Окна чуть проступили серыми пятнами, когда Лариса Васильевна проснулась. Она поднесла к глазам часы, удивилась: пятый час. Девчонки уютно и безмятежно посапывали на койках, и она тоже натянула простынку на плечи, смежила веки.
Но что-то безотчетно томило. Некоторое время она недоуменно прислушивалась к себе, пока не накатила вдруг жаркая волна. Сбросив простыню, она прижала ладони к щекам. Вадим! Ох, Вадим, милый человек…
Лариса Васильевна бесшумно надела сарафан, проворно переплела тяжелые косы, двойным венком обвила голову. А губы дрожали в смущенной улыбке, и сердце толчок за толчком разливало по телу горячие токи крови. Скрипнув половицами, она вышла на крыльцо, зябко повела плечами.
Утро было свежее. У ног девушки колыхалась кисея тумана, застилавшего нижние павильоны, и сад, и северный склон. Стояла умиротворенная предзоревая тишина. Казалось, будто вся бескрайняя земля нежится последние минуты перед пробуждением.
Пелеринка была бы кстати, только идти за ней не хотелось. Лариса Васильевна обогнула павильон, степенно миновала сторожку, а на извилистой тропке побежала, руками и грудью раздвигая кустарники. Матовые жемчужинки усыпали глянцевую листву сирени, шершавые листочки таволги и листики-лодочки белотала. Омытые росой ноги и брызги на сарафане приятно холодили, и Лариса Васильевна в который раз восхитилась первозданной прелестью степного утра.
Перед Суслиным бугром зигзаг тропинки вывел ее к небольшому мыску над обрывом. Каким образом очутился здесь большой гладкий валун, Лариса Васильевна не знала. Знакомясь с окрестностями лагеря, она набрела на это местечко и с тех пор радовалась, когда удавалось уединиться здесь.
Обхватив руками колени и склонив на них голову, девушка сидела на валуне. Над просыпающейся степью наливалось алой силой дымчатое небо, и снежно-белые облака загорались золотым подбоем. Истаивало туманное покрывало балки. Прямо под мыском две синицы перепархивали по кустам, пестрые щуры влетали в круглые дыры, испятнавшие отвесную глинистую стенку, ласточки чернобелыми стежками прошивали воздух. Откуда-то прилетела и закачалась на верхушке мшистого осокоря коричневая горлинка.
Над Суслиным бугром переливчато посвистывали суслики. Прошуршала в траве и выползла сбоку валуна большая зеленая ящерица, а тут, на пригреве, замерла, приподнявшись на передние лапки, и опасливо повела треугольной головкой в сторону девушки.
И Лариса Васильевна повела глазами на нее. Как он сказал, Вадим? Ларочка, сказал он, Ларочка… И снова губы ее дрогнули. Целую вечность никто не звал ее так. Когда отец вернулся в офицерской форме с боевыми орденами, он брал ее на руки, трепал волосы, называл Ларочкой, Ларчиком, Ларушкой… Его назначили директором завода, и она безмерно гордилась отцом.
Почему не в каждом доме живет радость? Отец пил все чаще и чаще, в компании и в одиночку, кичился заслугами. Его наказывали, понижали в должности, он винился дома, просил прощения не у жены, а у нее, у дочки. А она не прощала. Она открывала шифоньер, подолгу глядела на парадный офицерский мундир с орденами — вещественное доказательство былого мужества. Измочаленный водкой, отец был уже недостоин своего мундира, и она презирала его безволие, пьяные слезы…
Как она ждала свободы! Мечтая о ядерной физике, она подала документы в Харьковский университет и экзаменовалась превосходно, уверенная в победе. В любом институте ей был бы не страшен конкурс. Двадцать четыре из двадцати пяти возможных баллов… Увы! Слишком модной стала ядерная физика…
На вокзале она оплакивала свою мечту, страшась возвращения домой. Глупая, смешная, наивная девочка! Те слезы омыли прощание с детством. Она купила билет не домой, а в Волгоград. Горком комсомола направил ее старшей пионервожатой, устроил в общежитии. У калитки школы она затрепетала, вспомнив собственные пионерские проделки. И в семнадцать лет сразу повзрослела. Не Лариска, а Лариса Васильевна. Так принято в школе…
Она выпрямилась, зевнула и откровенно рассмеялась над былыми страхами. Ящерица мгновенно вильнула хвостом и нырнула в спасительную толщу прелых листьев терновника. Девушка покосилась ей вслед. Трусиха! Не стоит ничего пугаться, человек все может, если очень захочет.
