Суслиных шкурок было сто две. Серые и желтые в крапинку, пятнистые, бурые и опять желтые с долевой полоской, они были сухие и твердые и падали друг на друга с картонным стуком, когда Петька пересчитывал их.
— Все целы. Кто их сыщет в этой гущине!
Игорь поднял шкурку, повертел.
— Сообразительный парень! Один раз объяснил, как капканы ставить, как обдирать, как сушить. Уже освоил.
— А то! — засмеялся Петька. — Хвалился. Я, говорит, враз научился. Я знаешь какой понятливый да ловкий. Ножичком чик-чик и готово. Потом колышками к земле…
— Брось! — перебил Сергей. — Лучше скажи, что делать с ними?
Всего на полчаса опоздал он в воскресенье с обедом к другу и не застал Леньку. В последнюю их встречу мальчишка рванулся к Сергею, прижался молча, словно искал защиты. Сергей потрепал нечесаный вихор.
— Эх, Ленька, Ленчик, Леонид! Забрать бы тебя в Волгоград!
Мальчишка непонимающе округлил желтые глаза.
— Как забрать, Сережа? А дядька Максим Захарыч как же?
— То-то и оно, сболтнул я…
Куда возьмешь? Найти, расспросить обо всем, как велела Зойка, и то нельзя. Петька добросовестно описал приход мальчика. Ленька был одет получше: линялая сатиновая рубашка заправлена в полосатые брючишки, подпоясанные бечевкой, без фуражки, опять же босой. Сказал, что дядька с Луговины метит перевести в Дубовый лог, под Сестренкин хутор, а там скучно…
Из троих тайных Ленькиных опекунов один Игорь слышал про этот хутор, а в Дубовом логу был на экскурсии. Чтоб туда обернуться, нужно было с полдня. А про Луговину не знал и Игорь. Сергей предположил, что Ленька на ночь приходит на кордон, но Игорь возразил: так далеко гонять скотину лесник не станет. В общем, не было никаких шансов повидать мальчика. А тут еще шкурки! Сергей не поверил, что Ленька принес их в оплату долга.
— Ну, ты б ему втолковал, что капканы и нож мы подарили!
— А я, по-твоему, дурак, да? — защищался Петька. — Он какой-то темный, упорный. Я ему свое, а он мне — свое. Дядька, мол, не велит ничего за так брать. Дядька, мол, говорит, что люди ничего даром не делают, за все надо платить, не то в тюрьму угодишь. Понял, какую дурь внушает этот тип? Вроде и дружбы нет, и подарки никому не делай, а все за деньги!
— Кулацкие какие-то рассуждения, — сказал Игорь. — Этот лесник, наверное, шкурник порядочный.
— Скотина он, вот кто! — злобно сказал Сергей. — Эксплуатирует пацана почем зря да еще от нас угнал. Жалко ему, что мы бы подкормили Леньку. Он у меня трудящий парнишечка! — передразнил Сергей. — Гад!
Друзья задумались. Игорь снова перебрал шкурки, сказал, что пойдут первым сортом. Сдать бы их, а деньги — Леньке!
— Не деньги, а купить ему надо что-то! — сказал практичный Петька. — Деньги у него лесник отнимет, а ботинки или костюмчик какой-нибудь — это уж он поносил бы…
— Вот умники! Сдать, купить?! Где? В магазине, в Тростникове. А как туда попасть? Чем зря болтать, лучше задержал бы Леньку до меня. Узнали бы, где учится и все прочее.
— И ты умник хороший! — окрысился Петька. — Раньше надо было узнавать. Как его задержишь, если он примчался запаленный и, не передохнув, так припустил, что аж у меня в боку закололо. Дрожит, боится: овцы уйдут, дядька тогда прибьет…
— Нечего мудрить, надо Вадиму Николаевичу рассказать, — предложил Игорь. — Он подскажет и поможет со шкурками.
Петька опасливо глянул на приятеля. С той минуты, как Вадим отругал Сергея за трусость, Петька деликатно щадил самолюбие друга. Но до каких пор тянуть? Игорь прав. У Вадима — мотоцикл, в любой момент можно смотаться куда надо…
Вместо ответа Сергей растянулся на траве, уставился в высокое, белесое от жары небо, сказал расслабленно, мечтательно:
— В космос бы слетать, что ли? Только не так, как Гагарин, а махнуть бы на звезду какую-нибудь… Ты бы хотел, Игорь?
— Не-а, — Игорь уселся по-турецки. — В космосе суслика обыкновенного — и того нет, даже лягушки не квакают. Скука… На земле лучше…
— Меня тоже в космос что-то не тянет, — вставил Петька и развалился рядом. — А на космодроме я бы поработал…
Валяясь, приятели лениво переговаривались. А когда встали, Сергей сказал:
— Ладно, поговорю. Спрячь-ка шкурки пока…
Отношение Вадима к нему сгладилось, они изредка говорили словами служебными, малозначащими. Был и такой случай. Проводив маму, Сергей громко выразил свою радость. Петька, плативший Варваре Демьяновне взаимной неприязнью, охотно подтвердил, что мелочная опека действует на нервы. А Вадим случился поблизости. Все ли он слышал или не все, но сказал с раздражением, вроде бы одному Чернышу:
— Не сеют дураков, не жнут, сами родятся. Материнская забота им мешает, стесняются! А я бы все, кажется, отдал, чтобы мама воскресла и заботилась обо мне, как уж ей заблагорассудится…
От злости Сергей зубами скрипнул. Забота заботе рознь, а из пеленок он уже вырос. Однако пилюлю проглотил, не обернулся. И Петька словно аршин проглотил.
Больше трений не было, и Сергея тянуло открыться, оправдаться в глазах Вадима, да не подворачивалась удобная минута, располагающая к душевной открытости.
Петька пошел делать Игорю новую клетку, а Сергей вспомнил просьбу Лизаветы, переданную ему наконец, и собрался к ней, но пока дошел до своего корпуса, тело покрылось липкой испариной. Он решил предварительно искупнуться, сунул в карман полотенце, спустился мимо сторожки и запрыгал по камушкам вдоль ручья к Переулку Позор Грязнулям. И вдруг увидел у задней стенки душа Гуляй-Беду. Сергей поморщился, но не поворачивать же из-за него! И он шел себе, не понимая, что там нужно Гуляй-Беде.
