избытком скромности и не уставал повторять любопытным, как был найден раненый мальчик. При этом он таинственно намекал, что дело еще не кончилось. И после обеда сам уверовал, что предстоит еще необычайное приключение.
Командир пограничников-«мандаринников» был вооружен крашеным деревянным автоматом, точной копией ППШ со вставным диском из консервной банки. Чтобы не выдать замаскированных постов, он не ходил вдоль границы, а продирался сквозь кустарник, не щадя рубашки и штанов, переползал полянки только по-пластунски и даже ручеек в балке форсировал на брюхе.
От такого усердия он скоро выбился из сил. Поцарапанный, мокрый, грязный, он залег под кустом, выставил из листвы дуло автомата, примостился поудобнее, понаблюдал за «той» стороной, зевнул разок-другой и опустил голову на руки.
Пробуждение Сеньки было невероятнее самых потрясающих его рассказов. Кто-то грузно перепрыгнул через ровик и, цепляя ветки Сенькиного куста, зашаркал тяжело уже где-то позади. Сенька перевел дух, оглянулся. На сутулой спине незнакомца моталось ружье, на голове блином сидела фуражка с зеленым околышем. Мужественно преодолев страх, Сенька рывком переместил автомат и крикнул:
— Стой! Кто идет?
Впоследствии Сенька хвалился, что у «нарушителя» поджилки затряслись и руки подскочили кверху. Так это было или нет, никто не знал. Достоверно было известно, что на заливистый Сенькин свист сбежались пограничники и «нарушитель» не рискнул прорываться через целую ораву. Он отступил за ровик и в обход побрел к воротам.
А Сенька с товарищами скрытно следовал за ним, потом обогнал и встретил у входа.
«Нарушитель» желал пройти к начальнице. Сенька распорядился не пропускать и кинулся с докладом. Вернулся он хмурый, без автомата, и молча довел «нарушителя» до кабинета.
Перемена в настроении бравого командира пограничников имела вескую причину. За образцовое несение службы Сенька рассчитывал по меньшей мере на благодарность, и со всем пылом принялся докладывать Алевтине Сергеевне, но она сердито перебила:
— У тебя самолюбие есть, Каплаух? Тебе не стыдно являться в таком виде?
Ошарашенный Сенька оглядел себя, не видя ничего постыдного в грязной одежде. Ведь всю границу излазил!
— А палка эта к чему? Брось сейчас же в угол!
Сенька был оскорблен в лучших чувствах. Его автомату завидовали все мальчишки. Он трудился над ним не покладая рук. Обозвать такое замечательное оружие палкой — это могло доконать кого угодно! Он злобно глянул исподлобья, но автомата не выпустил из рук.
— Живо, Каплаух!
И тогда Сенька, помертвев, как разжалованный офицер, сорвал с гвоздиков-антапок свой брючный ремень, с силой шваркнул автомат в угол, так что диск задребезжал и покатился, и пулей вылетел из синего дома. И в корпус «Б» спускался петляя, чтобы никто не видел его набрякших глаз…
«Нарушитель» произвел на Алевтину Сергеевну тягостное впечатление. Для нее уже не было новостью, что это лесник Семенихин, дядя пострадавшего мальчика. Что-то кулацкое, стяжательское, чего она терпеть не могла, было и во внешности, и в манерах непрошеного посетителя. Когда он вошел в кабинет и поклонился, сдернув фуражку, на нее вдруг повеяло чем-то давним, угрюмым, тупым. Он обратился к ней почтительно, даже робея, но льстивому голосу и покорной позе странно противоречили зоркие глазки, кольнувшие ее из-под клочковатых бровей.
Алевтина Сергеевна не собиралась впутываться в эту историю. Поэтому она не расспрашивала ни о чем и холодно сказала, что судьба мальчика станет известна по возвращении врача из города. Она намечала побывать в шестом и седьмом отрядах и потому, выпроводив посетителя, закрыла кабинет и ушла.
