В воскресенье Петька прямо с подъема улизнул на границу. Это не было детской шалостью, поскольку он не любил подобных фокусов. И это нельзя было рассматривать как сверхревностное отношение к обязанностям пограничника, каковым он числился на день праздника. Все было проще и сложней.
Накануне, как раз после обеда, на глухой стене корпуса «А», выходящей на Улицу Горниста, появился приказ, написанный каллиграфическим почерком на двойных тетрадных листах. Петька пробился сквозь толпу поближе к своим. Двадцать два параграфа приказа были составлены по всем правилам канцелярской науки. Церемония поднятия флага назначалась на полдень, но расписан был весь день, в том числе и праздничное меню. Каждый параграф имел исполнителей и ответственных.
— Толково изложено, — сказал Игорь, пропуская к стенке Петьку.
— Видать, начальница на приказах собаку съела! — съязвил Шнурок.
— И щенком закусила! — под общий гогот добавил Черныш, обозленный, что в день долгожданного матча с химиками его отряд дежурит.
Павлик тоже фыркнул:
— Вот радость! Опять картошку скоблить и посуду!
— Стыдно, пионер Павел Гусаков! — поддразнил Черныш. — Надо ценить оказанное доверие, Ты не Татьяна Бурова, у тебя маникюра нет, и твои немузыкальные пальчики не пострадают от ведра картошки…
Коля Бледный был назначен командиром пограничников. Начальство уже оценило силу и всеобщий авторитет толстяка. Он грустно вздохнул.
— Эх, обед знатный предвидится! А мне позже всех достанется. Пожалуй, слопают все, никакой добавки не получишь…
— Не горюй, Синьор Помидор, — утешил Сергей, — мы дежурим. Скажем Зойке или Люде, они тебя обеспечат.
— Ты думаешь, Белая Ворона на кухне будет? — присвистнул Петька. — Как бы не так. Председатель совета дружины гостей встретит, рапорт примет, рапорт сдаст…
— Потише, товарищ Ершов, потише! — махнул рукой Черныш. — Сами выдвигали председателя, и нечего теперь. У нее завтра денек будь здоров. Я тоже председатель отрядный, однако от кухни не увиливаю.
— Какой ты председатель! — махнул рукой Петька. — Ты и галстук никогда не носишь.
— Завтра надену, не сомневайся, — пообещал Черныш.
Сергея встревожило, что приказ перечислял правила поведения родителей. Но Черныш сказал, что приедут, видимо, только местные, из Тростникова. Надо быть сумасшедшим, чтобы из-за одного дня ухлопать уйму денег и париться на пароходе по двенадцать часов туда и обратно.
А Петька вдруг прилип к параграфу шестому, где подчеркивалось, что на торжественном открытии лагеря будет присутствовать председатель обкома профсоюза Т. И. Федоркин. Выдираясь из толпы, он потянул Сергея.
— Прочитал? — хмуро спросил Петька, останавливаясь подальше.
— Ага, а что?
— Куда ж мне скрываться?
— От кого? — вытаращил глаза Сергей.
— Да от Федоркина же, от Терентия Ивановича.
— А тебе до него какое дело?
Петька ожесточенно хлопнул себя по бедрам, обозвал Сергея дубиной стоеросовой и напомнил неудачный визит во Дворец труда. Теперь, на парадной линейке, хитрющие глаза Терентия Ивановича свободно могут выловить Петьку из строя. И если он спросит: «А как ты, дружок, попал сюда? Я ж тебе путевку не дал!», то кончится это скандалом и для Петьки, и для Вадима.
Была, конечно, слабая надежда, что Терентий Иванович забыл про Петьку или не узнает его. Еще надежнее было бы загримироваться до неузнаваемости. Но этот вариант Сергей назвал глупейшим. Он отверг еще пяток вариантов, пока не пришла ему простая, как все гениальное, мысль. В звено пограничников надо Петьку, и не показываться никому на глаза до отъезда Терентия Ивановича.
Посветлевший Петька кинулся уговаривать Колю Бледного. Толстяк не имел ничего против. Так вот и получилось, что праздник Петька был обречен провести на задворках. Вдобавок он еще выбрал себе нижний участок западной границы — самый отдаленный, заросший колючим шиповником и жесткой осокой. Уж сюда-то Терентия Ивановича не поведут.
Еще до завтрака Петька изловил первых нарушителей. Преследуя выпавшего из гнезда неуклюжего сорочонка, двое мальчишек из четвертого отряда, запыхавшись, пронеслись мимо Петьки. Охотникам казалось, что они вот-вот настигнут добычу, но в последний момент сорочонок с трудом подлетывал на слабых, не оперившихся до конца крыльях и в ужасе пронзительно кричал, разевая желтый клюв. Мальчишки снова кидались за ним, и в пылу погони перескочили через пограничный ровик.
Петька, скучая, последовал за ними, но, увидев, что больший охотник поднял рогатку, грозно рявкнул сзади:
— Стой! Руки вверх!
У мальчишек от страха задрожали руки и ноги, они с трудом повернулись, и Петька едва не расхохотался при виде их округлившихся, как у сорочонка, глаз. Он поманил обоих. Исцарапанные, испачканные при неудачных падениях, мальчишки приближались оцепенело, как кролики к удаву.
— Нарушаем, значит, граждане? — напустил Петька милицейскую строгость. — Сразу вдвоем нарушаем. Коллективно, так сказать. Хотите заработать, как вчера кое-кто на линейке?
— Да мы не хотели, мы совсем… — залепетал меньший с беленьким чубчиком, боясь отряхнуть матроску, и вдруг безудержно заревел, размазывая слезы с пылью.
А второй, в новенькой, но безнадежно вымазанной зеленью и глиной майке, угрюмо потупился:
— Мы птенца хотели сорочонка, чтоб смотрителю зверинца…
— А стрелять кто хотел? Сорочонка-а! — передразнил Петька, отбирая неопровержимую улику. — Убить птицу хотели, варвары! — он брезгливо поморщился:
— Охотнички безрукие, разве это рогатка?!