Лариса Васильевна соскочила с валуна и, разминаясь, потянулась сладко, до боли в лопатках. Страхи позади, и два года работы позади, и три курса физмата, и безденежье. Стипендию трудно растянуть, и все же она возвращала отцовы переводы. Только сама. Работа найдется, если ищешь. Зимой — лаборанткой в институте, летом — в пионерских лагерях, не хуже любого курорта.
Нет, она не обманывала себя. Школа — истинное ее призвание. Она станет дельным учителем физики, ребята любят ее… Зачем же гнездится в душе сожаление о несбывшемся? У всех так бывает или ей наказание за то, что отступилась, не пошла до конца? А кто поручится, что вышел бы из нее ученый, а не бездарный исполнитель чужих идей, чужих замыслов? Не лучше ли заронить любовь к физике в сердца многих?
Девушка сплела пальцы на затылке и в сладостном напряжении мышц медленно двинулась по тропке. Роса уже высохла. Земля и зеленая чаща источали густой горьковатый запах прели, молодой коры. Он дурманил девушке голову, этот запах. Разлапые колючие ветки карагача и терновника упирались ей в грудь, цеплялись за сарафан, беря в плен. Она упрямо пробивала путь, не опуская рук, и думала, думала…
Позади все удивительно ясно, как в знакомой книге, а вот впереди… Вроде бы рукой подать до цели, а как все будет? Она ни слова не сказала Вадиму… В нем многое похоже на отца, прежнего, любимого. Сила, мужество, бесстрашие… Это прекрасно. Мужчина и мужество — однокоренные слова. Шрам на лице некрасив, но не пугал ее. Не четыре тяжелых ранения лишили ее настоящего отца… И он умен, Вадим, с ним интересно… Немного безрассуден, как мальчишка…
Почему не дано ей провидеть? Возможно с ним то страшное, что погубило отца? Девчата в общежитии посмеивались, принимали приглашения, когда друзья выпивали. Она не смеялась, и никто не посмел позвать ее на пьянку. Вопреки толковому словарю, она холодно утверждала, что вино и вина — слова однокоренные. И не было от нее снисхождения тем, кого разбирали на комитете комсомола. А в 25-ю гвардейскую бутылки носили, она видела собственными глазами. Вот об этом тетя Маша не пикнула, расписывая достоинства Вадима… Достоинства хороши, когда человек не теряет своего достоинства.
Ох, Вадим, милый человек, тебе придется подождать. Время еще не сказало своего слова. Она не смеет спешить. Сейчас вообще трудно. Дни бегут в адском напряжении… Завтра торжественное открытие, будут гости. Коля дорисовал праздничную афишу поздно вечером, хоть бы начальница не придралась…
Лагерь еще спал. Стену сторожки подпирали Самсоновна и Матрена Никифоровна, потертая, растрепанная, в вельветовой куртке и грязных брезентовых туфлях. Лариса Васильевна недолюбливала ее за вульгарные манеры. Завхоз платила ей той же монетой. Досадуя на старенький сарафан и босые ноги, Лариса Васильевна сухо поздоровалась.
— Хлеба ноне, милая, выйдут, — выпевала Самсоновна. — Землица потная, и зори студеные, росяные, зорями хлеба дойдут…
Окно начальницы было задернуто занавеской. Девушка пожала плечами. Алевтина Сергеевна слишком поздно ложится. Все привыкли, что подъем — дело старшей вожатой. Лучше всего зайти к ней после завтрака. Лариса Васильевна мысленно прикинула очередность бесчисленных дел, припавших на хлопотливую субботу, и пошла переодеться.
Спустя полчаса старшая вожатая в темно-синей юбке и белой шелковой блузке с алым галстуком уже будила Костю-горниста. На ее красивом нежном лице с редкими веснушками не видно было никаких следов личных переживаний.
День начался хорошо, но очередность быстро нарушилась. Перед линейкой Алевтина Сергеевна пригласила ее и показала телеграмму. Председатель обкома профсоюза Федоркин просил в воскресенье прислать за ним машину к утреннему пароходу. Для приличия Лариса Васильевна спросила, зачем он едет.