А Семенихин уселся на крыльце камеры хранения, скрутил козью ножку и курил, глядя в землю. Дознаться про Леньку он намерен был сегодня же и не обращал внимания на мальчишек и девчонок, прибегавших поглазеть на его ружье и медные листья на петлицах тужурки. Так он сидел час, а может, и больше. И, возможно, досиделся бы спокойно, если бы не Сергей, который шел с Зойкой к корпусу «А»…
То, что Ленька приполз не к кому-нибудь, а именно к нему, и сказал: «Насовсем…», перевернуло душу Сергея. С возрастающим нетерпением ждал он Вадима с врачом. Лишь бы ничего страшного не было. Здоровье Леньки очень тревожило Сергея, но было все же не главным. А вот как вырвать его из лап Семенихина?
Будь его воля, Сергей без раздумий увез бы Леньку к себе. Но разве мама пойдет на это! Ясно было и другое. Просто так Леньку не возьмешь, иначе Семенихин отыщет его и в Волгограде. За обедом Сергей перебрал в уме десятки планов вызволения, и все они не годились. Потом ему пришло в голову, что можно и в правительство написать. Есть же у нас законы, в конце концов! Этот вариант показался ему самым подходящим. Только куда вернее — в Верховный Совет или в Совет Министров?
Уже начался тихий час, когда он решил посоветоваться с Зойкой. В палате ее не было, он побежал к теремку и поймал ее у лестницы.
У Зойки тоже было взвинченное настроение. Лицо мальчика снова вызвало в памяти гибель отца, и она места не могла себе найти. Она забыла про портрет, о котором мечтала утром, и в столовой не вдруг поняла, зачем повариха дает ей красивый сладкий пирог. Гришка-именинник отдал ей нетронутую половинку пирога для раненого мальчика, и Зойка приласкала своего любимца.
Но делалось все это механически, мысли ее были с Ленькой. Теперь она в полной мере оценила душевный порыв Сергея, пытавшегося хоть чем-то скрасить жизнь мальчика. Зойку вдруг неудержимо потянуло к Сергею. Она уложила малышей, потом пошла искать его. И была счастлива, что он сам нашел ее и взял за руку. Ведь это что-нибудь да значило, если они оба нужны друг другу!
Они сидели в тени вяза около Зеленого Театра. Зойка сказала, что вернее будет послать два письма — и в Верховный Совет, и в Совет Министров. Одно пусть подпишет он, а второе — она. И Сергей опять подумал, каким надежным другом стала для него Зойка.
Они долго молчали, нередко поглядывая друг на друга. Им не надо было говорить, потому что обоих переполняли одни и те же чувства. И было удивительно, что «Экспромт» Чайковского, который Таня тихонько играла на сцене, так созвучен их чувствам.
А потом на них набрел Игорь. С тех пор как Ольга Петровна позволила Тане готовиться в тихий час, Игорь бесшумно бродил вокруг Зеленого Театра, охраняя девушку от назойливого любопытства. Он перехватывал даже взрослых, убеждая не мешать Тане. А сам напряженно вслушивался в каждый такт, в каждый аккорд и подолгу смотрел, не замеченный из-за дерева или кустов, на чуткие пальцы Тани, взлетавшие над клавишами, на ее гибкую фигурку, склонявшуюся к пюпитру, на просветленное, то нежное, то строгое, то радостное лицо. Ему казалось, что девушка раскрывает душу в своей чудесной проникновенной музыке.
При случае Таня без жеманства играла товарищам. Игорь слушал за спинами ребят и никогда не высказывался. Он считал себя профаном, боялся случайно, неосторожно высказать свое невежество в музыке и уронить себя в Таниных глазах. Оттого он сердился на ребят, которые не смущались подобными тонкостями и болтали, как хотели и о чем хотели.
Увидев Сергея и Зойку в своей запретной зоне в свой заветный час, Игорь почему-то не рассердился. Его остро кольнула зависть к их хорошей дружбе. Он представил себя на месте Сергея, а Таню — на месте Зойки, и сердце его затрепетало.
Втроем слушая музыку и не переговариваясь, они сидели, пока горн не возвестил подъем. Собрав ноты, Таня спрыгнула со сцены и пошла мимо скамеек. Зойка встала ей навстречу, и Таня порывисто прижалась к подружке.
Игорь, теряясь перед Таней, напомнил, что пора на полдник.
— Не пойду! — отмахнулся Сергей.
Рассказав про пирог, Зойка посоветовала присоединить к гостинцу печенье и конфеты с полдника.
— Это дело, — согласился Сергей. — Если Федосей оставит Леньку в больнице, завтра же поеду…
— Не пустят!