— Она знаешь как бьет! — расхрабрился больший, видя повышенный интерес пограничника к рогатке.
— Ну-ну, помолчи, знай! — прикрикнул Петька. — Фамилии называйте!
Теперь зарыдали оба, прося отпустить их под честное пионерское. Карандаша и бумаги у Петьки все равно не было. К тому же он догадывался, что длинный список нарушителей не доставит удовольствия начальнице при гостях. Да и рвение свое ему было опасно проявлять. И он строго сказал:
— Ладно, прощаю на первый раз, но не попадайтесь!
Незадачливые охотники понуро зашагали восвояси, но больший вдруг жалобно протянул руку.
— А рогатку как же?
— Иди, знай, не оглядывайся, пока я добрый, — насупил брови Петька. — Рогатку еще ему, варвару. Ну, бегом!
Бесплатное представление развеселило Петьку, и, устроившись поудобнее за кустом шиповника, он уже с нетерпением ждал новых нарушителей. Однако, к великому его огорчению, больше никто не пожаловал. Скука становилась нестерпимой, а время тянулось убийственно медленно.
И когда Петька отчетливо услышал сверху, со стороны входной арки, протяжную сирену автомашины, беспокойство его достигло предела.
Утром дежурные по пищеблоку обязаны накрыть столы. Праздничный завтрак состоял из трех блюд, так что беготни хватало. Когда на столах аппетитно запахло пловом, в столовую вошла Ольга Петровна, поблескивая золотой перекладинкой очков. Ее красная повязка «Дежурный воспитатель» вызвала у Черныша мгновенную догадку, и он дернул за рукав Шнурка, глазевшего в окно. Ольга Петровна улыбнулась краешками полных, чуть поблекших губ. Вот народ! Уже все поняли, уже сигнализация!
— Хочу с вами официально познакомиться, — подзывая ребят, сказала она.
— Поскольку я всю жизнь проработала со старшеклассниками, Алевтина Сергеевна удовлетворила мою просьбу. Теперь я ваша воспитательница. Мария Ивановна приняла второй отряд…
Эта сногсшибательная новость была встречена затянувшимся молчанием. Ольга Петровна прошлась вдоль столов.
— Кто у вас сегодня звеньевой?
— Я, — тихо сказала Зойка.
— Прекрасно, — кивнула Ольга Петровна. — Очень сожалею, что не могу быть с вами. Надеюсь, вы понимаете, что главная острота там, — она указала в окно. — Папы и мамы уже приезжают. К несчастью, у некоторых дурной обычай превращать родительский день в веселую попойку на лоне природы. Поэтому мы с Вадимом Николаевичем будем следить за порядком главным образом на территории…
В дверях она остановилась.
— Я думаю, на вас можно положиться…
— Как на каменную гору, — заверил Черныш, прижимая руки к груди. Ольга Петровна спустила ему шутовской тон.
— Минут через десять дадим горн. Не рано?
— В самый раз! — бодро воскликнул Черныш. — Ребятки, взя-я-лись!
Но когда простучали каблучки по ступенькам, он задумчиво склонил кудлатую голову.
— Мудрая, братцы, у нас начальница. Понимает, что худой мир лучше доброй ссоры… — он помолчал, пожал плечами. — Не сменяли ли нам кукушку на ястреба?
Сергей исподлобья метнул гневный взгляд, но опомнился и опустил глаза. Ему было лучше помалкивать.
Минут пять слышен был только стук тарелок и топот ног от питательного окошка к столам. Зойка по рапортичкам отрядов пересчитывала порции.
— Зоя, — очень тихо сказал Сергей, разглядывая плетеные сандалии. — Разреши, пожалуйста, я отнесу завтрак Ершову.
Зойка боязливо подняла глаза. Еще на зарядке ее испугала разительная перемена в лице Сергея. Работая, она видела его подавленное состояние и великодушно простила вчерашнюю обиду, и рада была бы помочь. Но вправе ли она отпустить, когда в столовую вот-вот хлынут отряды? Ершову не к спеху, пограничники всегда едят последними. А товарищи рассердятся. Ведь в эти полчаса даже усиленному звену не хватает ни рук, ни ног!
Она нерешительно оглянулась и заметила отчаянную жестикуляцию Черныша у дверей кухни. В переводе на русский язык его жесты означали: «Да отпусти ты его, управимся! Видишь, человек не в себе!» Зойка благодарно улыбнулась.
— Ну хорошо, Сережа, снеси! — сказала она, вкладывая в обыкновенные слова другое, понятное лишь ему и ей значение…
Когда Сергей вернулся, столовая уже опустела. Черныш, приканчивая плов, любезно пригласил приятеля. Сергей отрицательно покачал головой, отнес судок Лизавете и стал накладывать тарелки на подносы. Ему противно было думать о еде. Уйти бы куда-нибудь в степь, упасть на траву, ни с кем не говорить, не ловить на себе ни любопытных, ни сочувственных взглядов. Но это было невозможно, и он машинально переставлял тарелки, носил тяжелые подносы.
— Зойка! Товарищ звеньевая! — требовательно вызвал Черныш девушку из кухни, где повариха давала задание. — Я спрашиваю: сегодня праздник или не праздник? Мы кто — рабы или свободные люди социалистического общества? Положено нам прогуляться в центр, людей посмотреть, себя показать? — и, не дожидаясь ее согласия, распорядился:
— Серега, Шнурок, за мной!
Шнурок был готов куда угодно, лишь бы не работать. Других тоже не требовалось приглашать дважды. Сергей, напротив, не испытывал ни малейшего желания идти, но побоялся отбиваться от товарищей и вяло двинулся за ними. Повариха выскочила в зал, избоченясь, прикрикнула:
— Куда? Куда нацелились? В зале грязища, столы не убраны, а они сгуртовались…
— Тетя Клава! Слово спортсмена — железное слово. Минут на двадцать. Проветримся, поглядим, что и как…
Кудряшки на потном лбу поварихи затряслись от смеха. Тыльной стороной ладони она сбила колпак.