— Не знаю, что и подумать, — необычно откровенно сказала Алевтина Сергеевна, бесцельно разглаживая бланк. — По правде говоря, меня почему-то смущает этот внезапный визит. Но, говорят, пути начальства неисповедимы… Очень прошу вас быть начеку со старшими. От них можно ждать всяких выходок. А Терентий Иванович — человек опытный…
Покладистое настроение Алевтины Сергеевны стоило использовать, и Лариса Васильевна не зря сбегала за афишей. Пару пустячков Коля легко поправит. Сворачивая афишу, она заметила на столе письмо со штампом совхоза «Красный консервщик», и у нее мелькнула догадка.
— А что пишут из совхоза, Алевтина Сергеевна?
— Из совхоза? — очнулась начальница и, накрыв письмо телеграммой, настороженно глянула из-под припухших век. — В совхозе известные трудности, им всегда люди нужны… Но это потом…
— А овощей свежих там нельзя купить?
Начальница вышла из-за стола.
— Нас прикрепили к городским базам, будут овощи… Сегодня третий отряд дежурит? Что-то долго нет вестовых. Пошлите, пожалуйста, кого-нибудь за старшей поварихой, пусть до завтрака зайдет ко мне…
Кто-то ведь придумал такое жалкое подобие утренней гимнастики! Руки вверх, руки в стороны… Упражнения никчемные, а делать и старшим, и младшим. Черныш публично обозвал этот комплекс посмешищем и выговорил у физрука привилегию заниматься с первым отрядом по своей системе.
Командовал Черныш мастерски: четко, понятно. Он не показывал, как вожатые, а добросовестно выполнял упражнения до конца. И никому не спускал ни малейшей небрежности: «Бурова, колени не сгибать! Пониже, пониже наклоняйся, не переломишься!», «Денисов, руками не маши, как голубь! Прямая линия, тянись!», «Шнурок, рот захлопни, не лови ворон! Ну, дыхание!»
Сергей с удовольствием подчинялся строгому ритму приседаний, прыжков, наклонов и поворотов. После этого вихря тело обретало легкость, грудь вбирала воздух, как добрый кузнечный мех, и он спешил за Чернышом обливаться до пояса под умывальником родниковой водой.
Однако в изоляторе Сергей обленился и в субботнее утро делал зарядку без увлечения. Черныш неумолимо ускорял темп, его движения были точны и изящны, а острые замечания подстегивали нерадивых. Тане и Павлику доставалось по обыкновению. Удивительно было другое: с чего бы это Черныш начал нахваливать Люду? А может, он именно перед ней и старается? Додумать эту щекотливую мысль Сергей не успел, подхлестнутый едким словечком. Остерегаясь повторения, он заставил себя приседать на совесть, но разозлился на приятеля.
Он вообще был недоволен товарищами. Разве это друзья! Черныш за два дня только раз наведался в изолятор и то на две минуты. Игорь совсем не заглянул. Петька, правда, исправно таскал еду, но говорил мало, больше вздыхал, тоскливо пялился в стенку и с явным облегчением уносил пустые тарелки.
Честно говоря, Сергей не имел права валяться на единственной стационарной койке. Левая нога была здоровехонькой и абсолютно не нуждалась в мазях, перевязках, комфорте. Просто Федосей Куприянович симпатизировал ему. Как истый симулянт, Сергей побаивался изгнания из рая и охал при осмотре ноги чересчур громко. Федосей Куприянович насмешливо принимал стоны за всамделишные.
— Терпи, Ковалев, такая вот процедура. У тебя редкое везенье. Не на каждые десять тысяч населения приходится укус гадюки.
Скучать же Сергею было некогда. Проглотив залпом годовой комплект «Вокруг света», он с наслаждением плыл с Туром Хейердалом на плоту «Кон-Тики» к берегам острова Пасхи. Приятное разнообразие вносили также споры Федосея Куприяновича с Вадимом. Сергей диву давался, когда и каким образом сдружились эти разительно непохожие мужчины. А что они стали друзьями, было видно невооруженным глазом.
В тихий час Вадим захаживал в изолятор с шахматами под мышкой. Сергей заподозрил, что это лишь предлог для встречи. Партия игралась в турнирном молчании, но силы были неравные. Вадим быстро одолевал партнера, и тогда начинались дебаты по международным проблемам. Спорщики перескакивали с Африки на Азию, оттуда в Латинскую Америку и завершали кругосветный обзор европейскими делами. При этом Вадим очень сердился, что в лагере нет ни радио, ни газет.