— Плевать, сам уйду! — ожесточаясь, сказал Сергей. — С Иваном Сидоровичем не разрешат, на попутной доберусь!..
— Шкурки захвати, — напомнил Игорь. — Я и свои добавлю…
— А какая все-таки Алевтина черствая! — воскликнула без всякой связи с предыдущим Таня. — Какая-то картонная! Неужели все старые девы такие?!
— Ну ее! — бросил Сергей. — Нас с ней веревочкой не связали. Пошли!
Из столовой он с Зойкой наведался в медпункт, но врач еще не приехал. Тогда они пошли к Ольге Петровне. Может, она добьется у начальницы разрешения съездить в больницу. И тут Сергей увидел лесника.
С минуту Сергей стоял в оцепенении. Он сразу понял, что Семенихин здесь неспроста, а за Ленькой. Но этого не будет, не должно быть! И он подошел ближе.
— За что ж вы Леньку избили, Максим Захарыч? Он же у вас сиротка, трудящий парнишечка!
Семенихин и бровью не повел. Не поднимая глаз, оторвал клинышек газеты, насыпал махорки, задымил. И эта его невозмутимость допекла Сергея. Ленька там мучается, а этот гад покуривает как ни чем не бывало!
Он встал прямо перед лесником и повелительно крикнул:
— А ну уходите отсюда! Поживей!
В голубой тенниске и серых брюках, в сандалетах, с непокрытой темно-русой головой, Сергей выглядел рослым, широкоплечим, сильным. Но когда Зойка перевела взгляд на лесника, ее взяла оторопь.
Семенихин сидел каменно, как глыба, только темные клещеватые руки, стиснувшие ружье, побелели в суставах. Он по-бычьи нагнул голову, короткая, в бороздах морщин шея стала кирпичной. Казалось, еще секунда — и он бросится на парня и боднет его, и будет топтать.
— Ковалев! — раздалось сзади. — Ты что это распоясался?!
Сергей вполоборота дерзко выкрикнул:
— Ну что — Ковалев?! Он же при мне Леньку ни за что по голове лупил. Пусть скажет, за что изувечил… Фашист!
Семенихин выпрямился с ружьем наперевес и вздернул голову, глядя в лицо юноши, грудью надвигавшегося на него. Алевтина Сергеевна, ужаснувшись непоправимого, втиснулась между ними.
— Прекрати, Ковалев!
— Не прекращу! — твердил, как невменяемый, Сергей. — Пусть убирается!
Вскинув ружье за спину, Семенихин повернулся, привычно втянул голову в плечи и вразвалку, косолапя тяжелые сапоги, пошел к воротам, провожаемый недобрым молчанием и не по-детски злыми глазами.
Как ни странно, Алевтина Сергеевна не рассердилась, связав бурную реакцию Ковалева с несправедливым обвинением на линейке. Горячий отзывчивый паренек, видимо, близко к сердцу принял трудное положение мальчика, а Мария Ивановна…
Алевтина Сергеевна вздохнула, мысленно упрекнув себя. Да, лагерь — это не школа, все какое-то временное, случайное, неспокойное… Пока в людях разберешься, пока с детьми познакомишься, уже и конец смены. И все сначала… А тут еще беда с мальчишкой…
— Успокойся, Ковалев! — снисходительно прощая его вспышку, сказала она и повернулась лицом к корпусу. — Иди-ка лучше займись своими делами. И ты, Шурыгина, иди…
В подготовку к матчу-реваншу Черныш сумел вовлечь даже Колю Бледного. Правда, много бегать толстяка не принуждали, но у всей команды светлело на душе, когда тучная фигура Синьора Помидора прикрывала Шнурка в воротах. Не всякий рискнет налететь на эту тушу!
Жульничество химиков вызвало и у Сергея желание поквитаться. Черныш деятельно готовил из него правого полузащитника, не принимая отказов от тренировки. И хотя настроение у Сергея было совсем не игровое, он покорно явился на зов капитана. После поражения форму и бутсы не жалели, и на футболистов было любо-дорого взглянуть.
В азарте игры Сергей немного забылся, но рокот «Танкиста» словно ветром сдул его с футбольного поля. Запыхавшись, он увидел, как Семенихин угрюмо взялся за руль мотоцикла.