— Ты мне зубы не заговаривай, балагур. Нынче праздник, а у начальства, известно, столовая на первом плане.
Из подсобки высунулась пунцовая, с сажей на носу Лизавета.
— Не пускай, Клавдя, не пускай! Картошка на борщ не чищена, дров подпилить надо…
Черныш вытолкнул вперед Шнурка, поднял его руку.
— Ваня! Тети сердятся! Сделай тетям ручкой!
Шнурок послушно помахал, а Черныш козлом поскакал к двери. Повариха вдогонку предупредила:
— Гляди, балагур, ежели что, с тебя спрос!
Однако прогулка не состоялась. Едва ребята сбежали с крыльца, как зоркие глаза Черныша приметили что-то подозрительное на Бульваре Большого Аппетита. Расставив руки, он придержал ребят.
— Гля, братцы, Синьор Помидор кого-то ведет. Неужто начальство на нашу голову?
У Сергея померкло в глазах. В женщине, которую сопровождал командир пограничников, он узнал маму. Варвара Демьяновна быстро семенила за толстяком и, увидев сына, закричала:
— Сереженька! Сыночек!
Вероятно, по правилам хорошего тона Сергею полагалось кинуться в объятия матери. Но он был уже не сыночком, а рослым парнем. И, чувствуя, как немеют руки и ноги, как заливает щеки предательская краска, он стоял глупейшим образом, потому что визит матери был непосильным бременем в его теперешнем состоянии. Черныш сочувственно поскреб затылок.
— Н-да, воистину снег на голову.
— Сережа, что ж ты стоишь? — шепнула Зойка в спину. — Мама обидится.
— Звено, кругом аршш! — скомандовал вдруг Черныш. — Покажем нашим мамам, как детки умеют работать!
Сергей понял, что Черныш решил не стеснять его. Коля Бледный тоже повернул назад, извинившись, видимо, перед гостьей. И он остался один на один с мамой.
Критический осмотр удручил Варвару Демьяновну. Сын ужасно оброс, небрежно расчесан, на брюках грязь, одна штанина надорвана, и весь он какой-то сумрачный. Кругленькая, маленькая, на голову ниже сына, в цветастом ситцевом платье, с модным антисолнечным зонтиком, Варвара Демьяновна энергично размахивала очками-фильтрами.
— Ты скверно выглядишь, Сереженька! С твоей стороны свинство не написать письма. Мне нельзя так нервничать. Мало ли что случается, даже пароходы тонут. Терентий Иванович так мило предложил нам поехать вместе…
Сергей кивал в такт маминым словам, как понурая лошадь, и проклинал себя. Нужно было предвидеть, что, не получив письма, мама способна поехать не за двести, а за тысячу километров. Что стоило черкнуть десяток слов: здоров, беру по три добавки, толстею. Мама была бы в восторге. А теперь казнись, болван, простофиля, на виду у всех.
— Это были твои товарищи? — говорила Варвара Демьяновна, увлекая сына вперед. — У вас тут столовая, любопытно… А какой чудный мальчик сопровождал меня, упитанный, здоровый, вежливый! Бывают же счастливые родители!
Черныш устроил форменный спектакль, убедив товарищей, что мамаша Ковалева непременно заглянет. Зойка с тремя девочками в поте лица мыли полы. Шнурок и Павлик стирали со столов, а Черный с остальными разносили уже протертые судки. Звено дружно гаркнуло «Здрассте!» и продолжало действовать, как заведенное. Варвара Демьяновна осторожно обошла мокрую территорию.
— О, у вас самообслуживание, трудовое воспитание! Прекрасно, замечательно! Ты тоже трудишься, Сереженька? Это очень полезно, труд облагораживает… — она подошла к питательному окошку, Клава с откровенным любопытством уставилась на гостью.
— Вы, наверно, повар? Ну, как у вас с продуктами? Несвежего ничего не привозят? Знаете, журнал «Здоровье» обоснованно предупреждает об опасности летних отравлений и желудочно-кишечных заболеваний… Дети довольны питанием, не жалуются? Добавки вы, конечно, даете…
По обилию вопросов Клава приняла Варвару Демьяновну за высокое начальство, вынесла меню за все дни и повела в кухню, дабы не осталось сомнений насчет санитарного состояния. Варвара Демьяновна была довольна, но на Бульваре Большого Аппетита сказала со щемящей грустью:
— Сереженька, все дети свежие, цветущие, полные, а ты худой, зеленый, хуже всех.
Где-то внутри у Сергея все сильнее дрожала какая-то ниточка. Но он терпеливо и покорно сказал, что судить по внешнему виду нельзя, что в медпункте есть объективный показатель, и он готов встать на весы, если маме так хочется.
Он представил маму врачу и минут пять томился, пока она поражала Федосея Куприяновича своими медицинскими познаниями. Потом врач назвал по журналу вес Сергея при поступлении и велел раздеться, чтобы уравнять условия. Сергей встал на площадку в трусах и, когда весы зафиксировали пятьдесят пять девятьсот, не без злорадства сказал:
— Ну что, мама, девятьсот граммов за тринадцать дней. Помножь на два, будет почти два кило. Отличный привес!
Но Варвару Демьяновну уже не интересовала цифра привеса. Она не спускала глаз с повязки на ноге сына.
— Это что за мерзость? — брезгливо прикоснулась она к несвежему бинту.
Сергей пожалел, что не выбросил на помойку бесполезную грязную повязку.
— А, пустяки. Ожог небольшой…
— Ожог? Какой ожог? — повысила голос Варвара Демьяновна.
— Фу, да обыкновенный. Укусила гадюка, прижгли укус — вот и все…
Варвара Демьяновна схватилась за сердце и упала на стул. Федосей Куприянович поспешно налил валерьянки. Она сглотнула лекарство и повелительно вытянула руку.
— Одевайся! Живо!
И пока Сергей облачался, она восклицала все более грозно:
— С ума сойти! Гадюки кусают детей, а родителей держат в неведении! И это называется лагерь! И это педагоги!
