— У кого за пазухой претензии? Выкладывайте, пока не уехал!
Столовая уже проветривалась. Только вокруг Ольги Петровны и Вадима сгрудилось десятка полтора ребят. Терентий Иванович и волгоградские родители, оставшиеся с ним, тоже плотно позавтракали. И этой неуклюжей шуточкой он призвал первый отряд к откровенности.
Гостю был подвинут стул, заскрипевший под ним. Уселись также родители и Алевтина Сергеевна. Но разговор не завязывался. Ольга Петровна и Вадим понимали, что просят высказаться ребят, а те выжидательно помалкивали. Терентий Иванович с остатком улыбки в углах рта не торопил их. А родители стеснялись заговорить прежде педагогов и начальства. Сергей беспокойно следил за мамой. Варвара Демьяновна нарочно отвернулась к окну.
— Ну вот те раз! — рассек неловкую тишину Терентий Иванович. — Мы к ним с душевным разговором, а они в молчанку надумали! У кого в чем нужда? Насчет еды не жалуетесь? Хватает порций? Воронина, ты что молчишь? В прошлом году как наседала! Или уже все хорошо?.. А, один твой приятель здесь… Жаль, жаль, что второго не вижу…
От намека стоявшая рядом Люда вздрогнула, вспомнив Петькино предостережение. При желании сейчас можно было здорово насолить Ершистому. Но мысль эта показалась ей противной, и она заставила себя безмятежно улыбнуться.
Сергей, краснея от слова «приятель» и дивясь цепкой памяти Терентия Ивановича, повторил про себя его последнюю фразу. Кажется, Петька не зря тревожился… Сергей перехватил настороженный взгляд гостя на Вадима и поежился. Определенно, что-то не так…
Зойку тоже покоробило слово «приятель». Она пытливо посмотрела на Люду и Сергея и взяла на себя трудную роль застрельщика.
— С книгами у нас… — запнулась она, не зная, как обратиться к этому грузному, но вроде доброму человеку; Алевтина Сергеевна услужливо шепнула, и она уже смелей продолжала. — Мало очень книг, Терентий Иванович, и шкаф всего один. А читальни совсем нет, и даже газеты не выписаны — ни «Пионерка», ни «Комсомолка»…
Терентий Иванович всем корпусом повернулся к девушке.
— А что, разве не дело дивчина говорит? — громко сказал он, упираясь руками в колени и поглядывая то на Зойку, то на начальницу. — Мы ведь заглядывали в ту библиотеку! Стыд и срам, иначе не назовешь… Прошляпили мы с вами, Алевтина Сергеевна… Столовую отгрохали, как дворец! — он с гордостью обвел рукой просторный зал. — А ведь эта публика не единым хлебом жива, духовная пища тоже требуется…
— Сие от меня не зависит, Терентий Иванович! — почтительно, но с достоинством возразила Алевтина Сергеевна. — Штатной единицы не положено, помещения нет, на пополнение книжного фонда денег не ассигновано. Не вижу своей вины.
— А я виню не вас, а нас. Вам бы подсказать хоть письмом, а мне бы денег выкроить да утвердить на президиуме… Теперь вот газеты уже на вторую смену…
— Шахмат тоже нет, — подал вдруг голос Павлик, высовываясь из-за Зойкиной спины. — Три старые партии, в каждой фигур нет, и доски всего две…
Терентий Иванович склонил голову в сторону начальницы, словно спрашивая: «И на шахматы нет ассигнований?», а увидев, что она вынула из сумочки красивый блокнотик и изящным карандашиком записывает, добавил:
— Ага, пометьте себе: в старшие отряды по новой партии, а старые — меньшим отдайте, нехай на них учатся…
— Дайте и мне продекламировать! — протиснулся вперед Черныш и мрачно буркнул:
— Насчет купанья прикажите! Жара несусветная, речки нет, и душ вечно на замке!
— Насчет душа я доктора спрошу, — опять упираясь в колени и подаваясь к Чернышу, хитро прижмурился Терентий Иванович. — А про речку треба у тебя спытать. Ты что, дитя малое, или старик недужный, или безногий калека? — он сделал паузу, и все заинтересовались странным вступлением, а начальница встревоженно подняла голову. — До речки километров пять, так вы не можете сходить в поход, скупаться, рыбку половить, да? — он упорно не обращал внимания на предостерегающие жесты Алевтины Сергеевны. — Или тебе прямо сюда треба речку предоставить?