— Это мне без надобности, как вы считаете. Племяша воротите, и весь сказ…
— Советую забыть про него!
— Мальчик вас видеть не желает, — вмешался Федосей Куприянович, неловко вылезая из коляски.
— Я того не слышал, а вашим словам не верю, отнюдь, — стоял на своем Семенихин. — Нету у вас правое отбирать родного племяша. Где покинули его?
— Я вам, гражданин Семенихин, также права покажу! — холодно пообещал Вадим. — Ну-ка, посторонитесь! — он сбросил руку лесника, и «Танкист» гневно зафырчал. — Ступайте! Говорить будем официально, при свидетелях. Явились вы кстати, избавили нас от розыска… Сергей, начальница у себя? На-ка сверток, это Зоины вещи, и бегом вызови Алевтину Сергеевну… Федя, веди гражданина, пока я мотоцикл поставлю…
Федосей Куприянович послушно повиновался. За этот тревожный день он открыл в Вадиме бездну достоинств, которых так недоставало ему самому. В больнице пострадавшего мальчика приняли очень внимательно, но в рентген-кабинете не оказалось пленки. Вадим потребовал от главврача написать записки в три других кабинета и меньше чем через час доставил пакет.
Он настоял, чтобы Леньку поместили в маленькую, на три койки, палату. Он привез с квартиры отдыхавшего после ночного дежурства судебно-медицинского эксперта и отвез его домой. А по пути купил компот, масло, мед и конфеты. Медсестра и санитарки, выполняя его просьбы, неустанно хлопотали вокруг Леньки, а главное — обещали не допускать Семенихина, чтобы не взволновать мальчика.
Они закончили дела в больнице в четвертом часу. Проголодавшись, Федосей Куприянович спешил в лагерь, но Вадим остановил «Танкиста» у районо. Оттуда заехал в нотариальную контору, в фотоателье, в прокуратору и лишь около шести часов выехал на грейдер…
Алевтина Сергеевна предложила всем сесть. Семенихин, сняв фуражку, остался на ногах. С каменным лицом он выслушал зачитанную Вадимом копию заключения судмедэксперта и другие документы, заверенные нотариусом.
— Вот так, гражданин Семенихин, понятно? Посидите в тюрьме лет пять, поразмышляете о правах и обязанностях…
Семенихин медленно перечитывал документы. Несколько минут гробовое молчание нарушал шелест бумаги в его руках.
— Выходит, окромя тюрьмы, и податься некуда?
— При одном, разумеется, условии… — сказал Вадим и умолк, словно раздумывая. — Впрочем, не знаю, стоит ли…
— Отступного нужно? — перебил с искрой надежды Семенихин и первый раз поднял на Вадима прижмуренные глазки. — Сколько требуется? Говори, может, сладимся…
Возмущению Алевтины Сергеевны не было предела. Что за постыдный торг?! И в ее присутствии!
— А нисколько, — также раздумчиво сказал Вадим и развернул перед Семенихиным еще одну бумагу. — Подпишите заявление об отказе от прав опекунства, принесите свидетельство о рождении мальчика. В этом случае я возьму из прокуратуры свой иск, прекращу дело…
Семенихин отшатнулся.
— От племяша отречься?! Бездомным сиротку сделать?!
— Бросьте причитать! — стукнул по столу Вадим. — Нет у нас бездомных детей и не вам о том печалиться! Не хотите — вон дверь! Получите повестку к следователю, по-иному запляшете!
Отступая задом, Семенихин нахлобучил фуражку.
— Адрес Ленькин дадите? — пробубнил. — Не то сам сыщу!
Вместо ответа Вадим распахнул дверь.
— Сергей! Проводи гражданина за ворота…
Федосей Куприянович сказал с сожалением:
— Какой упрямый, не подписал…
— До таких толстокожих не сразу доходит.
— Вы бы, Вадим Николаич, потрудились объяснить мне, чего вы добиваетесь? — Алевтина Сергеевна никак не могла уяснить свою роль. — Человек он, несомненно, отвратительный, но все же родной дядя. Без него мальчику только в детдом…
— В детдоме у детей есть детство, Алевтина Сергеевна. У меня, например, до сих пор там самый родной человек. Но Леньке это не понадобится, у него будет отец…
— Как отец?