Федосей Куприянович сказал, что ничего страшного не произошло. Побледневшая Варвара Демьяновна водрузила на нос темные очки и решительно отмела утешения.
— Не успокаивайте, доктор! Я десять лет читаю журнал «Здоровье». Укус змеи — это укус змеи…
Трудно сказать, по какому поводу зашла в медпункт Мария Ивановна. Но, увидев Сергея рядом с родительницей, она сказала:
— Вы, кажется, мать пионера Сергея Ковалева?
— Простите, он уже комсомолец…
— Очень хорошо. Я должна с вами поговорить… — и, подхватив под руку, потянула Варвару Демьяновну на улицу.
— Мама! — вне себя крикнул Сергей. — Вернись!
— В чем дело, Сергей? — строго обернулась Варвара Демьяновна. — Что за невоспитанность? Твой педагог — простите, как вас зовут? Мария Ивановна имеет нужду побеседовать со мной, как с матерью и как с человеком, знающим педагогику, а ты что?
Многолетнее послушание сработало еще раз. Но Сергей знал, о чем говорят маме, и хотя она скептически относилась к замечаниям, утверждая, что видит достоинства и недостатки сына лучше всех педагогов вместе взятых, однако ее возбуждение было хорошей почвой для ядовитых семян.
Развязка наступила скоро. Варвара Демьяновна вернулась кирпично-красная, со сжатыми губами и потащила сына за руку. В саду она грозно потрясла пальцем.
— Ты не останешься здесь ни на минуту! Сегодня же домой, вечерним пароходом! — потом перевела дыхание. — До чего докатился! Драки, отлучки, якшаешься с кем-то, тащишь что-то! К тому же змеи, ожоги, пререкания с педагогами, грубость! Это хулиганство, прямо бандитизм! Сию минуту за вещами и на пристань!
Ниточка, дрожавшая внутри, беззвучно лопнула. И Сергею вдруг стало легче. Он сел на скамейку против мамы и сказал с ледяным спокойствием:
— Не поеду никуда. Это раз. Во-вторых, никакого хулиганства, бандитизма, якшания (он сам удивился этому странному слову) нет и в помине. А в-третьих, я не мальчик и нечего строить из меня дурачка… Теперь ты можешь погулять, а я на кухню. Меня ждут товарищи и картошка. За меня никто работать не будет. Труд облагораживает…
Он зашагал немного враскачку, совсем как отец.
Звено сидело в подсобке вокруг котла. Приход Сергея прервал оживленный разговор. Возможно, они и позлословили. Но его уже не тронуло это. Он взял здоровенную картофелину, молча сел в круг.
— Ну как, Сережа, обошлось? — не утерпел Черныш.
— Порядок! — швырнул Сергей в котел очищенную картошку, давая понять, что не намерен обсуждать сугубо личный вопрос.
Сигнал на построение созвал всех, кроме пограничников. Как всегда, двойной строй отрядов составил трехцветную букву «П»: пошире — черный низ, поуже — белый верх и красный пунктир галстуков и октябрятских значков. И трибунка с флагштоком была на месте. А у трибунки привычно стояли Люда Воронина и старшая вожатая.
Однако было во всем этом и что-то неповторимо-праздничное. Потому ли, что полуденное солнце щедрее зари и заката высветлило и вызолотило все вокруг и переливчатым алым светом напитало кумач и шелк; потому ли, что флагшток снизу обвило малиновое полотнище флага; потому ли, что начальницу на трибунке окружали гости с цветами, приехавшие издалека именно ради этого часа; потому ли, наконец, что повсюду толпилось множество нарядных пап и мам и на их лицах сияли и цвели улыбки всех размеров и оттенков.
Словом, каким-то волшебством обычная линейка обернулась красочным зрелищем. И сам воздух, и сдержанный гул голосов были, казалось, напоены волнующим ароматом торжества. И сам по себе подровнялся по струнке строй, и каждый невольно подтянулся — от Черныша на правом фланге до курчавого Саши во главе малышей.
А от грохота барабана и трубных звуков горна словно мурашки по спине. И все взоры приковались к выносу знамени. Хорошо отрепетировала Лариса Васильевна, церемония шла будто по нотам. Рапорт за рапортом. Черныш, подходя к Люде, чеканил шаг, как на параде.
Фанфарой зазвенел голос Люды, когда сдавала рапорт старшей вожатой. Лариса Васильевна отрапортовала начальнице, а Алевтина Сергеевна доложила секретарю райкома комсомола, что дружина имени молодогвардейцев построена для поднятия флага. Молодой человек с комсомольским значком поздравил ребят, пожелал весело отдохнуть, поправиться…
«Еще бы! — тоскливо подумал Сергей. — Помешались на привесах. Ешьте, детки, поправляйтесь!» Он стоял в затылок Чернышу, но ему чудилось, что все глаза устремлены на него, и оттого он смотрел то на пятки товарища, то украдкой на небо. И оно виделось ему таким же линялым от жары, как сам он от внутреннего жара, который снедал его. Скоро, что ли, кончатся речи?
Кряжистый Терентий Иванович поправил шевелюру, улыбнулся, платком отер лицо. Даже в легком сером пиджаке жарко. Он напомнил, какая забота проявляется о детях, сказал, что лагерь год от года краше, что пионеры должны набираться сил для учебы… О люди! Неужели и этот велит поправляться?!.. Что ж вы, Терентий Иванович, не поставили дружине в пример Синьора Помидора — образец здорового упитанного ребенка?
Черт возьми, что это сказала начальница? От имени родителей слово Варваре Демьяновне Ковалевой… Сергей испугался, что сгорит натло… Три часа назад мама говорила: змеи, ожоги, педагоги! Вот поздравляет, желает, советует… Провалиться бы на месте!
— Дружина, смирно-о! Флаг поднять!
Люда потянула за шнур. Что-то не так, флаг не тронулся. Все задрали головы. Ага, на ролике на верхушке мачты соскочил шнур. Алевтина Сергеевна попыталась, Терентий Иванович…
— Вот гадость! — бормотнул Черныш. — Все шло гладко — и на тебе!