— Сходили разок в поход, Терентий Иваныч, — негромко сказал Вадим, — да обожглись…
— Вадим Николаич, здесь не место… — прервала начальница.
Мысленно она упрекнула председателя обкома за столь неосторожное высказывание. Детям только позволь, завтра пол-лагеря умчится на Лавлинку, и что тогда?.. Но замять разговор ей не удалось. Варвара Демьяновна неожиданно отвлеклась от созерцания заоконной зелени и, привстав, энергично напала на Вадима:
— Вот именно — обожглись, у сына до сих пор ожог на ноге. Что это за походы, где гадюки кусают детей?!
— А у моей дочери руки почернели от картошки, от грязной посуды, — возмущенно сказала Танина мать, и модное, в три нитки ожерелье из чешского стекла закачалось на ее высокой шее. — Превратили девочку в посудомойку!
С каменным лицом Алевтина Сергеевна сказала:
— Простите, но принцип самообслуживания…
— Нет уж, вы меня простите! — не дала ей закончить Танина мать. — Это не самообслуживание, а эксплуатация! Картошка, посуда, прополка…
— Ой, мама, перестань! — выкрикнула с надрывом Таня, прижимая ладони к горящим щекам. — Это в тысячу раз лучше, чем на твоих хваленых курортах! У меня глаза открылись в походе…
— А картошку пекли? — с живейшим интересом спросил вдруг Терентий Иванович.
Таня осеклась.
— Картошку?.. Да, пекли, Зойка пекла…
— Вот за это молодцы! Нет большей сласти, чем печеная картошка с сольцой! Уж мы ее поели вволюшку! — Терентий Иванович быстро-быстро потер руки, будто от обжигающей картофелины, и, по-мальчишески краснея, тяжко вздохнул:
— Да, хлопцы и дивчата, эпоха не та и харч не тот…
— Товарищи родители, Терентий Иванович! — воззвала Алевтина Сергеевна. — Я предлагаю обсудить этот вопрос в кабинете. Здесь мы мешаем дежурным убирать…
Мясистое лицо Терентия Ивановича внезапно побурело. Он сдержался с видимым усилием и сказал сердито:
— Бросьте, ради бога, Алевтина Сергеевна! Что вы меня от народа отрываете?! Насиделся я по кабинетам…
— А с танцами как? Почему запрещают? — послышался сзади чей-то девичий голосок.
И, словно прорвав плотину нерешительности, ребята зашумели, перекрикивая друг друга:
— Спать в десять укладывают! Не маленькие…
— Селедки ни разу не дали, а манку каждый день…
— Кино старые, виденные-перевиденные, и то всего два раза…
Терентий Иванович выставил ладони, не то защищаясь от наскока, не то призывая к порядку, и сказал начальнице:
— Слыхали? Вот и давайте ответ хлопцам и дивчатам, как говорится, не отходя от кассы. А в кабинет успеем еще…
Анонимных писем Терентий Иванович не переваривал, плохо веря трусливым жалобщикам. И то письмо без подписи, что лежало во внутреннем кармане пиджака, просто жгло ему сердце.
Всего три недели назад его заместитель проверял готовность лагеря. Однако неписаный закон требовал расследования каждого тревожного сигнала. Собираясь ехать, Терентий Иванович дал телеграмму, не хотел ловить врасплох. Все равно, где дела плохи, там никакие уловки не спасут. И с великой охотой прихватил беспокойных родителей. Свои глаза — хорошо, а придирчивые мамины — еще лучше.
Празднично-родительский день впечатлял, как премьера в театре. Чистоту и порядок не осквернила даже никчемушная, удручавшая Терентия Ивановича любвеобильная сумятица пап, мам и прочих родичей. И дети были чистенькие, мытенькие, светленькие. Одна крикливая мамаша, правда, привела к нему заляпанного с ног до головы детеныша. Но быстро установили, что в бане ребенка мыли, ногти стрижены, голова чистая, а что вымазался, на то его воля была. Про себя Терентий Иванович подумал: поросенок грязи разве не найдет!