Внезапно кровь хлынула в лицо Сергея. «Это он в девчачий душ подглядывает! Ах, скотина!» Будь это с неделю назад, Сергей покраснел бы и, негодуя, ушел прочь, потому что избегал драк. Но слово «трус» клеймом горело на нем. И, не раздумывая, он подскочил сзади к Гуляй-Беде, схватил за шиворот и два раза треснул лбом о стенку, приговаривая: «Скотина! Скотина! Скотина!»
Гуляй-Беда вырвался и зарычал, как подшибленная собака. Выставив кулаки, он кинулся в драку. Девчонки в душе, почуяв неладное, подняли визг, Сергей отступал все выше и выше, выбирая позицию. Он не был умелым бойцом, а наступал на него сильный противник. И опять вспомнив Павку Корчагина, Сергей тоже последовал совету Жухрая: уперся левой ногой во что-то твердое, выставил правую ногу, согнулся и приготовился нанести удар сразу двумя руками.
Лицо Гуляй-Беды пылало злобой. Он готовился сбить Сергея с ног и измолотить. Но в последний момент Сергей изо всех сил ударил его правой рукой под дых, а левой снизу в подбородок. Ему показалось, что левый кулак разбит в кровь. У Гуляй-Беды клацнули зубы, он вытаращил глаза, ойкнул, скрючился и боком свалился на траву.
Девчонки в мокрых, прилипших к телу платьях окружили их. Зойка в синей резиновой шапочке, закрывшей косы, была какой-то странной, не похожей на себя. Она испуганно воскликнула:
— Сережа, зачем ты так?
— Пусть не делает, скотина, чего не надо! — сказал Сергей, содрогаясь от ненависти. — Еще попробует, я его пришибу!
Это было бахвальством. С Гуляй-Бедой ему удалось справиться случайно. Но он впервые почувствовал силу своих рук и сладость победы над опасным противником.
Гуляй-Беда с трудом поднялся и снова полез в драку, но из корпуса «Б» уже подоспела Мария Ивановна. На такие события у нее было редкое чутье.
— Ну конечно, опять Сергей Ковалев! — сказала она, словно заранее предвидела. — После всего, что ты уже натворил! За что побил Скиданова?
— Он знает за что! — Сергей не выказывал раскаяния.
— Алексей Скиданов, за что вы подрались?
Гуляй-Беда хмуро сказал, что от нечего делать боксом занимались. На лбу у него засинела шишка. Все-таки Сергей здорово стукнул его об стенку.
— Значит, оба упорствуете? — констатировала Мария Ивановна. — Ну, идемте к начальнице. Это хулиганство вам не пройдет даром…
Она повела их через Зеленый Театр. У эстрады им повстречался Вадим с полотенцем.
— Что, Мария Ивановна, набедокурили ребята?
— Не знаю, как вы это именуете, — съязвила Мария Ивановна. — Я же называю это хулиганством — избиение друг друга. Полюбуйтесь на своего любимца! Синяк у Скиданова — это его очередная работа!
— Вижу, — сухо сказал Вадим. — А причина драки?
— Никакие причины драку не оправдывают, — отрезала Мария Ивановна, шествуя мимо скамеек. — Да они и не говорят. Спросите, может, вам они больше скажут!
— Сережа, в чем дело? — тихо спросил Вадим.
Опять-таки, случись это неделю назад, Сергей промолчал бы. А сейчас сказал без запинки:
— Пусть не подглядывает в душ к девчонкам!
— Понятно. Причина уважительная. За гадости всегда бьют по морде!
Мария Ивановна окинула Вадима негодующим взором.
— Конечно, это гадость. Но бить по морде, как вы выразились, могут одни хулиганы. Драка недостойна пионера.
— Не будем спорить. А начальницу беспокоить не стоит. Скиданов получил по заслугам и, кажется, не в претензии на Ковалева. Так, что ли, Алексей?
Визит к начальнице не сулил ничего хорошего, и Гуляй-Беда мотнул головой в знак отсутствия претензий.
— Ну вот, стороны пришли к соглашению. Конфликт исчерпан.
— Я остаюсь при своем мнении, — Мария Ивановна упрямо поднималась дальше. — А вы можете поощрять хулиганство…
Вадим заметил у Сергея хвост полотенца.
— Ты что, герой-пионер, купаться шел? Тогда идем на пару…
Это прозвучало как предложение мира. Сергей радостно засмеялся и вприпрыжку побежал за Вадимом. Они вместе вертелись под теплыми струями воды. Сергея распирало желание сейчас же рассказать все, но боязно было разрушить только что вернувшуюся близость. Все-таки, когда одевались, он спросил:
— Почему Алевтина Сергеевна и Мария Ивановна всегда возражают против вас с Ларисой Васильевной? Потому что вы молодые, а они старые, да?
— Наверное, не поэтому, — задумался над ответом Вадим. — Молодыми бывают все, да не у всех душа молодая. Впрочем, черт знает, какая у Марии Ивановны душа. Не люблю я ее, вот и весь сказ. И хватит философствовать, обед прозеваем…
Настроение у Сергея стало превосходное, и спать ему ужасно не хотелось. Разбирая койку, он с отвращением подумал, что подушка сейчас же повлажнеет, но покорно лег, закрыл глаза. Разбудил его свистящий шепот Черныша. Сергей был весь в поту. Какая уж тут прыгалка!
— Давай не будем, а, Черныш? Слабость какая-то, духота…
— Не тяни кота за хвост, Серега, — прошипел Черныша. — Слово спортсмена — железное слово. Полчаса до подъема осталось…
На улице повеяло ветерком. Сергея во влажной майке даже зазнобило. Черныш и Шнурок раскручивали прыгалку, а Петька козлом подскакивал под смешную девчоночью считалочку: «Раз — Тарас — подушка — матрас»… Потом вращающуюся прыгалку подвели к ногам Сергея. Но стоило ему войти в ритм простейшей считалки, как Черныш резко менял движения, и он должен был подпрыгивать уже на одной ноге. Прыгалка высвистывала, а он взлетал, пока не выдохся.
Черныш поставил Петьку со Шнурком крутить и тренировался сам. Когда наступила очередь Шнурка, к ним подошел Вадим. Его капроновая прыгалка мелькала с такой быстротой, что Петька, заглядевшись, сбился с ритма, за что получил нахлобучку от Черныша.