Вдруг Люда гибким движением сбросила блузку, темная юбка упала к ногам. Прыжок — и она в синем гимнастическом трико на мачте. В мертвой тишине люди затаили дыхание. Девушка все выше, выше. Как легко подтягивается на руках. Мачта угрожающе раскачалась. Это всего-навсего сваренные и покрашенные водопроводные трубы — внизу потолще, вверху — потоньше. Мужчины с трех сторон изо всех сил натянули проволочные растяжки. Еще полметра, еще чуть… Люда поправила шнур и, ликуя, помахала рукой.
Черныш не сводил с нее восхищенного взгляда. Ах, молодчага! Как это он не видел ее на вышке перед рекордным прыжком? Больше не пропустит соревнований прыгунов в воду.
Всеобщий вздох облегчения пронесся над линейкой и словно родил порыв ветра. Флаг, расправляясь, пополз вверх и заполоскался на ветру. Э, да он большой! Красиво, ничего не скажешь!..
Всем был праздник как праздник, а усиленное дежурное звено, сняв парадную форму, поспешило накрывать к обеду. Впереди Ольга Петровна с девчатами, за ними Вадим с парнями. Павлик рядом с вожатым возмущался праздниками:
— Удовольствия на час, а возни — на неделю, — быстро говорил он, боясь, что перебьют, не дадут высказаться. — Мама пригласит гостей — сразу гонка. «Павлик, подай, Павлик, убери, Павлик, сбегай»… Мама печет, варит, жарит, стирает, с ног валится. Потом папе дело: повесь гардины, занавески, протри люстру, лампочки. Перед гостями меня с сестренкой накормят и, как мама говорит, на главную аллею, словом, убирайтесь с глаз долой. А вечером на кухне гора грязной посуды, мама за полночь убирает, моет, чистит. Потом три дня охи-вздохи, сердце, печень… Сами себе люди забот придают…
— Я читал биографию Льва Николаевича Толстого, — осторожно вставил Сергей, косясь на Вадима. — Там сказано, что Толстой не любил, не признавал праздников…
Вадим будто и не слушал Сергея. Павлик оттер товарища.
— И здесь такая же петрушка. Третий отряд в субботу замучали с уборкой территории. Сестра-хозяйка металась с постельным бельем. В корпусах и в столовой окна мыли, на кухне котлы и кастрюли драили. Никому покоя не было. А для чего? Велика важность, флаг в первый раз подняли…
Вадим круто повернулся, стал лицом к лицу с Павликом.
— Та-ак, по-твоему, когда я, пограничник, принимал торжественную присягу на заставе — это тоже зряшная сутолока? А тебе известно, что солдату без присяги не доверят охрану государственной границы? А подъем советского флага на боевых кораблях каждое утро тоже ни к чему? Эх ты, нашел что сравнить — домашнюю суету и торжественный ритуал…
— Да что с него взять, Вадим, — ухмыльнулся сзади Черныш. — Пионер Павел Гусаков — темный человек!
Павлик внезапно рассвирепел. Черныш дружески подмигнул: тихо, не ерепенься, так надо!
— Вы лучше скажите, как быть? В шесть часов ответственный междулагерный футбольный матч, а мне всунули дежурство по пищеблоку. Набегаюсь с добавками, с тарелками — какой же из меня центр нападения? Позор для лагеря!
«Умеет же человек подать просьбу, — удивился Сергей. — Сказал: “междулагерный” как “международный”!»
— И что ты предлагаешь? — нахмурился Вадим.
— Предлагаю досрочно покормить футбольную команду и отпустить на разминку перед соревнованием.
— Та-ак, вас освободить, вы разминаться будете, а ребята за вас ишачить?
Памятуя суровый завет Матвея Ильича, Черныш с утра добросовестно работал, хотя очень хотел потренировать скомплектованную вчера после долгих препирательств сборную команду. Теперь же до матча времени в обрез, а дел еще много, и он настаивал на своем:
— Честь лагеря, Вадим, надо ж понимать! Мы будем, как тигры, сражаться. Могут и побегать за нас на кухне…
Зойка, услышав просьбу Черныша, возвратилась к ребятам.
— Давай отпустим их, Сережа?
— Пусть идут, справимся.
— А я тем более не возражаю, — сказал Вадим Зойке, по-прежнему не замечая Сергея. — Ты звеньевая по пищеблоку, тебе и решать. Но потом не пищать! — и видя, что Зойка не противоречит, Вадим усмехнулся:
— Беги, корми в первую очередь эту светлую личность и всех его присных…
Выданные сестрой-хозяйкой с разрешения физрука трусы, футболки, гетры и бутсы оказались непредвиденно больших размеров. Начались споры и слезы. На иных мальчишках красивые футболки — белая полоса на красном — висели мешком, а в каждый ботинок можно было всунуть обе ноги игрока.
Черныш за голову схватился. Выпускать команду в неспортивной обуви — позор. С другой стороны, если этот, с позволения сказать, полузащитник сейчас еле ногу поднимает в таком ботинке, то как же он бегать будет? Пришлось пожертвовать формой ради содержания. Черныш лично проверил у каждого шнуровку ботинок, поправил гетры, заправил непомерно длинные футболки в непомерно широкие трусы.
Попутно выяснился сюрприз начальницы. Для победителей на леднике припасено мороженое. Футболисты возбужденно обсуждали свои шансы на лакомство. Круглоголовые мальчуганы с красными флажками — боковые судьи — затеребили главного судью Павлика: дадут им мороженого или нет? Ведь судьям все равно, кто победит!
Наконец, слезы высохли, команда оделась, мальчишки рвались в бой. Остался один нерешенный вопрос: кому быть капитаном сборной? Черныш полагался на догадливость команды, однако все помалкивали. Он осторожно намекнул, что пора решить дело.
— Конечно, Черныш! — сказал Павлик, разумея это само собой.
— Заткнись, очкарик! — оборвал Гуляй-Беда. — Твое дело — в свисток дудеть! Я тоже желаю быть капитаном!