— Непростительное упущение, — подтверждал Федосей Куприянович. — Совсем отрезаны от мира…
Трудно было понять их пристрастие к газетам. Вот и отец бывал сам не свой, не просмотрев двух-трех газет. В Верхнегорске Сергей любил «Пионерскую правду». А в Волгограде у него оставалось слишком мало времени. Смешно жертвовать книгами ради газет. Книга всю жизнь человека греет, а газету сегодня прочел — завтра забыл. На беду свою он имел неосторожность заметить это вслух.
— Та-ак, — повернулся Вадим к кровати, — из сказанного тобой, болящий Серегиус, следуют три вывода. Первый очевиден: с газетой ты не в ладах, и Черныш вправе окрестить тебя темным человеком. Второй: не дошло до тебя, в какое бурное время мы живем. Политбеседу я с тобой проводить не буду: вырос, способен разобраться. Приедешь домой, возьми в библиотеке атласы — довоенный и теперешний. Положи рядом политические карты мира и вглядись со вниманием. Вещие карты все тебе скажут, все откроют, какая великая эра творится в наши дни на земном шарике. А газета — мое окно в мир. Зачем же мне жить в потемках?
Сложив шахматы, Вадим вынул папиросу и поднялся.
— Третий вывод против тебя, Федя. Зачем потворствуешь этому сибариту? Прижился он у тебя, о товарищах забыл, об обязанностях, — улыбаясь, Вадим грозно повысил голос: — Гони байбака немедля! К отбою, Сергей, явись и доложи о прибытии!.. Засим позвольте откланяться!
Бледнея и краснея, как уличенный в списывании троечник, Федосей Куприянович ушел с Вадимом, а Сергей с пылающими ушами захлопнул книгу и лежал, оглушенный. Не о товарищах он забыл, а о Леньке, вот о ком! И друзья хороши, что Петька, что Игорь, ни один черт не напомнил! Свинство высшей марки. Обнадежили мальчика, а у самих из головы вон… Ладно, не на кого пенять. И без приятелей можно справиться…
Досада продиктовала Сергею самонадеянное решение. Выполняя его в субботнее утро, он после зарядки проворно сунул в карман снятую с подушки наволочку. В столовой опять изображал страдальца без аппетита и мямлил, пока не остался один. С двумя чистыми тарелками наготове он выждал, когда дежурные понесли грязную посуду, и подскочил к питательному окошку. Понадобилась изрядная наглость, чтобы, не показывая лица, подать раздатчице тарелку и сказать развязно, чужим голосом:
— Быстрее кладите! Ковалеву Сережке, в изолятор…
— Поразвели хворых, а в рапортичку не пишут! Упомнишь вас всех! На, бери!..
Остальное было делом техники. Накрыть глубокую тарелку мелкой — раз, расстелить наволочку — два, поставить тарелки — три, связать узелок, как у работниц в совхозе, — четыре, пять. С узелком в руке и хлебом в кармане Сергей благополучно покинул столовую и сложным маршрутом, петляя, как загнанный заяц, добрался до фанерного пикета.
Над игрой в пограничников он всегда подтрунивал и, не таясь, подошел к ровику. Из-за куста внезапно выросли два пацана: один — белобрысый, другой — чернявый, лопоухий.
— Стой! Куда идешь? Пароль…
— А по уху не хочешь? — нахмурился Сергей и перешагнул ровик. Въедливые пацаны не успокоились и забежали вперед.
— Стой, тебе говорят! — безбоязненно сказал белобрысый.
А лопоухий добавил:
— Это Сережка из первого отряда, я знаю. Они все такие задавучие. Думают, большие, так все им можно…
— Не завидуй, лопух! — мрачно посоветовал Сергей. — Вырастешь с меня — и тебе все будет можно, — и снова зашагал.
Но он плохо знал пятиклассников. Они опять преградили дорогу, и тут лопоухий ткнул пальцем в узелок.
— Что несешь? Спер что-то?
Этого Сергей уже не мог снести. Он схватил языкатого пограничника за ворот, приподнял и щелкнул по лбу. Пацан рванулся, воротник рубашонки затрещал. Слезы градом посыпались по щекам лопоухого.
— Будешь тявкать, вдвое схватишь! — посулил Сергей и пошел, не оглядываясь.