Потом они впятером приседали. Сергей уже без напряжения делал семнадцать приседаний, на девятнадцатом у него захватило дыхание, на двадцать первом он не выпрямился и выбыл из строя. Петька тоже отстал. Шнурок выдержал двадцать пять раз. Вадим побледнел, но не хотел спасовать.
— Вста-вай, вста-вай, по-сте-ли уби-рай! — горн спас престиж Вадима; он крикнул: «Здорово, Черныш!» — и побежал проследить за подъемом. А компания, подхватив полотенца, помчалась вниз. Душ был заперт. Секунда — и Черныш у Сергея на плечах, еще секунда — и Шнурок оседлал стенку, за ним уселся Петька, потом Черныш. Втроем они подтянули Сергея. Однако вода не текла.
— Опять Федосеевы штучки! — пробурчал Черныш. — Трубу перекрыл где-нибудь. Железный человек! Ну, пополдничаем, я найду секрет. Айда назад!
Они взобрались на стенку и увидели Федосея Куприяновича на камушке.
— После сна в жаркой палате холодный душ — верная простуда. Поэтому вода закрыта, а вы лезете. Объявлю на линейке.
У Сергея была уже на счету драка, второе взыскание в совокупности грозило скандалом, и он подосадовал на Черныша.
— Сразу и на линейку! — обиженно воскликнул Черныш, спрыгнув. — Мы ж не развлекались, а с лечебной целью, Федосей Куприяныч! И не после сна, а после тренировки. Вадим свидетель. Полчаса прыгалки и приседаний. По радио и то велят водные процедуры… Полотенца взяли растираться…
От смеха веснушки Федосея Куприяновича будто исчезали, и острое лицо становилось симпатичным.
— Ловкач ты, Черныш! Всегда вывернешься. Почему не спросились? Замки повешены, так вы на стенку ломитесь!
— А зачем вас беспокоить? Мы не маленькие, с вас ростом…
Черныш стал рядом с врачом и оказался чуть-чуть выше. Федосей Куприянович вздохнул и зачем-то оглянулся. После пребывания Терентия Ивановича он побаивался крутых мер.
— Ну, будь по-вашему, возьму на себя ответственность. Разрешаю вам четверым купаться после тренировки, — и, покачав головой, добавил:
— Продувной народ! Знал бы, не поехал сюда даже на месяц…
Он поднялся по склону, где магистральная труба от родника раздваивалась линиями к кухне и к бане. Ребята мигом перемахнули через стенку, и Черныш от души расхохотался.
— А он ничего, Федосей наш. С таким еще можно ладить…
На полдник они опоздали, но Вадим оставил их порции. Три печеньица и стакан молока Сергей сглотнул, как скворец муху. Больше поживиться было нечем. Он с грустью вспомнил, что мама всегда держала в буфете что-нибудь вкусное для обоих сыночков. Эта мысль пробудила в нем что-то вроде угрызений совести. Стало даже стыдно своих подозрений. Не спихнуть их на лето хотели родители, а для них же старались. Иначе разве поехала бы мама в такую даль! Он видел, как обидело ее холодное прощанье. И поклялся сегодня же написать хорошее, теплое письмо.
Почему-то вспомнилась толстая, как бочонок, мамаша, говорившая во Дворце труда о путевке в дом отдыха. Должно быть, и она беспокоится о сынке. Как уж фамилия его? Воскобойников, что ли? Ага, Вовка Воскобойников. Плюгавенький такой пацаненок, не в мамашу. Не иначе как в шестом отряде. Разве сыскать его, спросить, получал ли письма от матери, да заставить самого написать…
Любопытство ли двигало Сергеем или что-то другое, но хотя из столовой рукой подать было до Лизаветы, он изменил план и пошел на поиски Вовки Воскобойникова.
С первой минуты «Танкист» служил источником вечных раздоров среди мальчишек. И Зойкино звено, вырвавшись как-то из-под контроля, в немом восторге теснилось вокруг трехколесного чуда техники.
Оно ослепляло малолетних любителей скоростной езды синим лаком, белыми стрелами на округлых боках и немыслимо завлекательными штучками на руле. Лишенные всяких надежд прокатиться, поклонники обтекаемых форм современного транспорта испускали страдальческие вздохи.
Гришка бдительно следил, чтоб никто не дотрагивался до мотоцикла. Но Сашина зудящая от искушения рука протянулась и погладила теплый синий бочок. И тотчас чья-то вторая рука провела пальцем по толстой коже седла. Гришка поспешно схватился за тормоз, а кто-то уже давил на сигнал.
Равновесие почтительного созерцания нарушилось. Любители спешили захватить хоть какое-нибудь местечко. Увы! Поверхности мотоцикла даже с коляской не хватило для всех алчущих приобщиться к технике. В последовавшей затем свалке Гришка нечаянно двинул локтем Сашу. После обмена тычками в грудь Гришка для окончательного устранения сунул кулак под нос противнику.
— Видал?
— А ну не лезь! — грозно насупился Саша.
— А ты чего лезешь? — наступал Гришка.
— Я первый занял!
— Подумаешь, первый! Не твой мотоцикл!
— И не твой! — уже со слезой в голосе кричал Саша. — Отойди, а то как двину!
— Ха-ха! Попробуй, двинь! — хорохорился Гришка. — Я тоже могу. Сразу побежишь жаловаться Зое.
— И пожалуюсь! Все равно скажу!
— Ах, так! Тогда получай! И беги, жалуйся!
Услышав отчаянное пиликанье, Зойка кинулась к сторожке, но разнять бойцов не успела. Драчуны шмыгали мокрыми носами, обливались слезами, но продолжали тузить друг друга. Разбирательство потасовки дошло до начальницы и обернулось требованием убрать с глаз долой блестящий синий соблазн.
Завхоз весьма неохотно, лишь по приказанию Алевтины Сергеевны, передала Вадиму второй ключ от склада горючего. Поэтому, собираясь за мотоциклом или ставя его на место, Вадим предпочитал, чтобы подозрительной Матрены Никифоровны не было в лагере.