Он ни словом не обмолвился об анонимке. Да пока и нужды не было. В корпусе «А» в алфавитном списке первого отряда на стенке третьим был Петр Ершов. А перед обедом Терентий Иванович завернул к счетоводу, разговорился, между делом поинтересовался детьми сотрудников. Счетовод — женщина тихая, седая, немногословная — на вопросы отвечала документами. Петр Ершов числился братом вожатого Новикова. И то, что факт подтвердился, испортило Терентию Ивановичу настроение. Получив анонимку, он сразу вспомнил белесого коренастого парнишку, за которого просила Воронина, и теперь неустанно присматривался к лицам.
Парадный обед немало заботил Терентия Ивановича. Он боялся, что множество детей, обкормленных гостинцами, не явится в столовую. Так бывало не раз. Но Алевтина Сергеевна сделала ход конем, разрешив родителям присутствовать на обеде. Любопытство пригнало в столовую даже самых ленивых. В просторном зале распахнули окна. Но нашествие было слишком велико. Терентий Иванович взмок и не без труда удерживал улыбку на губах.
Прикинув стоимость праздничного меню, он встревожился. Пирожное с компотом — заведомая роскошь. Это пахло показухой, ради которой, вероятно, в другие дни наводилась экономия на желудках. Улучив момент, он пометил в записной книжке: «Калькуляцию питания проверить».
Организация обеда ему понравилась. Конечно, при заранее накрытых столах и первое, и второе блюда немного остывали, зато не было опасности, что кого-то обольют или ошпарят. А вот зверский аппетит трех старших отрядов наводил на грустные размышления. То ли наголодались ребята, то ли вообще порции для них маловаты. Впрочем, добавки выдавались без ограничения.
Когда в столовую влетели пограничники, Коля Бледный нетерпеливо и озабоченно прокричал:
— А позже не могли нас подменить? Умираю, как есть хочу!
Зойка вытерла для них стол, поставила хлеб.
— Не обижайся, Синьор Помидор, но так все ели, так ели, просто ужас! Никогда еще…
— Ты не крути! — испугался Коля. — Добавка будет или нет?
— Да я не знаю, сейчас посмотрю… — давясь от смеха, попятилась Зойка к кухне. — Может, наберем чего-нибудь…
— У-у, бессовестные! — тоскующе взвыл Коля и набросился на хлеб. — Предупреждал ведь, по-товарищески просил…
Он говорил так страдальчески, что Терентий Иванович не выдержал, спросил Варвару Демьяновну:
— Вы этого дитятку образцом для всех назвали?
— Именно его, — закивала головой Варвара Демьяновна. — Я давно уже не встречала такого упитанного ребенка!
Терентий Иванович вздохнул и пошел к толстяку, подумав: «Нет, за таких нам папы и мамы спасибо не скажут!» Зойка принесла на подносе не тарелку, а миску и четверть стакана сметаны.
— Кушайте, Синьор Помидор, не огорчайтесь, — склонилась она в шутливом поклоне.
— Это мне? — расплылся толстяк, сдабривая сметаной двойную порцию борща. — А дразнились, черти полосатые!
Чтобы подать гостям и сотрудникам, дежурным пришлось срочно мыть посуду, и в записной книжке Терентия Ивановича прибавилась такая заметка: «Изыск, средст., приобрести ко 2 смене 30 комплек. посуды». Мелкая вязь заполняла листки записной книжки, но к анонимке они не имели отношения.
Концерт в Зеленом Театре привел Терентия Ивановича в отличное расположение духа. Ларису Васильевну окружал рой артистов, и он спросил о ней у дежурной воспитательницы. Ольга Петровна не поскупилась на похвалу, упомянув, что идея оформления лагеря в виде городка тоже принадлежит старшей вожатой. «Ай, какая же ты умница-разумница, дивчина красивая! — подумал Терентий Иванович. — За это треба похвалить. Ругать мы любим и дуже добре умеем, а насчет похвалы скупердяйствуем!» Чтоб не забыть, он вынул авторучку и записал: «Утверд. на президиуме и нагр. ст. вож. Л. В. С-ву почет, гр-той за проявленную инициативу и самоотверж. р-ту по орг. худ. сам-ти». Перечитал, жирно перечеркнул последние слова, написал: «За оригин. выдумку и любовь к детям».