— Очень просто, — сказал Вадим, и теплая улыбка смягчила его суровое лицо. — Я усыновляю Леньку…
На скособоченной вывеске щуплая лиса свесила огненнопышный хвост на подслеповатое оконце ларька «Заготживсырья». Лавируя в рыночной толчее, Сергей выпрямлял курс точно на лисий хвост. Зойка наступала ему на пятки, боясь отстать в оглушительной сутолоке субботнего привоза.
Отчаянно работая локтями, Сергей выдрался из толпы, но вдруг метнулся назад. Пушистые полудужья Зойкиных бровей встревоженно выпрямились. Сергей выразительно указал большим пальцем назад, через плечо.
— Глянь! Семенихин! Чего он здесь шляется?
Балансируя на цыпочках, Зойка вытянула шею, но глаза ее лишь скользнули по мятой фуражке с зеленым околышем, потому что людское течение неудержимо влекло всех к высокому крытому рынку. Поднявшись по широким ступеням, они зашли в рынок, и опять Сергей потянул Зойку назад, в тамбур, и приник к стеклу.
Мятая фуражка появилась за прилавком мясного ряда около толстой тетки с повязкой на левом глазу, потом приблизилась к мяснику, точившему топор. Мясник сунул за пояс оселок, снял с крюка четверть говяжьей туши и с натугой шмякнул на чурбак для рубки.
— Мясом торгует, видишь? — прошептал Сергей. — Зарезал, значит, корову. И тут у него батрачка, лошадь какая-то!.. Эх, крикнуть бы людям, что из-за этой коровы он чуть Леньку не убил! Не покупали бы у него, он бы завыл!..
— Интересно, почем он берет? — сказала Зойка. — Дай чемоданчик, я сейчас…
Сергей видел, как Зойка прошла вдоль прилавка, приглядываясь и прицениваясь. Дольше всего она протолкалась в очереди у кривой тетки.
— Ну что? — нетерпеливо встретил Сергей девушку.
— Разная цена, Сережа: и по два с полтиной есть, и дешевле, и дороже, в общем, как у нас в Волгограде. А эта, что с лесником, по три пятьдесят торгует. Люди в очереди ругаются…
— А какого ж черта покупают?
— Мясо очень хорошее, молодое, нежное, жирное…
— Вот шкуродер! Нигде выгоды не упустит…
Когда Ленька, неузнаваемо отмытый, подстриженный, странно маленький на широкой белоснежной подушке прижался раздутой, в пятнах йода щекой к его руке и шепелявым шепотом поведал про несчастье с Чернавкой, Сергея словно током пронзило: неужели корова или телка, черт их разберет, дороже человека?
Медсестра не позволила ему и Зойке подольше посидеть у мальчика. Они встали. Ленька, не отпуская руку Сергея и не сводя с него глаз, приоткрыл щербатый, разбитый рот.
— Придешь еще?
Сергей молча кивнул.
— Скоро?
Сергей безмолвно обещал, что скоро. Зойка же в это время выложила на тумбочку гостинцы, передала приветы, сказала, что все его ждут в лагере. Она погладила Леньку по голове, поправила подушку, выпростала из-под одеяла ступню и обчертила ее на газетку. Уходя, Зойка по поручению Вадима напомнила медсестре насчет лесника.
А у Сергея не шел из головы этот нелепый, дикий вопрос: кто же дороже: человек или скотина? Бывает, оказывается, в жизни и такое чудовищное противопоставление! Грудь у Леньки в загипсованной повязке. Лесник мог и голову ему проломить! А ведь у Семенихина не одна корова, а три! Да еще овец Ленька пас и коз. Проходя мимо кордона, Сергей слышал хрюканье. И кур там полно… Хотя при чем тут количество? А если б одна корова, так можно убивать?
До прихода на рынок Сергей был уверен, что злополучная корова сдохла, причинив Семенихину убыток. Тем разительнее было его открытие. Корова стала мясом, и за это мясо Семенихин на глазах у всех получает еще какие деньги! Значит, убытка у него нет и Леньку он ни за что изувечил!..