Подъезжая к арке, он поискал глазами грузовик у продовольственного склада и, успокоенный, подкатил к временному гаражу. Потом взбежал на крыльцо корпуса «А» и, смеясь, прочел прикнопленное извещение: «Мы спорим о вкусах. Наш адрес: Дорога Юных Ботаников, поворот на Тропу Туристов и прямо — до сваленной осины».
Это было в стиле Ольги Петровны. Насвистывая, Вадим пошел по адресу, перебирая в памяти первый деловой разговор с новой воспитательницей. Они зашли тогда в беседку. Ольга Петровна сняла очки и, растирая переносицу, сказала утомленно:
— Давайте-ка план, Вадим Николаич. Поглядим, подумаем, запишем…
Вадим сбегал за тетрадкой и, настораживаясь, шутливо расшаркался.
— Вручаю вам творение неподражаемой Марии Ивановны!
Карие глаза Ольги Петровны лукаво заискрились.
— Ой, Вадим Николаич, нехорошо издеваться над женщиной. Разве ваши руки не приложились к сему творению?
— Никак нет. Мои предложения были отвергнуты. Я проводил их в жизнь сверх плана — и сверх ожидания заработал строгий выговор.
Ольга Петровна порывисто усадила молодого человека и заговорила таинственным шепотом:
— Я вам открою секрет. Всю жизнь страдаю из-за планов. И устные выговоры были, и письменные. Меня в жар кидает от планов. Вдумайтесь. В шахматах при тридцати двух фигурах возможности ходов исчисляют астрономическим числом. А урок? Урок — это учитель без заученной роли и без суфлера и сорок учеников. Они способны на любую выходку, могут сморозить неслыханную глупость. Никакая кибернетика не исчислит всех вариантов одного-единственного урока.
Какой же поурочный план нужен мне? Тема, формулы, примеры, задание. Все остальное — сверх плана. Все остальное — импровизация. Помните у Пушкина «Египетские ночи»? Великолепные стихи. Вот и я импровизатор. Чем острее вопросы ребят, тем интереснее импровизация. А поэзия — моя математика! О, этой поэзией могут увлечься самые равнодушные. Ведь каждая теорема — венец мысли целой эпохи, каждая формула — шедевр вдохновения лучших умов мира. Ну-ка втисните эту поэзию в рамочку!
Завуч же берет мой план с кислой миной: где элемент обучения и где элемент воспитания? Где элемент наглядности? Сколько учеников будет опрошено? А как закрепляете материал? О, господи, да спрошу столько, сколько успеет ответить! Я возненавидела само слово «элемент»!..
Увлекаясь, Ольга Петровна выпрямилась, разрумянилась, ее контральто звучало и металлом, и нежностью, и издевкой. И глаза лучились так заразительно, так увлеченно, будто она обращала Вадима в свою веру. А спохватившись, как-то по-девичьи смутилась и, накрыв ладонью его руку, виновато заглянула ему в глаза:
— Послушайте, вам не надоели мои излияния? Не сердитесь, знаете, почему-то вспомнилось все…
Вадим был тронут ее искренностью.
— Жаль, я не слышал вас до экзамена по педагогике.
— Никогда не поздно, — махнула рукой Ольга Петровна. — Придете в школу, хватите горя с планами. Я воевала-воевала, и так надоело получать синяки и шишки… — она снова спохватилась. — Не подумайте, что я жалею. Нисколько! Человек должен быть самим собой! Тогда он — человек!
Она задумалась, подперев руками подбородок и глядя сквозь решетку беседки. А у Вадима вдруг растаяла недобрая настороженность, ему стало легко и свободно, и он с зарождающейся симпатией посмотрел на свою новую коллегу — полнеющую сорокалетнюю учительницу с таким умным, вдохновенным, милым и добрым лицом. Пожалуй, вместе с ней легче будет противостоять начальнице.
Ольга Петровна долго листала тетрадку, вздыхала, морщилась.
— Ой, у меня блеснула идея! — встрепенулась она, и глаза ее за стеклами очков опять озорно сверкнули. — Ведь сие творение высочайше утверждено, видите? — ее палец ткнул в печать и подпись начальницы на первом листке. — Зачем же голову ломать? Примем за основу, как говорят на собраниях, а делать будем по-своему. Идет, а?
Они расхохотались неудержимо, как школьники, замыслившие уморительную проделку. Лариса Васильевна, привлеченная смехом, порадовались их хорошему настроению. Увидев палец на губах Ольги Петровны, Вадим поспешил заговорить на другую тему.
Все шло заведенным порядком, но Вадим ревниво примечал, как уверенно и властно забирала отряд в руки Ольга Петровна. Получалось это само собой, девчата и парни все чаще льнули к ней, о чем-то спрашивали, рассказывали.
О диспуте Вадим слышал мельком, но не сомневался, шагая по Тропе Туристов, что у сваленной осины спорят весело и живо, и еще издали расслышал голоса. Он взглянул из-за кустов и усмехнулся. Кто развалился на травке, кто оседлал пенек, позы непринужденные. Вряд ли к столь живописной картине подходило ученое слово «диспут»!
Коля Бледный и Черныш стояли, как разъяренные петухи. Зойка, сидя на пне, подбадривала толстяка:
— Спроси, Синьор Помидор, он сам брюки обузил или на мамин счет?
А Таня, прильнув к руке Ольги Петровны, возбужденно выкрикивала:
— Это не принципиальное возражение! Смелее, Черныш, ты прав!
Петька первый заметил вожатого.
— Общий привет! — Вадим помахал рукой. — Я еле нашел вас по этому адресу. О чем тут спорят? Это не на предмет ли того, какой ширины носить брюки?
— Вот именно! И на сколько сантиметров выше колен терпима юбка! — хихикнул Коля.
— А мне дозволено принять участие? — спросил Вадим, доставая пухлую записную книжку; состроив мину ученого лектора, он поднял палец вверх и заговорил с гнусавинкой, подражая Аркадию Райкину: — Но я, товарищи, вас предупреждаю, я безответственно болтать не люблю, я, товарищи, не умею быть голословным… — он вроде близоруко поднес книжечку к глазам и еще поднял палец: — Обратимся, товарищи, к истории! Посмотрим, какой свет она проливает на сей многотрудный, товарищи, вопрос о штанах, тревоживший лучшие умы человечества с древнейших времен до наших дней. Зачитаем доподлинный указ небезызвестного, товарищи, царя Петра Великого:
«Указ № 1704 июня 5 дня 1709 г.