Поздно вечером, проклиная одышку, Терентий Иванович с остановками взбирался по отлогой овечьей тропе на большой лысый взлобок, нависший над северным склоном. В темноте дети со смехом обгоняли его, спеша туда, где вот-вот должен был вспыхнуть торжественный костер. И Терентий Иванович с усталой улыбкой подумал: «Ах вы, чертенята! И горки вам нипочем, и думки вас не грызут! А мне того и гляди в отставку. Укатали сивку крутые горки!»
Бесформенная громада хвороста высилась посреди взлобка. Вадим отбрасывал лишний сушняк, сердито говоря:
— С тобой, Черныш, не договоришься! Сказано было: кладите поменьше. Запалить — штука нехитрая, а вот затушить костер — нелегко.
— Да-к я ж не один, — оправдывался Черныш. — И Сергей подкладывал. Красивей будет, если побольше.
— И Сергей такой же умник… Ну, давайте!
Шумная колыхающаяся масса людей замерла. Светлячками зажглись спички. И вдруг пять огненных языков вымахнули к звездному небу.
Красные и желтые блики разбежались по детским лицам, и вместе с пламенем взлетела к небу старая пионерская песня.
Терентий Иванович чуть не прослезился, вспомнив былые синие ночи, и вплел свой рокочущий бас в многоголосый и задорный детский хор…
Тушить костер было действительно трудно. Лагерь уже спал, а Вадим и его помощники все кидали и кидали лопатами землю на пепелище, из которого то взметывались хвостики пламени, то огненным веером рассыпались искры. В это время откуда-то из кустов вывернула сутулая фигура с ружьем за спиной.
— Зазря сколечко добра жгете! — обходя костер, сказал Семенихин. — Лес переводите!
— Наоборот, очищаем от сушняка, — ответил Вадим, неустанно подкидывая землю.
Семенихин выдернул из кучи какую-то ветку и поднес к засветившемуся края костра.
— Какой же сушняк! Сырая ветка, аж текет!
— Послушайте, — раздраженно вмешался утомленный Терентий Иванович, — вы чего лезете не в свое дело?
— Мое это дело, лесниково, — упрямо сказал Семенихин.
— А я вам заявляю как председатель обкома союза, что это дело не ваше. Вишневая балка отдана под наш пионерский лагерь, и мы за нее отвечаем.
— Не вся балка, а толечко в границах ровика, — стоял на своем Семенихин. — Жирно оченно будет всю балку-то… А начальство мы тоже всякое видим…
— Ну, мы тут метром мерить не будем…
— Померяем, ежели спросят! — твердил Семенихин.
— Кончай торговлю, черт подери совсем! — гаркнул вдруг во всю силу могучего баса окончательно рассерженный Терентий Иванович и тотчас схватился за сердце.
Эта ночная встреча опять испортила ему настроение. Непростительно было орать на лесника. Ложась спать, Терентий Иванович оправдывал себя усталостью, долгим хлопотливым днем, но в глубине души понимал, что вспышка вызвана не утомлением. За весь день он так и не встретил Петю Ершова, как будто парня сознательно прятали от него. Это пахло чем-то нехорошим, какой-то хитростью, и все более подтверждало донос. И оттого он уже недобро думал о вожатом Новикове, который очень ему понравился в Волгограде. А обмануться в человеке всегда было для Терентия Ивановича самой обидной неприятностью.
Даже к утру не рассосалась эта горечь. Но Терентий Иванович ничем не проявил своего душевного расстройства, бодро и деланно весело занимаясь со счетоводом и с начальницей. За завтраком он дважды обошел столы первого отряда. Ершова по-прежнему не было. И тогда Терентий Иванович решился намекнуть Ворониной и ее дружку и про себя страшно возмутился их притворством. Выходит, Новиков всех троих подговорил! Это уж подлость — втравить детей в грязное дело!
Он обрадовался претензии Черныша, делая вид, что ничего не знает о походе, о работе в совхозе, о плате за нее. И первый раз дал волю родившемуся еще вчера неосознанно неприязненному чувству к начальнице. А потом хмуро слушал ответы Алевтины Сергеевны на претензии, не вмешиваясь, чтобы не подрывать авторитет, и ушел один, сказав, что обойдется без провожатых.