Голоса разделились, и Черныш удрученно подумал, что, кажется, допустил ошибку. Нужно было разыграть первенство лагеря, и команде-победительнице играть с гостями. Пусть слабее была бы команда, зато сплоченнее. Но жалеть было поздно. И под ожесточенный спор он принял мужественное решение.
— Хорошо, — кротко сказал он, сразу внося успокоение. — Я согласен. Пускай Гуляй-Беда будет капитаном…
На площадке чемпионов собрался весь лагерь молодогвардейцев. Несколько скамеек не удовлетворили публику, и футбольное поле окружили стоящие, сидящие на траве и бегающие зрители. Гостей уже повели в столовую угостить перед игрой. Шофер химиков досыта напился услужливо поданной воды, уселся рядом с Самсоновной и добродушно сказал, дымя папиросой:
— От гарно у вас туточки, дуже гарно! И вода выщий сорт — студена, як крыга…
Самсоновна, туговатая на ухо, расслышала слово «крыга» и, опираясь грудью на клюку, поведала свежему человеку волнующую быль:
— Морожено, слышь, им привезли. Люблять они морожено. Я, милый, грешным делом, тоже морожено страсть как любила. За раз не могу, пенек во рту воспламенился, спасу нет… А мамка моя, царствие ей небесное, бывалоча, как услышит от меня про морожено, зараз мне в зубы кусок сахару и в погреб. Юбчонку задерет и голой задницей — шасть на лед! Тут тебе, бывалоча, скажет, и сладко будет, и холодно… — и долго беззвучно смеялась дорогим воспоминаниям детства.
Боковые судьи, размахивая флажками, отгоняли зрителей. Шофер принял их за игроков и утробно захохотал, потирая могучие руки:
— Оце у вас таки футболисты?! Га-га-га, ну, тоди побьють ваших, як тых цуценят! Побьють, га-га-га!
Болельщики неприязненно косились на такое нескромное поведение, и лишь законы гостеприимства помешали одернуть невежливого чужака. Послышались крики: «Идут! Идут!» Над полем повисла трепетная тишина.
Павлик в белой судейской форме еле растолкал зрителей. Его помощники заняли позиции. Раздался свисток, на поле двумя вереницами выбежали и построились вокруг судьи обе команды. И словно стон пронесся над Площадкой Чемпионов. Молодогвардейцы ахнули, когда одиннадцать молодцов, румяных, чубатых, в синих футболках и белоснежных трусах, улыбаясь, встали против разнокалиберных мелкорослых хозяев поля.
— Ну, що я казав?! — снова потер руки шофер. — Як цуценят побьють ваших…
— Тише, товарищ, не мешайте, пожалуйста! — раздраженно сказала Люда, неприятно изумленная поразительным несоответствием команд.
К Павлику подошли капитан химиков и Гуляй-Беда, и Люда с тревогой и недоумением подумала: «Разве не Черныш у нас капитан?»
— Подвинься, Воронина, — сказал сзади Вадим. — Дай-ка и мне посмотреть нашу светлую личность! Что это он зажмурился?
Стон болельщиков поразил светлую личность в самое сердце. Он стиснул зубы, закрыл в самом деле на секунду глаза и, может быть, впервые в жизни подумал, что напрасно бахвалился. Перед ним были не цыплята, а грозная сила, такие же настоящие футболисты, как он, как Шнурок, ну еще как Гуляй-Беда и Сенька. А вот остальные семеро «красных» выглядели цыплятами. Поражение было неминуемо. Остался лишь проблеск надежды, что внешний вид противника обманчив, что они и играть не умеют, а только нарядились.
— Ладно, посмотрим! — горько сказал Черныш и ободряюще улыбнулся соратникам, у которых растерянно дрожали губы.
Даже трибуны Центрального стадиона в Лужниках вряд ли видывали таких неистовых болельщиков. «Красным» достаточно было лишь овладеть мячом, чтобы сплошная живая стенка, опоясавшая поле, разразилась бурей восторгов, советов, одобрений. В оглушительной «крикофонии» пронзительно выделялись голоса солистов:
— Черны-ы-ыш! Жми-и-и! Дави-и-и!
— Сенька, не водись, пасуй, пасуй, тебе говорят!
— Мази-и-ла-а! Сапожни-ик! Мази-и-ла-а!
— Ну, бей же, бей!.. Ох, высоко взял!
Мяч полновластно управлял страстями болельщиков. И если хор звучал крещендо, значит, мяч был у «красных» и болельщики на что-то надеялись. Если же хор обрывался гробовой тишиной, значит, «синие» нависли над воротами Шнурка.
На пятой минуте «синие» открыли счет. Гуляй-Беда начал атаку с центра поля, но «синие» снова перехватили инициативу и через три минуты забили второй гол. У болельщиков оставались кое-какие иллюзии, но Чернышу все было ясно. Грозный вид противника не обманул его. Это были опытные и сыгранные ребята, они шли вперед редкой ломаной цепью, умело и точно пасуя, а завершали атаки сильными ударами по воротам «красных».
Шнурок совершал чудеса ловкости. Он прыгал под верхнюю штангу и корпусом падал на идущие низом мячи. Но никакой вратарь уже не мог спасти молодогвардейцев от жестокого разгрома. Черныша прошибло потом. Хоть бы одну пасовку! Как нагло развалился на травке вратарь «синих»! Хоть бы прорваться к штрафной площадке, чтобы этот зазнайка задрожал перед ударом настоящего форварда!
«Красные майки» в панике суетились на своей половине поля. Гуляй-Беда грубо кричал, спорил с судьей. А защитить Шнурка от беспрерывных ударов было некому. Мелкота боязливо расступалась перед рослыми «синими». Счет стал ужасный — 5:0.
Черныш боялся глянуть на зрителей. Сначала они угрюмо затихли, болезненно переживая поражение своих. Потом, забыв о патриотизме, стали болеть за сильнейших и со свистом и улюлюканьем издевались над беспомощностью «красных». Черныш с горечью вспомнил слова Матвея Ильича: «Поражение — это урок, ведущий к победе». Да, он не забудет этот урок!