Нами замечено, что на Невской першпективе и в ассамблеях недоросли в нарушение этикету и регламенту штиля в гишпанских камзолах и панталонах с мишурою щеголяют предерзко.
Господину полицеймейстеру Санкт-Петербурга указую впредь оных щеголей с рвением великим вылавливать, сводить в литейную часть и бить кнутом, пока от гишпанских панталонов зело похабный вид не окажется. На звание и именитость не взирать, так же и вопли наказуемых. Царь Петр Первый».
— Чувствуете, товарищи, как решался вопрос о штанах в историческом разрезе?
Вадим исподлобья глянул на ребят, и хвостик его левой брови насмешливо дернулся вверх. Гомерический хохот взметнулся над полянкой. Ольга Петровна платочком вытирала глаза. Коля в неописуемом восторге хлопал себя по толстым ляжкам и тоненько вскрикивал:
— Не взирая на вопли! У нас бы в Волгограде такую экзекуцию! Лупить стиляг, пока зело похабный вид не окажется!
Черныш приподнял его массивную руку, ехидно поддакнул:
— Во-во, дать Синьору Помидору плеть ременную — и готов палач!
Толстяк обиженно запыхтел.
— А почему это я палач?
Ольга Петровна поторопилась предотвратить ссору.
— Что у вас, Вадим Николаич? Удача?
Вадим не успел ответить. Охваченная пылом, Таня в два прыжка очутилась перед ним, лихо подбоченилась и, уставив на него синие глазища, запальчиво воскликнула:
— Это нечестно, Вадим! Вы не с исторической точки зрения, а со своей скажите!
А Игорь подбежал и ладонью измерил ширину брюк вожатого. Вадим с готовностью подставил вторую ногу и спрятал записную книжку.
— Тебе скажи, Таня, ты и меня примитивом обзовешь. Душа — мера, вот так… — и, повернувшись к Ольге Петровне, ответил: — Просят нас хотя бы два дня поработать. Не знаю, как начальница…
Медный призыв горна взволновал Колю.
— Обед, люди! Идемте скорей!
— Ты, Синьор Помидор, за обедом соблюдай чувство меры! — опять подколол Черныш, но на такие шутки толстяк не обижался…
Июньское солнце не давало пощады. И под легкой безрукавкой тело изнемогало. Вадим еле дождался, пока притихла в дневном полусне мальчишечья палата, и поспешил в душ. Тихий оклик из-за угла разозлил его.
— Ну чего ты крадешься? Не дадут искупаться! Марш в палату!
Сергей виновато поежился и все же догнал вожатого, предложив по дороге открыть одну тайну.
— Ну, если тайна, — хмуро завернул Вадим в беседку, — давай сюда…
Не так хотел Сергей начать разговор, но отступать было поздно. Вадим принял близко к сердцу бедственное положение Леньки.
— Вот оно что! С этим лесником-бирюком по-другому надо. Эх ты, голова садовая! Я бы в совхозе разузнал. Люди все знают, от них ничего не скроешь. А тогда и к нему можно бы нагрянуть… — он дружески толкнул Сергея в плечо: — Найдем твоего Леньку. А сейчас сгинь с моих глаз!
Словно гора свалилась с плеч Сергея. Он преданно глянул на Вадима, свистнул от полноты чувств и сгинул. И Вадим получил наконец свободу. Нагретую солнцем воду выхлестали по расписанию. В трубах журчала, наполняя цистерны, студеная родниковая вода. Она обжигала плечи, грудь, но Вадим стоически терпел, фыркая, запрокидывая лицо под струи.
Освеженный, бодрый, он пошел заправлять «Танкиста». Но наперерез ему вышла из Зеленого Театра, скромно потупив взор, Лизавета.
— А что, Вадим Николаич, Петя Ершов про меня не говорил вам?
Ничего подобного и быть не могло, потому что Сергей по просьбе Петьки уже обещал Лизавете дать в воскресенье диктант. Нет, не забота о русском языке привела сюда девушку.
В день приезда Вадим показался Лизавете недоступно-строгим. Все же исподволь она приглядывалась к нему, обнаружив за внешней суровостью доброту и сердечность. И Лизавету уже не отпугивала косая складка меж бровей Вадима, а иногда ей ужасно хотелось погладить синий шрам, уродовавший его щеку.
Однажды Лизавета проснулась задолго до рассвета от сильного сердцебиения. С повлажневшими от сладостного волнения глазами она припоминала дивный сон. Вадим мчал ее на синем «Танкисте» по шоссе между рядами пирамидальных тополей. И люди приветствовали ее. Мотоцикл остановился у огромного строгой архитектуры здания. Вадим помог ей выйти из коляски и под руку повел сквозь замершую толпу молодежи прямо в институт…
Счастье во сне было таким осязаемым, что Лизавета, едва дыша, потянулась крупным полным телом и с замиранием сердца пропела, рискуя разбудить Клавдию: «Пришла пора, она влюбилась…» Утром девушка и так и эдак расчесывала перед зеркалом густые кудри, пока Клавдия не погнала ее растапливать плиту.
В столовой Лизавете удавалось перемолвиться с Вадимом о будничных делах, но стертые слова не грели ее. Побыть бы наедине, поделиться мечтами, распахнуть душу! Она мучалась в поисках предлога и подкараулила его в тихий час.
Вадим не любил подводить людей и порылся в памяти.
— А что, собственно, Петя должен был сказать?
Узнав, что девушка в третий раз штурмует медицинский институт, Вадим искренне восхитился ее упорством.
— Это замечательно! Охотно помогу. А как это организовать?
Пушистые и тугие, как персик, щеки Лизаветы сделались пунцовыми от похвалы. Она хотела, чтобы он зашел в теремок работников пищеблока, но осеклась на полуслове. Со стороны корпуса «Б» приближались Ольга Петровна и старшая вожатая.
— Знаешь, Лара, — потянулся к ней Вадим, — у нас не три, а четыре человека готовятся: Петя и Зоя — в техникумы, Таня — в училище, а вот Лиза — в мединститут. Давай подтянем их…
— Подумаем, — доброжелательно кивнула Лариса Васильевна. — А сейчас идем с нами выбивать у Алевтины Сергеевны вашу поездку.