— Что ж это вы, доктор, посадили детей на сладкую диету? — спросил он, зайдя в медпункт. — Им без селедки тошно.
Федосей Куприянович поднялся навстречу начальству.
— Видите ли, от селедки сильный позыв к питью, а кухня не может дать достаточно кипяченой воды… Сырую же… Я не могу рисковать… Лето, кишечно-желудочные, дизентерия… Кругом недозрелые фрукты и сырая вода…
— Не сочиняйте, ради бога, доктор! — поморщился Терентий Иванович. — В Вишневой балке превосходный родник. Я знаю эту воду уже семь лет и пью ее как нарзан. Кстати, дайте, пожалуйста, напиться. Ух, запарился…
Федосей Куприянович растерянно взялся за графин, помедлил, но все же осмелился предупредить:
— Извините, но у меня тоже кипяченая и… тепловатая…
— Эх вы, молодой врач — и такая перестраховка! Ни в какие ворота не лезет! — взорвался Терентий Иванович. — Показывайте изолятор! Кто заболел за это время?
Они обогнули санитарный теремок, и Федосей Куприянович открыл изолятор.
— Что за больной? Температура? Понос? — допытывался Терентий Иванович, подходя к койке и откидывал простыню с головы больного: страдальческое, взопревшее от духоты лицо Петьки Ершова предстало перед ним. — А, приятель, вот ты где! — сказал вдруг Терентий Иванович, круто сдвинув брови.
— Больной жалуется на головную боль и рези в животе, — пояснил Федосей Куприянович. — Объективных данных нет, но в порядке профилактики меры приняты.
— Зря лекарства потратили, — усмехнулся Терентий Иванович. — Я вылечу его хворобу…
Усевшись на скамейку за теремком, Терентий Иванович поставил Петьку перед собой.
— Симулируешь, значит, второй дружок? От меня спасаешься! Выкладывай, где взял путевку? Кто подучил скрываться?
Вчера Петька проторчал на границе до самого отбоя и ахнул, узнав, что начальство не уехало. Он долго лежал без сна, пока не осенило его сказаться больным и укрыться в изоляторе. С подъема он явился к врачу, ему шприцем вкатили добрую порцию какой-то гадости в руку, заставили выпить касторку, сглотнуть горчайшие таблетки. И все эти тяжкие жертвы оказались напрасными. Он понять не мог, как Терентий Иванович пронюхал про симуляцию, но отпираться было смешно.
Спеша стать честным до конца, Петька под прицелом строгих глаз Терентия Ивановича выложил всю историю с подробностями, начиная с того момента, когда Вадим приехал к нему домой на «Танкисте», и кончая собственным решением спрятаться, чтобы уберечь Вадима от нагоняя.
— Ладно, товарищ Петр Ершов, все понятно. В целом твое поведение похвально. За добро добром и надо платить. Однако хвост не поджимать и без симуляции. Учти! А тут всем доволен?
— Нормально, жить можно. Мастерскую бы не худо, окупилась бы…
Поощренный, Петька минут пять развивал деловые соображения и был отпущен с миром на все четыре стороны. А Терентий Иванович, грузно поднимаясь по лестнице на Бульвар Большого Аппетита, беспощадно корил себя. Ведь не первый год сталкивается с клеветой. Гнусные люди способны оболгать и очернить любой красивый человеческий поступок. Непростительно не усвоить это до сих пор…
Заседания давно набили оскомину Терентию Ивановичу. И хотя тягостный разговор с коллективом был неизбежен, его не очень манила прохлада кабинета. Он прогуливался по солнцепеку около синего дома, пока собирались воспитательницы, вожатые, обслуживающий персонал и родители, которых начальница тоже сочла нужным пригласить. Но ждать себя не заставил и вошел в кабинет, подумав: «На всяческих совещаниях сиживал, побуду и на педсовете».
Два дополнительных столика и стулья загромоздили не слишком просторный кабинет. Вадим, предчувствуя по утренней беседе направленность собрания, усмехнулся: «Сели дружно, локоть к локтю. А на расправу будем жидковаты!»