Приемщик «Заготживсырья», худой пожилой татарин с печальными глазами, сложив руки на груди, не шелохнулся, пока парень с девушкой выкладывали из чемоданчика на прилавок суслиные шкурки. Потом его пергаментные пальцы с ловкостью виртуоза вращали шкурку за шкуркой, а губы шелестели: «Первый, первый, третий, первый, второй…». Звонко цокали костяшки на счетах, со стуком летели в угол шкурки.
— Мало, совсем пустяки! — сказал приемщик, придвигая квитанционную книжку. — Неси больше, тысячи неси, десятки тысяч… Такой здоровый, поймал мало… Премию дадим, сильную! План большой, большой…
— Обойдемся без премий! — усмехнулся Сергей, беря деньги. — Пойдем, Зойка…
Теперь направляющей была Зойка в нарядном зеленом платье. С самого утра, когда Ольга Петровна разрешила им ехать, Зойка была в приподнятом настроении. В больнице ее порадовал хороший уход за Ленькой. И все было ей любопытно в чужом городке. Приятно все же ходить с Сергеем по незнакомым улицам, в шумной толпе.
Народу на рынке стало как будто поменьше, но пришлось потолкаться, пока пробились к промтоварным павильонам. В магазине детской обуви Зойка расстелила на прилавке мерку и перебрала пар шесть ботинок. Сергей стыдливо сделал вид, что зашел сам по себе. Он считал неприличным без конца теребить продавщицу. А Зойка, как ни в чем не бывало, сложила мерку и громко сказала:
— Ничего нет подходящего!
На улице Сергей не утерпел:
— Послушай, ведь это же оскорбительно! В магазине полно обуви, сама просила — подайте эти, покажите те, потом фыркнула и пошла!
Зойка обиженно отстранилась, перекинула на грудь удивительную свою косу, заплетенную по случаю поездки из двух будничных в одну.
— Много ты понимаешь! Я ищу то, что нужно, а тут нет! Одни по размеру не подходят, другие — грубые, тяжелые, как железные. Бежевые я бы взяла, они ничего, симпатичные, но дорогие. И маркие очень, носки обобьются, ваксы такого цвета не найдешь…
Возразить было нечего, и Сергей предоставил Зойке полную свободу. Он не зашел за ней в следующий магазинчик, но она тотчас выглянула, поманила и, сияющая, подвела его к прилавку, где на ее мерке уже стояла пара светло-коричневых, с красивым рантом ботинок.
— Ну, смотри, какая прелесть! И недорого, остается еще на тапочки!
— О ты, мудрейшая из мудрых! — шутливо, на манер Черныша, склонился Сергей, отчего молодая смешливая продавщица, подавая указанные тапочки, прыснула. — Прикажи завернуть обе пары!
Они снова отправились в больницу, и, страшно довольная покупкой, Зойка всю дорогу оживленно планировала, как приодеть Леньку. Она рассчитывала, что сестра-хозяйка позволит ей попользоваться швейной машиной, и наметила две рубашки, двое трусиков и брючки.
Любуясь ею, Сергей все же не догадывался, откуда возьмется столько материи. Но Зойка не любила беспочвенных фантазий. На рубашки она пустит свое штапельное сиреневое в полоску платье. Оно с запасом, с прямой в сборочку юбкой, так что вполне пойдет. Трусики сошьет из Сашиной сатиновой рубашки. А вот брюки братишкины будут малы.
Наконец-то Сергею представился случай с наибольшей пользой распорядиться излишками чемодана. Он развеселился и изобразил Зойке в лицах бунт на Набережной. И они так заразительно хохотали, что прохожие оглядывались и невольно улыбались, потому что только желчный человек равнодушен к щедрому смеху красивой юной пары.
Вторично пройти в палату было трудно. Сергей остался во дворе и велел Зойке хоть через медсестру показать Леньке обновки. Но девушка проявила недюжинные дипломатические способности и вместе с медсестрой порадовала мальчика. Потом ей разыскали сантиметр, и Зойка осторожно сняла с Леньки приблизительную мерку для шитья.
Было уже за полдень, когда после всех этих дел Сергей и Зойка, наслаждаясь мороженым, шагали к базе горторга, где «ЗИЛ-150» Ивана Сидоровича нагружался продовольствием. На вафельные стаканчики и на воду ушел весь рубль, выданный Сергею матерью на непредвиденные расходы. Впрочем, это и был весьма непредвиденный случай!