— С удовольствием. Втроем веселее.
— Подождите, — прошептала Лизавета. — Еще очень важное дело…
От нее не укрылось, как просиял Вадим, увидев старшую вожатую, а ласковое словечко «Лара» резануло слух. Нестерпимым показалось, что он так легко бросил разговор с ней ради другой. Острые коготки ревности впились в безмятежное прежде сердце девушки. Она решила задержать его любой ценой.
— Это так срочно? — недоверчиво спросил Вадим.
— Как хотите, только завтра будет поздно, — с деланным равнодушием повторила Лизавета, мысленно умоляя его остаться.
— Ольга Петровна, начните без меня, я подойду скоро, — крикнул Вадим и сел с тяжелым вздохом.
Лизавета бросила в спину старшей пожатой победный взгляд и некоторое время собиралась с духом. Она хотела и боялась этого разговора. Но сейчас эта тайна стала ее единственным козырем. И она напомнила Вадиму, как тот дважды, дежуря на кухне, проверял закладку продуктов в котел.
— Ну и что же?
— А то, что после Клавдя с Матреной хиханьки да хаханьки строили над вами, — гневно сказала Лизавета.
— Пусть смеются на здоровье. Это все?
— В том-то и дело, что нет. Продукты-то они спрятали, — поспешила сказать Лизавета и почувствовала, как напружинился Вадим.
— Это точно? Вы видели? Где спрятаны?
— В подсобке лежат, в ларе, под мармитом. Пачки какао, сахар-рафинад, масло перетопленное в банках, мука. Клавдя вечером перепрячет, а Матрена увезет… Она два раза увозила…
— И вы знали и не пришли сказать? — Вадим схватил ее за руки, и взгляд его блеснул, как узкий нож, которым Лизавета строгала щепу на растопку.
Она поникла, невнятно и беспомощно оправдываясь тем, что боялась обидеть его, передав про насмешки.
— Насмешки — чепуха! — отмахнулся Вадим и встал. — Человек не смеет молчать, не смеет закрывать глаза. Это трусость, предательство! Паразиты пользуются трусостью… Нет, молчите, молчите. Я сделаю все!
Две слезинки выкатились у нее из уголков глаз, но он словно не видел, напряженно потирая шрам. Потом быстро зашагал наверх…
С таким старшим товарищем, как Ольга Петровна, Вадиму работалось бы легко и интересно, если бы он хотел, если бы мог… Но, видимо, напрасно остерегал его Терентий Иванович. Не все, наверное, умеют учиться на ошибках. Впрочем, что считать ошибкой? Люди положительные, житейски-умудренные, находят битву Дон Кихота с ветряными мельницами мальчишеством, безумием. А иные горячие головы подражают подвигам старого испанского чудака-рыцаря…
Вадим постучал в кабинет и остановился в дверях. Алевтина Сергеевна писала и подняла на него рассеянный взгляд.
— Я разрешила Ольге Петровне поездку, Вадим Николаевич. Что вам еще?
Вадим шагнул, сказал холодно, резко:
— В лагере орудуют воры! Нужно пресечь преступление!
Алевтина Сергеевна слабо отстранилась рукой. Безупречно честный человек, она презирала стяжателей, жуликов, корыстолюбцев. И слово «воры» будто оглушило ее. Она выслушала Вадима, пошла с ним. По пути он позвал врача якобы на проверку санитарного состояния. Она не возразила, действуя, как в тумане. И только когда повариха, тыча всем троим старые порционки, божилась, что спрятанные продукты — это неизрасходованные остатки, Алевтина Сергеевна очнулась.
— Не лгите хотя бы! — брезгливо передернула она плечами. — Ведь это не мое, вы отняли это у детей!
Вадим составил акт. Потом они молча возвращались по Бульвару Большого Аппетита. А когда начальница свернула к себе, Вадим протянул акт.
— Зачем? — удивилась Алевтина Сергеевна. — Вы же пошлете это в милицию!
— Я совсем не имел это в виду, — мягко возразил Вадим. — Думаю, вы сами решите, как поступить…
Укладываясь на покой, Вадим по давней детдомовской привычке припомнил весь день от самого пробуждения и даже привстал на койке. Ну и денек! Не часто бывает такой… Он еще раз последовательно, как учил Григорий Борисович, обдумал каждое сегодняшнее дело, пожал плечами. Вроде бы делал все по совести, по чести.
И вдруг будто воочию увидел слезинки на щеках Лизаветы и покаянно постучал пальцем по лбу. Ах, дурак, резонер неисправимый! Опять обидел человека, славную как будто девушку. Ну знала, ну не сказала, побоялась или не очень ретивая. Однако опомнилась, пришла, помогла. Черт возьми, завтра же извиниться…
Он снова лег, и быстрокрылая мысль уже перенесла его к Ларисе. Ему стало горько. Опять за весь день не выбрал минутки посидеть с ней, хоть помолчать рядом. Вот тебе и совместная работка! Ее дом за стенкой, на одной территории ходим, а раздумаешься — ради чего ехал сюда, не махнул с друзьями на юг?
Нет, все же чудесно, что она не где-то, а тут, за стеночкой, что спозаранку выйдет сонная, милая, с золотыми своими косами вокруг головы, проводит его с ребятами. Жаль, нельзя и ей поехать в совхоз, совсем хорошо было бы…
В размеренную будничную канитель вплетались всякие происшествия — частные и общие.
Подстрекателем «манного» бунта был Сенька Каплаух — левый форвард из команды Черныша. Во главе пограничников-«мандаринников» он пришел на завтрак, когда в столовой уже никого не было. И едва дежурные поставили порции, как Сенька скорчил гримасу и возопил:
— Опять манка! Не буду! — и ловко вывернул кашу в пустую хлебницу.
Мария Ивановна доказывала что-то поварихе у питательного окошка и явилась на возглас, когда в белую горку шутники уже воткнули метелку кукурузы.
— Да это же кощунство! Кто зачинщик?
Она стыдила их за порчу продуктов, взывала к пионерской совести, грозила вечерней линейкой. Но «бунтари» и солидарные с ними дежурные угрюмо катали хлебные шарики. Вытирая губы, Федосей Куприянович подсел к Сеньке и научно-популярно объяснил значение молочной пищи для гармоничного развития детского организма.