Против правил Алевтина Сергеевна уступила Терентию Ивановичу председательское место. Пререкаться было неудобно, и все же он настоял на своем, сев сбоку. Он ждал, что начальница откроет внеплановый педсовет и задаст нужный тон. Вместо этого Алевтина Сергеевна объявила коллективу, что у председателя обкома профсоюза есть замечания по работе лагеря.
Озлившись, Терентий Иванович даже выругался про себя. Но делать было нечего, он откашлялся, сказал, что в целом впечатление отрадное, видна добросовестная работа, а из-за некоторых оплошностей не стоило обременять коллектив.
— Ребят волнуют походы, труд, речка, — сказал он с приглашающим жестом. — Давайте потолкуем на сей счет.
Молчание сгущалось, и ему пришлось повторить приглашение.
— Неясно, Терентий Иванович, какой мелодекламации вы ждете от нас? — иронически, но без тени улыбки негромко сказал Вадим.
Алевтина Сергеевна посмотрела на него убийственно. Невоспитанный и несдержанный! Хоть бы старших постеснялся… Ни такта, ни чутья… Его присутствие почему-то лишало ее обычной уверенности, все сильнее раздражало. А шрам, казавшийся ей раньше мужественным, внушал сейчас какое-то отвращение. Пренебрежительная ирония и неуместное слово «мелодекламация» прямо-таки покоробили ее. И она вдруг сказала:
— Не мелодекламацию, Вадим Николаевич, а извольте объяснить свое вызывающее поведение! Вы противопоставили себя коллективу, в частности воспитательнице. Вы затеяли опасный поход. Уступая Ларисе Васильевне, я дала разрешение, но на один, максимум на полтора дня, а вы самочинно пробыли трое суток, заставив меня идти в милицию на розыск. Дети мокли под грозой, спали на сырой земле. Их прислали отдохнуть, поправиться, а из-за вас они ели всухомятку, кое-как, изнурительно работали. В отряде пререкания, хулиганские выходки, драки — это ваше дурное влияние. Смешно ждать дисциплины, если вожатый ввязывается в пьяную драку. В педагогике, товарищи, пример воспитателя — основа. Мне доверена забота о детях, и я не имею права примиряться с вашими выходками. Так что кому-кому, а вам есть о чем сказать коллективу и родителям, и Терентию Ивановичу…
Она не села, а упала на стул. Что-то темное билось в ней, и она взволновалась так, как никогда не позволяла себе, и от этого кровь резкими толчками стучала в виски. Она расслабила мышцы и даже прижала пальцы к вискам, надеясь утишить волнение. Но вновь напряглась, услышав уже ненавистный ей насмешливо-подстрекающий голос.
— Вот и прояснилось все, Терентий Иванович. Не мнения нужны. Требуется, чтобы я покаялся перед святым синклитом. И чтобы дал обет не грешить и чтить начальство… — он сделал паузу, стоя между Ларисой Васильевной и Варварой Демьяновной. — Но паиньку вы из меня, Алевтина Сергеевна, не сделаете, не тот материал. Все мои проступки вы уже истолковали, повторяться не хочу. А что касается Марии Ивановны, то делить нам было нечего… — он усмехнулся. — «В одну телегу впрячь не можно коня и трепетную лань». В нашей телеге не детки в слюнявчиках, ее вскачь погоняют молодые люди, у которых кровь заиграла, как вино… — и сел, глядя на Терентия Ивановича строгим безулыбчивым взглядом, а загорелые мускулистые руки его на столе сжались в два увесистых кулака.
Алевтина Сергеевна с малиновыми пятнами на скулах все туже прижимала пальцы к вискам, но кровь стучала и стучала в голову. Этот мальчишка, недоучка, опять отвертелся от ответа. Это было ужасно и недопустимо, и она мучительно искала, как и чем срезать его, отхлестать, проучить.
Будто догадываясь о ее сокровенном желании, Варвара Демьяновна порывисто вскочила и обличающе накинулась на Вадима:
— Вы бы объяснили нам, почему змеи покусали детей! Это же дикость! Педагог должен предвидеть опасность…
— Простите! — перебил ее Вадим, поворачиваясь и озабоченно разглядывая ее лицо. — Что это за волдыри у вас?