Он пожертвовал самолюбием и бросился на защиту Шнурка. И вдруг, когда мяч был у него в ногах, он увидел просвет в рядах «синих». И, вспомнив былые победы, он рванулся и повел мяч, ускоряя бег, словно на крыльях. На секунду упоенные легким успехом «синие» растерялись, потом ринулись со всех сторон к Чернышу. Им уже неважен был лишний гол, но удержать «сухой» счет, не дать «размочить» стало для них вопросом чести.
Они поочередно перехватывали Черныша, но центр нападения «красных» неудержимо несся вперед. Ему не на кого было надеяться, кроме своих ног и умения владеть мячом. И он обвел одного за другим нескольких «синих», перевел мяч на правый край и с яростью увидел, как вратарь первый раз заметался в воротах.
«Ты ждешь влево, — злорадно подумал Черныш в последнюю секунду, видя, как вратарь согнулся для прыжка в левом углу ворот. — Так получай!»
Он чуть подбил мяч правой, затем левой ногой со страшной силой ударил в ближний угол ворот. Восторженный рев приветствовал единственный, но боевой гол «красных». А Черныша это почему-то уже не грело. Он устало шел к центру поля, и мысли его были далеко от этой игры…
Когда «синие» победители, гордые триумфом, с букетами цветов, врученных девчатами, съев завоеванное мороженое, уже сидели в автомашине, шофер завел мотор и поманил Колю Бледного. Командир пограничников ожидал какую-нибудь последнюю просьбу гостей.
— Ай-я-я, хиба ж так можна! — покачал головой шофер и, приложив палец к губам, зашептал Коле на ухо:
— Ну, хиба ж так можна! Як цуценят побылы! Таки жулики! Ты думаешь, воны лагерни? Куда там? Тильки три з лагеря, а вси инши з городу, с Тростникова! Жулябия! Як цуценят побылы хлопцив!
Синьор Помидор остолбенел от неслыханного обмана, но шофер уже дал газ, машина тронулась и натужно поползла к Лысой горе.
Сергею не терпелось излить накопленный на матче запас злой иронии. Он нашел Черныша за спортгородком. Центр нападения, не сняв даже форму, лежал на траве, заложив руки под голову, и пристально и строго смотрел в закатное небо. И при виде его отрешенного, посуровевшего лица Сергей не решился вымолвить ни одного насмешливого слова. Он лег молча рядом с другом и тоже уставился в небо, провожая алые паруса облачков.
Мурлыча под нос, Гришка скоком одолевал Бульвар Большого Аппетита. Он подпрыгивал то на правой, то на левой ноге строго ритмично, не удостоив вниманием дежурного вожатого. Вадим залюбовался скакуном. Вот подлинная буйная радость бытия! Бьет ключом — и летит человечек на одной ножке! Никаких тебе самоанализов, сомнений, неуверенности! Хорошо, черт возьми!.. А взрослого озолоти — и то не поскачет…
Вообразив себя в ритме подобной скачки, Вадим невольно усмехнулся. Самое милое дело после вчерашнего педсовета. Вот там-то можно было и не прыгать в драчку, очертя голову. Ведь опять поцапался с начальницей. Все та же проклятая вспыльчивость. Ну а как молчать, если мутит от возмущения? Войдя в кабинет, он с места в карьер обрушился на Марию Ивановну. Он назвал ее действия на линейке вопиющей бестактностью, оскорблением личности, нарушением элементарных норм педагогики и еще, и еще…
— Мария Ивановна действовала по моему указанию, — призывая его к порядку, сказала Алевтина Сергеевна.
— Это не меняет существа! — дерзко бросил он.
Алевтина Сергеевна поднялась за своим столом, чтобы начать педсовет.
— Вы что же, Вадим Николаич, намерены поощрять любые проступки?
— А кто доказал, что Сергей действительно что-то украл? Я убежден в безусловной честности Сергея…
— Однако ваш Ковалев даже мне отказался объяснить свое хулиганское поведение, — уже гневно сказала Алевтина Сергеевна. — По-видимому, виновен, если боится оправдаться.
Вадим стоял против начальницы и смело встретил ее сверлящий взгляд.
— Известно ли вам, Алевтина Сергеевна, — сказал он, когда начальница отвела глаза, — что советское уголовное право исходит из принципа презумпции невиновности обвиняемого? Это означает, что обвиняемый не обязан доказывать свою невиновность, а следователи, напротив, обязаны доказать его вину, если могут, если есть доказательства. Пока этого не сделано, человек считается невиновным. Заметьте, это принято по отношению к преступникам, а мы ведь имеем дело с хорошим парнем, с отличником… И что мы с ним сделали? Оскорбили, унизили перед огромным коллективом, назвали вором! А завтра убедимся, что это ложь, клевета или ошибка, тогда что? Извинимся перед ним — и все, и мы правы? А те, кто не услышит наших извинений, будут смотреть на него как на преступника? Это гнусность, если хотите, и этому нет никаких оправданий…
— Довольно, Вадим Николаевич! — вспыхнув, пристукнула по столу Алевтина Сергеевна. — Мы не нуждаемся в ваших субъективных оценках. И я далеко не уверена в вашем Ковалеве. Сомневаюсь, что он и вам объяснит свой поступок…
— А я не сомневаюсь…
— Посмотрим. А пока перейдем к делу…
И она сообщила о своем намерении поменять воспитательниц первого и второго отрядов. Ольга Петровна сказала, что не возражает. Мария Ивановна надменно вскинула голову и сказала, что готова пойти на жертву, если начальница находит нужным, и взять в середине смены незнакомый отряд.
Решение начальницы хоть и выглядело явным отступлением, было единственно возможным и верным. И сколько Вадим ни обдумывал свои резкие слова, он снова и снова убеждался, что правильно поставил точки над «и». И все же был недоволен своей вспыльчивостью. На педсовете не сдержался и потом тоже. Так сурово, так грубо обвинил в трусости Ларису и Сергея!