Он не смог бы объяснить, почему его так заботила судьба Леньки. Попробовала бы мама посылать его ежедневно с завтраком к брату — ого-го! А к чужому мальчишке, рискуя, идет тайком. В глубине души, не отдавая себе отчет, Сергей гордился, что Ленька нуждается в его попечении, в покровительстве.
К полянке он уже нетерпеливо бежал. Но здесь было тихо и пустынно. Сергей сбежал к тому приметному кусту, где оставил банку перед походом. Записки не было, а банка валялась среди остатков расклеванных птицами макарон и хлеба. С минуту Сергей стоял в растерянности. Обиделся все-таки Ленька, что макароны прокисли! Решил, что подшутили над ним, нарочно принесли! Увидеть бы, объяснить. Но если он не придет, завтрак опять прокиснет…
Ладно, не тащить же назад! Он положил хлеб на гуляш, снова накрыл и тщательно установил тарелки под кустом. Следовало помыть банку в ручье, но он был поглощен своими мыслями и ничего не замечал, пока не перемахнул через ровик.
Возле фанерного пикета стояли торжествующие пограничники и Мария Ивановна, скрестив руки на груди.
— Опять отлучка, пионер Сергей Ковалев? Ты все еще новичок и не знаешь, что это самый тяжкий проступок! Что ты выносил? За что побил мальчиков?
Благоразумнее всего в таких случаях виновато опустить глаза. Недаром сказано: повинную голову меч не сечет. Но разные мечи бывают, а в руках принцессы Румяны был явно карающий меч. И Сергей попробовал оправдаться.
— Что вы, Марь Иванна! Им приснилось!
— И воротник у него во сне оторвался? И банку во сне тебе дали?
— Банку я нашел…
— Не лги, Сергей Ковалев. Из маленькой лжи вырастает большая, из большой — преступление. Куда ходил?
— Да я недалеко, ящерицу хотел для зверинца…
— А продукты в банке тоже для ящерицы?
Сергей похолодел: не вымыл — расхлебывай. Мама ведь учила: не откладывай на завтра… Но самого худшего он не учел. Мария Ивановна вдруг нагнулась, схватила высунувшийся из кармана уголок наволочки и выдернула эту ужасную улику. Она брезгливо, двумя пальцами, держала на весу наволочку и молча ждала объяснений. Сергей пожал плечами: говорить было бесполезно.
— Упорствуешь, Сергей Ковалев? Это ведь не проступок, а воровство!
Она взяла его за руку, но он вырвался. Не маленький, что за руку водить. К кабинету начальницы их сопровождала уже целая процессия. Сергей не сомневался, что наказание придумают какое-нибудь из ряда вон выходящее. Но о Леньке он поклялся не проронить ни слова.
На кордон Семенихин возвращался недовольный. Порубщиков в Виловатой балке он не прихватил, а свежие пни были. Следы брички довели бы его куда надо, но на кордоне некому было задать корму и воды кабанчикам и птице, и он отложил розыск.
Шел он неторопко, но споро, заметно косолапя растоптанные сапоги. Ружье держал в руках и на ходу слегка втягивал голову в широкие вислые плечи, как черепаха в минуту опасности. Глядел он под ноги, больше надеясь на маленькие и толстые желтые уши, оттопыренные фуражкой, чем на глаза. И тень его покорно и бесшумно, как верный пес, бежала по траве то впереди, то сбоку.
Обойдя пограничный ровик, он спустился в балку, перескочил ручеек и проведал сено, ласково оглаживая нагретые солнцем, пахнущие донником и кашкой копны. В вишеннике задержался, приметно улыбаясь. Ягоды зародилось небывало много. Отойдя шагов на пять, не утерпел, оглянулся и пошире улыбнулся алому блеску в густой зелени.
Так, храня довольную улыбку, он миновал родник и вдруг заметил впереди, на открытой полянке, крылатую тень. Щурясь, поднял голову, подумав, что ястреб не к добру кружит над кордоном, где в проволочной загородке куры и две клушки с цыплятами. И с той же молниеносной быстротой, с какой ястреб падает на добычу, Семенихин взвел курок левого ствола, заряженного дробью-нулевкой, вскинул двустволку и нажал собачку.
В застоялой духоте лощины выстрел не загремел гулким эхом, а хлопнул и заглох, словно завяз в вате. Семенихин спустил ружье, не ища жертву в небе. Он не сомневался в себе. Тяжелая птица глухо стукнулась о землю. Не спеша, он потянул за крыло желтобурого с серыми подпалинами матерого ястреба, и так велик был этот хищник, что распахнутое второе крыло чертило широкий пыльный след, затирая горячие капли крови.