В совершенной растерянности Варвара Демьяновна провела рукой по изукрашенному лбу и таким же щекам и, краснея так, что волдыри слились с цветом кожи, села.
— Ужасное здесь комарье… У меня такая чувствительная кожа…
— Не огорчайтесь, пройдет, — утешил Вадим. — Кусаются комары, ничего не поделаешь, лагерь — не городская квартира. А степь — даже не лагерь. И в степи водятся змеи с дурной привычкой кусаться. Вот это я и хотел сказать, когда перебил вас, за что еще раз прошу простить… — и снова остановил строгий взгляд на Терентии Ивановиче, и суровая складка меж его бровей ничуточки не смягчилась.
— Странно рассуждают иные родители, — поправляя очки, сказала Ольга Петровна. — Ни один ребенок не растет без ушибов, без царапин, но всякая домашняя беда не в счет. А стоит мальчишке в школе прищемить палец, как раздувают целого мамонта. И педагогов обвиняют во всех грехах…
Ей понравилась непокорность Вадима, и грустно вспомнилось, как сама защищала свое право быть самобытной. Увы, в те годы куда рискованнее было противоречить начальству. Ее не сломили, но она устала от борьбы с директорами, завучами, инспекторами и, перестав спорить, втихомолку делала по-своему.
Терентий Иванович оживился, когда поднялась Лариса Васильевна.
— Ничего опасного в походах не было и нет, — все еще не привыкнув к своему административному положению и оттого стесняясь, сказала она. — Ребята потрудились, заработали деньги. Их можно получить и купить что-то полезное. Мне только странно, что Вадим, бывший пограничник, забыл о приказе и держал нас всех в тревоге за судьбу детей… А вообще «чистый» отдых утомителен для старших ребят, им нужно работать, и мы их пошлем…
— Не так категорично, Лариса Васильевна! Кто это «мы»?
— Мы — это все мы, Алевтина Сергеевна! — встала рядом со старшей вожатой Ольга Петровна. — Я уверена, что и вы не станете возражать. Совхоз просит помощи, и надо ее оказать. Пойти могут и первый, и второй, и третий отряды…
— Сводный отряд нужен, как у Макаренко, — вставил Вадим. — Слабеньких не брать, а всех крепких — в сводный отряд…
— Я позволю себе два слова, — сказал плотный, стриженый ежиком мужчина в чесучовом костюме и толстых роговых очках. — Мой сын очень доволен походом. Ребята у нас, конечно, выросли, им хочется романтики, активной деятельности. Я полагаю, это стремление молодежи надо поддерживать… — он разгладил на столе давно приготовленные две бумажки.
— К великому огорчению Игоря, эксперимент с голубями кончился неудачей. Я предупреждал, но он хотел убедиться. Сокол и Горлянка прилетели домой, в Волгоград. И рапорты попали не по адресу, а ко мне. Вот они…
— Слишком поздно, — устало сказала Алевтина Сергеевна, чувствуя, что остается в одиночестве. — Заместитель директора совхоза тоже прислал мне письмо. Но хороша ложка к обеду…
Реплики начальницы сделали свое дело. В кабинете стало шумно. Шофера Ивана Сидоровича проблемы педагогики не трогали, и он бубнил что-то машинисту. Елизавета долго подзуживала повариху, потом не выдержала и сама выкрикнула:
— Овощей свежих надо!
Алевтина Сергеевна не одернула ее. В висках уже не стучало, и на лице ее застыло привычное выражение строгости и нелицеприятности. Под шумок вяло выступили еще две воспитательницы. Острота разговора явно притупилась.
А Терентий Иванович жадно придвинул к себе голубиные рапорты, чтобы ни на кого не смотреть. Не нравился ему этот педсовет, и трудно было сохранять спокойствие и видимость объективного судьи. Теперь он думал о Вадиме с ноткой сожаления: «Горяч ты, парень! Умен, знающ, силен, ловок, а горяч не в меру. Собьют с тебя наши чинуши молодой задор, в два счета собьют! По мелочам растратишься, ежели не умеришь пыл!»