— Да-а, польза, а сами, небось, рыбу копченую ели! — шумно потянув носом, дерзко сказал Сенька в упор.
И все «бунтари» вкупе с дежурными с немым укором уставились на Федосея Куприяновича. Он запылал и визгнул стулом, неловко отодвигаясь. Злосчастную половинку копченого леща тайком услужила ему повариха, когда он проверял воду в посудомойке.
— Отведайте рыбки, Федосей Куприянович, — умильно сказала она. — Из дому гостинец. А вам надо, мужчине очень требуется остренького для аппетиту!
Ему неприятно было заискивание поварихи, но запах леща так щекотал ноздри, что он не устоял. Он обсосал шкурки и все косточки, а сейчас проклинал свою слабость и маялся, не зная, как вывернуться.
Скрестив на груди руки, Мария Ивановна напустилась на Сеньку.
— Ты каким это тоном говоришь со старшими, пионер Каплаух? Я тебя спрашиваю, да, тебя… Ты всему зачинщик!
Неистощимое терпение позволяло Марии Ивановне долго воспитывать провинившихся. Но в столовую пришла Алевтина Сергеевна. Одного взгляда на кукурузный султан было для нее достаточно.
— Федосей Куприянович, — неслыханно мягко сказала она. — Распорядитесь покормить ребят чем-нибудь другим. И впредь условимся: до конца смены манку не варить никому, кроме седьмого отряда.
После этого Федосей Куприянович уже не заикался в защиту изгнанницы. А Сенька избавился от верного наказания да еще похвалялся на другой день, уплетая селедку с картошкой, что именно ему все обязаны избавлением от опостылевшей каши…
Хуже было, когда лагерь остался без хлеба. Столы были накрыты, несколько саек нарезаны и разнесены. Алевтина Сергеевна рассчитывала, что машина вот-вот подойдет. И обед начался нормально.
Вскоре послышалось: «Дежурные, хлеба! Эй, хлеба несите!» А через пять минут все воспитатели и вожатые заметались от стола к столу, уговаривая подождать, потерпеть. Алевтина Сергеевна отворяла то и дело дверь, надеясь услышать шум подъезжающей машины. В столовой уже слитно гремело: «Хлеба-а-а!» Малыши седьмого отряда никогда не опустошали своих хлебниц, но тоже пискливо буянили.
Алевтина Сергеевна хлопнула дверью, молодецки вскочила на стул.
— Кричать бесполезно, хлеба нет, — бросила она в неустойчивую тишину. — Мы виноваты… — она запнулась. — Я виновата, не проследила, понадеялась. Машина почему-то опоздала… Хотите не хотите, но доедайте, а на полдник дадим что-нибудь сытное…
Прямота обезоружила ребят. Некоторые еще бурчали недовольно, но обед кое-как закончился. Алевтина Сергеевна к еде не притронулась. Ее ужасало, что машина может не вернуться и к вечеру. Чем тогда кормить триста ртов?
Повариха предложила напечь пирожков. Но мука была в складе. Сломать замок, взять продукты без материально ответственного лица? А вдруг потом недостача? Да еще после акта о хищении! Нет, на это идти было нельзя. Терзаясь, Алевтина Сергеевна неприязненно покосилась на Вадима.
— С машиной что-то на дороге случилось, Алевтина Сергеевна, — сказал он тихо, щадя ее взвинченные нервы. — Разрешите съездить, узнать. В крайнем случае, килограммов двести коляска «Танкиста» выдержит…
Бескровные щеки Алевтины Сергеевны слабо порозовели. С проснувшейся надеждой она сказала:
— Да, вполне возможно, что… и если нетрудно, сделайте так…
Авария произошла километрах в пяти от лагеря — лопнула полуось. Вадим с Петькой на заднем сиденье за шесть рейсов перевез хлеб и продукты, съездил в автоколонну и вместе с Иваном Сидоровичем до двух часов ночи ремонтировал машину на дороге.
Алевтина Сергеевна не ложилась до их возвращения и растроганно благодарила Вадима. Он отмолчался, удивленный повышенной чувствительностью начальницы.
По молодости ему неведомо было, что люди робкие, беспомощные перед разными сложностями жизни нередко одеваются скорлупой показной твердости. Для Алевтины Сергеевны такой сложностью была таинственная, непостижимая жизнь машин. Прикрываясь самоуверенностью, она благоговейно-ученически преклонялась перед людьми, которые смело копаются в железном нутре моторов. И Вадим стал одним из них…
Прислушиваясь к ровному татаканью двигателя, Алевтина Сергеевна суеверно остерегалась загадывать, что будет, если он выйдет из строя. И с душевным трепетом взирала на седоусого машиниста, который нервно разбирал двигатель. Он уклонился от ответа. Дело темное: может, к вечеру наладит, а нет — так завтра запустит. Она не посмела поторопить его.
Странная оглушающая тишина обволокла Вишневую балку в безлюдный предобеденный час. Не гудели насосы, затих рокот в прачечной и на кухне. Алевтина Сергеевна выявила наличие воды. Колодец-водоем был налит почти до краев, душевые цистерны тоже полны, но бачки в павильонах стояли пустые. В общем, с таким количеством можно было продержаться до утра.
Она велела прачкам натаскать из колодца на кухню воду для кипячения, поручила Самсоновне заправить к вечеру десяток керосиновых ламп и занялась другими делами. Но в глубине души по-прежнему гнездилась тревога. И когда один за другим возвратились отряды, она не усидела за столом.
Впрочем, у нее были основания для беспокойства. Мальчишки с ходу пронюхали про аварию и облепили кирпичный сарайчик электростанции. Алевтина Сергеевна разогнала их, но стоило ей скрыться в столовой, как они повылезали из кустов и опять осадили сарайчик, наперебой предлагая услуги машинисту. И он напрасно кричал, чтоб не застили свет.
Самые пронырливые уже проверили запасы воды, и вскоре детвора загудела, как растревоженный улей. На всех напала неутолимая жажда. В два счета были выпиты остатки воды в бачках, пестрый хвост вырос у колодца, где орудовал Сенька Каплаух с компанией «мандаринников».
Алевтина Сергеевна возвращались с кухни недовольная, потому что не закипел еще котел. На лестнице она услышала галдеж у колодца и ахнула. Над круглой дырой виднелась белобрысая голова Сеньки, стоявшего с ведром на внутренних скобах.