За плотным дощатым забором лесного кордона беспокойно похрюкивали подсвинки, тревожно квохтали куры. «Воды просят, — подумал Семенихин, с трудом глотнув пересохшим ртом, и вытер ладонью обметанные губы. — Пекет, будь оно неладно. Запалились все, как есть».
Он взялся за щеколду, и тотчас лязгнуло и завизжало по проволоке кольцо. Рослый, как теленок, могучий, серый без пятнышка волкодав Рекс поставил передние лапы на перекладину забора и натянул цепь, доставая мордой до самой калитки. Рекс не взлаял, даже не взвизгнул, приученный Семенихиным, но не сводил с хозяина преданных зеленых глаз. Убитая птица, кинутая сильной рукой, влетела в конуру, и Рекс, лязгая кольцом, рванулся к добыче.
Семенихин отпер дом лишь для того, чтобы повесить ружье и снять форму. Он не напился, пока не налил воду курам и свиньям. Потом сходил к роднику и пил студеную воду из полного ведра, так что зубы заломило.
Спустя четверть часа он уже растапливал во дворе крохотную печурку с вмазанным ведром без донышка вместо трубы. В сарае было года на два нарубленного сушняку, но он на днях приволок брошенную путейцами старую шпалу и теперь раздувал ноздри, жадно втягивая смолистый дымок горящих сосновых чурок, напоминавший запах ладана.
На одну конфорку он поставил чугунок с водой, на другую — сковороду. Потом вынул из подпола завернутое в тряпицу зажелтевшее сало, искрошил половину на сковородку, бросил туда же мелко нарезанный лук, а в кипящий чугунок засыпал пшено. И скоро его неизменный кулеш был готов. Ухватом перенес чугунок на сколоченный под навесом стол, охотничьим складным ножом крупно порезал хлеб, убрал в подпол остатки сала, вынес оттуда пару соленых огурцов, горшок кислого молока и приступил к обеду.
Семенихин свято веровал, что хороший работник должен сытно есть, и не выгадывал на еде, но не признавал разносолов и сладостей. И когда варил дома, то сам ел вдоволь и Леньку кормил досыта. Однако готовить из-за постоянных отлучек выпадало редко. Потому брал в сумку побольше хлеба и сала и Леньку держал на этой же сухомятке.
Ночуя изредка у Степаниды, он без жадности, но охотно поедал ее стряпню, не горюя при этом, что Леньку на кордоне никто не побалует сладким куском. Степанида гнула свою линию, намекала, что мальчишке при ней повольготнее будет, посытнее. Но Семенихин резко обрывал ее. Это было не бабьего ума дело. Парнишка без баловства еще крепче станет.
После обеда Семенихин выкурил козью ножку, насыпал курам зерна и замесил подсвинкам ржаных отрубей. Но едва он наполнил кормушки, как вдруг выскочил из хлевушка и прислушался. Ему почудился стук топора. Склоненная к земле голова повернулась так, что толстое ухо нацелилось на подозрительный звук. Так и есть, рубят! Не иначе как в балке!
Минуты не прошло, как одетый в куртку и фуражку, с ружьем, он запер дом, набросил щеколду и пошел низом, привычно втягивая голову в плечи и глядя в ноги. Подозрительные звуки доносились все явственнее, но были глуше стука топора по стволу и стелились вроде бы по земле.
Огибая веселую, вызолоченную солнцем березовую рощицу, Семенихин поднял глаза. Вереница мальчишек собирала валежник. Некоторые несли охапками, другие подкладывали длинные ветки высокому молодому человеку со шрамом. Тот наклонялся и рубил сучья напополам прямо на дернине.
«Лагерные! Сызнова костры готовят!» — подумал Семенихин, и в груди шевельнулись обидные огорчения минувших лет. Однако вышел на тропку и, не здороваясь, спросил:
— Хворост кому?
— Для костра пионерского, — выпрямился Вадим, оценивая хмурую фигуру с ружьем.
— А билет на порубку взяли в лесхозе?
Человек с ружьем привлек Черныша, Петьку и других.
— Повторяю: собираем сушняк. Порубка тут ни при чем. И какое вам, собственно, дело?
Семенихин перехватил двустволку в левую руку, а правой не без ехидства огладил обух топора.