Читая бумажки, он искоса поглядывал на Алевтину Сергеевну и думал сердито: «Мелочность какая! Не ждал этого. Ослепило звание… Заслуженная — значит опыт, уменье, чутье! А на поверку — вздорность, амбиция. Порядок поддерживать может, а в людях не смыслит. Такого орла случайно дали, надо бы прислушаться к молодости! Эх, заслуженная! По-старому мыслишь, по-старому работаешь!» Ему вдруг пришло в голову, что, наверно, зря присваивают звание заслуженного учителя за стаж, за выслугу лет. За талант надо давать, как актерам, и не в старости, а в молодости, когда разгорается талант, крепнет…
— Разрешите, Алевтина Сергеевна и Терентий Иванович, и мне сказать, — Мария Ивановна величественным жестом обеих в меру полных и удивительно белых рук поправила прическу, отчего шелковая блузка отчетливо обрисовала маленькие, по-девичьи острые груди.
«Пикантная дамочка, ничего не скажешь!» — подумал Терентий Иванович. А воспитательница, как опытный оратор, дождалась паузы и сказала веско, со значением:
— Детям, товарищи, вредно думать о заработке. Дети есть дети, и, пока они не получили паспортов, деньги и даже мысли о деньгах оказывают развращающее воздействие. Я принципиально против их работы на плантациях за вознаграждение. Общественно полезный труд должен быть бескорыстным… Я понимаю, Вадим Николаевич — студент, я тоже была студенткой, стипендии не хватает. И Вадим Николаевич, у которого, по-моему, нет родных, способных поддержать, конечно, озабочен проблемой заработка. Но это непедагогично, товарищи, переносить собственные устремления на детей…
Вздрогнув, Терентий Иванович прижал ладонь к груди, к больному сердцу, вторично пожалев, что не захватил валидола. Наконец-то объявился этот голос, такой звучный, тренированный, не голос прожженного сутяги, склочника, кляузника, а голос молодой привлекательной женщины…
Теперь слово было за ним. Он демонстративно вздернул рукав, поглядывая на часы, громко спросил, на месте ли машина, потому что время перевалило за три часа, а пароход уходит в шесть. Когда он опирался спиной о стенку, сердцу было легче. Он начал как можно спокойнее:
— Вот и поговорили, товарищи. Я не педагог, и вы меня простите великодушно. Я не стану вмешиваться в ваши дела. И указаний давать не буду, поелику вы сами отлично разбираетесь в воспитании. И не собираюсь отменять строгий выговор, который начальница лагеря записала товарищу Новикову за самовольство. У нас так, товарищи: сколько заработал, столько и получи… Но это не все… — и он вынул анонимку и помахал конвертом.
— Два дня насквозь прожигала мне душу эта грязная бумага. Нет на свете ничего поганее клеветы. Сделал Новиков доброе дело, помог мальчишке попасть с друзьями в лагерь, а пакостная рука уже малюет на него донос. Сходил Новиков в поход. Мог не ходить, ему бы спокойнее было. Нет, пошел, ребятам — интерес, совхозу — помощь. Опять черная рука пишет лживый донос… — он на секунду смолк и устремил взгляд на медленно краснеющее лицо миловидной женщины, потом загремел:
— Анафеме я бы предал клеветника с лицом человека, но с душой ведьмы, а рука, которая светлого человека дегтем мазала, отсохнуть должна хотя бы за то, что подпись свою не посмела поставить… Так нехай же черная душа сама казнится. А вы, товарищи, работайте, мы вам отдали самое наше святое — любите ж детей!
И он не сел, а вышел из синего дома, не желая больше ни с кем говорить. И люди, пораженные стыдом за чью-то подлость, стали расходиться, не поднимая глаз, словно боясь, что и на них ляжет черная тень.
А когда все разошлись и Вадим тоже хотел выйти на улицу, Терентий Иванович придержал его за рукав:
— Досталось тебе, сержант, за партизанщину! Не горюй! Наши чиновники так говорят: когда начальство ругает, утешайся тем, что время проходит, а зарплата идет… — он засмеялся, потом сочувственно добавил:
— Как тебя угораздило затесаться в это бабье царство? Они ж свободно могут сесть на шею одному мужику…
Вадим холодно высвободил руку.
— Не меня угораздило, а вас! Такие же, как вы, Терентий Иванович, руководители, только масштабом покрупнее, сумели отдать детей на откуп одним женщинам. А в школе, если хотите знать, передний край нашей борьбы проходит!