Тренированное воображение историка услужливо нарисовало жуткую картину вытаскивания утопленника. Помертвев от страха, ослабевшим голосом Алевтина Сергеевна принудила Сеньку вылезти и стояла на страже, пока мальчишки разыскали старшую вожатую. Надвинув вдвоем тяжелую крышку, они запретили приближаться к колодцу. Но что значил словесный запрет! Лариса Васильевна осталась на карауле.
А день, как на грех, выдался не просто жаркий, а удушливый. Палящее марево накрыло лощину, ни один лист на яблонях не шелохнулся, даже птиц не слышно было в обжигающем воздухе. Разомлевшая на прогулке малышня вместе с воспитателями липла к душу. Вода в цистернах степлилась, как парное молоко, и Федосей Куприянович приступил к лечебной процедуре.
Когда Алевтина Сергеевна спустилась к Переулку Позор Грязнулям, купанье было в самом разгаре. Ее подмывало накричать на врача, но она вовремя вспомнила, что сама не предупредила. И, промолчав, заторопилась к корпусу «Б» за воспитательницей.
Двое «мандаринников» в песочном ящике играли в шахматы. Еще один сосредоточенно выстругивал перочинным ножом кинжал. Вожатая в тени перед корпусом учила девочек танцевать. А Мария Ивановна в светленьком сарафане, открывавшем глянцевые плечи, сидела на крылечке с «Крокодилом». На ее свежих щеках цвела розовая улыбка.
Алевтина Сергеевна еле уняла дрожь в руках, так взбеленило ее это самодовольство. Подумать только, в лагере тревожное положение, кто знает, как все сложится, а воспитательница старшего отряда нежится в холодке! Что-то похожее на ненависть пронзило все существо Алевтины Сергеевна. Да, эта особа не портит себе нервы!
— Где ваш отряд?
— Мы отдыхаем после экскурсии, — изящно приподнялась Мария Ивановна. — Мы ходили в поле, знакомились с пшеницей. А что?
— И вы отдыхаете?
— А разве нельзя? У меня ужасно устали ноги! — жеманно выпятила румяную губку Мария Ивановна.
— Я только что вытащила вашего Каплауха из колодца, а вы почитываете журнальчик! — задыхаясь, сдавленно проговорила Алевтина Сергеевна.
Глаза воспитательницы округлились, бровки приподнялись, кровь слегка прилила к щекам, и миловидное лицо ее сделалось очень озабоченным. Взмахнув журналом, она шагнула к начальнице и быстро заговорила:
— Пионер Каплаух — отпетый хулиган. Я вам дважды докладывала о его безобразиях, но вы не приняли…
— А вы? — перебила Алевтина Сергеевна. — Хулиган там, а вы-то здесь! Мне надоели ваши жалобы, извольте справляться сами. Вам за это платят, и немало… — она повернулась и уже через плечо резко бросила: — Собрать сейчас отряд, и чтоб ни один от вас ни на шаг!
Она уходила крупными нервными шагами, а воспитательница заверяла вдогонку:
— Не беспокойтесь, Алевтина Сергеевна, я сейчас же все-все сделаю, — и требовательно закричала вожатой: — Нина, собрать отряд!..
«Она сделает, как же! — подумала Алевтина Сергеевна. — А что она способна делать? Я просто ослепла, когда доверялась ей. Воображаю, как она работает в школе! Не я там директор, я бы на пушечный выстрел ее не подпустила…» И, думая так, она вдруг поймала себя на мысли, что так же судил о Марии Ивановне Вадим Николаевич…
Она прижала руки к горящим щекам: «Неужели молодежь, эти студенты, зорче меня?»
Казалось, приезд председателя обкома профсоюза ничего не изменил. Терентий Иванович на педсовете выразил удовлетворение, ничем не ущемил авторитет начальницы. И она так же неукоснительно требовала соблюдения режима. День ее был занят до предела. Она хлопотала в Тростникове, проверяла счета за продукты, обговаривала меню, регулировала скользящий график отдыха сотрудников.
Она строго следила за чистотой постелей и внешним видом павильонов, за гигиеной детей, вникала в содержание воспитательной работы, посещая отряды, так что планы у воспитателей были изрядно потрепаны. И, забывая, что лагерь не школа, доводила своими придирками старшую вожатую до слез.
Но недаром Алевтина Сергеевна столько лет была на руководящей работе. В шутливом тоне Терентия Ивановича она безошибочно распознала недовольство и поняла, что престижу ее нанесен урон. А для нее безупречность репутации была главным мерилом жизненного успеха.
Правда, она хорошо владела собой и не выдала замешательства, обиды. Но в ее отношениях к людям что-то переменилось. И дело было не только в том, что она разрешила старшим ребятам танцы.
Внизу все отряды уже спали, а на площадке перед корпусом «А» приглушенно, вполсилы, играл баян. Прильнув к окну, Алевтина Сергеевна со странной улыбкой смотрела на мелькавшие в задорном ритме худенькие ножки Тани Буровой, которую серьезно и неловко вел Игорь, на Зойку Шурыгину, танцевавшую с Сергеем, на воздушно-легкую, очаровательную в блестящем платьице Людмилу Воронину в паре с лихим Чернышом.
Она не поверила глазам, увидев среди танцующих «эту мямлю», как она называла врача. А когда Вадим положил руку на плечо старшей вожатой, Алевтина Сергеевна задернула занавеску. Она вдруг почувствовала себя не начальницей, не заслуженной учительницей, а женщиной, которая уже целую вечность не танцевала. А как хорошо бы пройтись несколько кругов с таким партнером!
Застыдившись этой дикой мысли, она грустно усмехнулась, присела к столу. Нет, дело не в танцах. Просто она безмолвно признала право старших на самостоятельность. Тесен для них пионерский лагерь. Лет с тринадцати-четырнадцати до окончания школы им что-то другое нужно.
Наверное, по этой же причине она больше не заходила в первый отряд, не заглядывала в план Ольги Петровны, не возразила против двухдневной поездки. И когда вышел из строя двигатель, она впервые пожалела, что в столь трудную минуту нет рядом ни Вадима Николаевича, ни Ольги Петровны. Они с ребятами должны были вернуться из совхоза только к ужину.