Это не давало ему покоя, хотя он не забывал обязанностей дежурного вожатого в суматошный праздничный день. Он обходил пограничные посты, бывал поочередно с Ольгой Петровной в корпусах и павильонах, встречал и сопровождал родителей, которых по традиции допускали во все уголки лагеря.
Игорь разыскал его в половине одиннадцатого около душа. Кто-то умудрился отпереть дверь, и мальчишки шестого отряда с упоением обливали друг друга.
— Вадим Николаевич, — сказал запыхавшийся Игорь (вопреки принятому, он называл вожатого только так), — по-моему, вам нужно вмешаться. Около моего поста один человек сильно напился и безобразничает… Надо мной издевался. Чихал, говорит, я на таких пограничников…
На солнечной лужайке между кустами расположились две семьи. Обрюзгший седой мужчина в шелковой рубашке, расстегнутой, обнажившей жирную волосатую грудь, сидел на байковом одеяле и витиевато ругался. Его окружала батарея пивных бутылок, початая поллитровка водки, стаканы, куски колбасы вперемешку с пирогами, яйцами, огурцами.
Квелый человек средних лет в накинутом на плечи белом пиджаке тщетно молил дружка:
— Егор Иванович, уймись ты за ради бога! Все же детишки, жены…
Плаксивая гримаса искривила потное лицо толстой женщины в штапельном с оранжевыми разводами платье. Газовая косынка сбилась на затылок. Пряча одной рукой за спиной девочку в парадной пионерской форме, она жалобно причитала:
— Ой, лышенько мне, ой, что же делать! Опять назюзюкался, хамлет такой! Говорила ж ему: не бери столько, упьешься!
Появление Вадима породило у пьяного прилив дружеских чувств.
— Га, товарищ дежурный, милости прошу к нашему шалашу! — он схватил бутылку, налил, расплескивая на одеяло. — Выпьем за здоровье… за здоровье… за ваше здоровье…
Вадим принял стакан, выплеснув водку на траву, поднял с одеяла бутылку и швырнул, ее, как гранату, куда-то за пограничный ровик; через секунду там звякнули осколки.
— Сейчас же уходите, — тихо сказал он. — Я не позволю вам остаться в скотском виде ни одной минуты!
— Хо! — сказал вдруг пьяница, становясь грудь с грудью с Вадимом. — Охо-хо! Какие строгости! — сальным пальцем он провел по шраму на щеке Вадима. — Пометили тебя справа, а я могу слева пометить! — и, сделав зверское лицо, внезапно обеими руками стиснул на груди Вадима рубашку. — Меня, Егора Саламатина, выгонять! Убью, гад такой!
Жена в ужасе всплеснула руками. Видимо, не в первый раз буянил муженек и она предвидела последствия. Приятель пьяницы попятился, боясь попасть в соучастники. Его супруга, маленькая тихая женщина, торопливо уводила дочку.
Наука старшины Дробыша и тут пригодилась Вадиму. Он не вырывался, с омерзением разглядывая испещренное склеротическими прожилками лицо дебошира. Но руки Вадима мгновенно взлетели над руками Саламатина, и ребра ладоней с железной силой ударили по вздувшимся бицепсам пьяного. Саламатин взвыл, и руки его обвисли перешибленными плетьми.
— Ой, лышенько, да як же гарно вы его стукнули! — возрадовалась жена, подступая к мужу. — Кат! Гадюка! Ты ж меня всю замучал и доченьку нашу злякав.
Она поставила девочку перед Вадимом:
— Заикой доченька стала через него, через пьянчугу!
— Игорь, — указал Вадим на девочку, — бегом ее в отряд и бегом «Танкиста» к воротам. Если тяжел, пусть ребята помогут.
— А вы, — сказал он пьяному, который все еще потирал одной рукой другую, — шагом арш вперед! Да не оглядываться, пока я не добавил!
Он велел жене Саламатина, не мешкая, идти к выходу, а второй паре порекомендовал собираться домой.
Потом повел пьяницу вдоль границы, чтобы не омрачать праздник…
Когда Вадим перед началом концерта рассадил гостей на скамейках Зеленого Театра и отошел вверх, с ним поравнялась начальница, спускавшаяся в первый ряд, где ей было оставлено место.
— Мне передали, Вадим Николаич, что была какая-то пьяная драка. Это верно?
— Нет, вас неверно информировали, Алевтина Сергеевна, — невозмутимо сказал Вадим. — Отцу Зины Саламатиной из четвертого отряда стало плохо от жары, и я отвез его с женой на мотоцикле…
— Значит, меня все-таки не совсем неверно информировали. Вы, значит, отлучались. А ведь следовало взять у меня разрешение!
— Хорошо, Алевтина Сергеевна, — кротко сказал Вадим. — Учту…
— А что ваш Ковалев? Не раскрыл еще перед вами грешную душу?
— Нет, Алевтина Сергеевна, дежурство на пищеблоке — неподходящее время для исповеди…
Издалека он видел Ларису Васильевну, дирижировавшую концертом, но слушал невнимательно, занятый своими мыслями. Именно матери Ковалева поручила Алевтина Сергеевна выступить от родителей! Опытный она человек, ничего не скажешь, умеет сманеврировать.
Таня сыграла «Экспромт» Чайковского. Вадим вместе со зрителями наградил ее аплодисментами и заметил возле себя Игоря.
— Ты что опять, Игорек? — Вадим дружески положил руку ему на плечо. — Как же пост? Наше с тобой дело сегодня — охрана порядка.
— Я на минутку, Вадим Николаич, — почему-то шепотом сказал Игорь, — Таню послушать. Хорошо она играет, правда?
Вадим кивнул. И тогда Игорь с откровенным восхищением спросил:
— Как же вы решились того дядьку, Вадим Николаич? А если бы он вас тоже ударил? Или пошел бы жаловаться?
— Да разве его так надо было? Его сгноить мало, негодяя! — угрюмо сказал Вадим и, обняв Игоря за плечи, пошел проверять посты.
А на эстраде Зойкины малыши лихо отплясывали «Яблочко».