— Как же не мое, коли топорик при вас?! У меня ухи еще мохом не заросли, отнюдь. Чую стук по дереву беспременно, прикидываю: самовольные порубщики. Лесник я, Семенихин Максим Захарыч, будем знакомы. Есть билет — я место отведу для порубки, сушняк укажу. Нет билета — топориком тюкать отнюдь не дозволено!
— Не тут вы, товарищ Семенихин, порубщиков ловите, — сказал Вадим, уловив недоброжелательность лесника и что-то неискреннее в его голосе. — Лагерю ваш лес абсолютно не нужен, а сучья для торжественного костра вы нам не запретите. Вот так, товарищ Семенихин. Идите спокойно по своим делам. Только, между прочим, оружие в руках не рекомендуется носить, лучше за спиной…
Какие-то начальственные нотки угадывались Семенихиным в твердой уверенности высокого со шрамом. Насчет билета он спросил для острастки, потому что против лагеря не попрешь. И чтоб не портить отношений — по-всякому, бывает, дело поворачивается, — закинул двустволку за спину, потоптался, сказал примирительно:
— Хворост, конечно, тоже по билету выдается. Но как мы с вами соседи и костерик, можно сказать, для удовольствия детишек, то я не запрещаю, отнюдь. Опять же с костериком, примите во внимание — сушь какая стоит, насчет пожару поимейте в виду.
Он отступил с тропинки, намереваясь на всякий случай глянуть, на прежнем ли месте мостят они свой костер. Нагнувшийся с топором над корявой веткой Вадим сказал:
— Насчет костра учтем совет…
Семенихин уже миновал мальчишек, как вдруг кто-то тихонько дотронулся до рукава.
— А где ваш Ленька, Максим Захарыч?
Семенихин вздрогнул, обернулся и в упор воззрился из-под клочковатых бровей на темно-русого большелобого паренька. Стало быть, этот стервец к племяшу клинья подбивает! Глазки лесника в красных прожилках насквозь просверлили объявившегося совратителя Леньки, но он тут же осклабил прокуренные зубы и сказал вроде добродушно, снисходительно, со смешком:
— Товарища себе заимел, Леньку, хе-хе! Стыдобушка, ай-яй-яй! У человека усы растут, а он в приятели к первокласснику набивается, записки сочиняет… Нехорошо, отнюдь!
У Сергея засветились уши. Вот кто, оказывается, снял с куста записку! Держит Леньку в рванье, впроголодь и еще стыдит! Но излить возмущение Сергей не успел.
— Стало быть, сынок, — сказал Семенихин отечески-строго, — про Леньку больше разговора нету, отнюдь. Ленька у меня сиротка, парнишечка трудящий, ему с вами, с барчуками, в одной борозде не рость. Поимей это в виду…
Поправив ружье за спиной, он втянул голову и запетлял между деревьями, думая уже не о костре, а о том, что надо идти на Луговину за Ленькой и, не мешкая, ладить шалаш в Дубовом логу. В воскресенье, положим, негоже работать, а в понедельник беспременно. Он уже скрылся из виду и не слышал, как Вадим со смехом сказал сгрудившимся ребятам:
— Ну, чем не тургеневский Бирюк! Эх, и много еще разных типов бродит по нашей земле. А в инструкциях, между прочим, все числятся грамотными, умными, понимающими.
В столовой иногда выдавались блаженно-покойные минуты. Малыши и середнячки, отдуваясь, группами и поодиночке вываливались из зала. Обслуживающий персонал только сходился к трапезе. Дежурные по пищеблоку, намаявшись с раздачей, молча поглощали основные порции и честно заработанные добавки. А парни и девчата первого отряда, пользуясь кратким мигом свободы, сбивались за столом тесной стайкой и лениво перебрасывались о том о сем.
В такую минуту Зойка и затеяла разговор о Тургеневе. Ребята натаскались с хворостом и, поужинав, законно отдыхали. Зойка говорила волнуясь и оттого, быть может, не очень связно, но ее не перебивали. Черныш не выносил лирических излияний и сейчас иронически свесил на бок кудлатую голову, однако из уважения к искреннему порыву Зойки реплик не подавал. А Таня возбужденно кивала, поочередно одаряя товарищей мерцающим синим светом, и приговаривала вполголоса, не мешая подруге:
— Да, да, Зойка, ты правильно говоришь. В современной литературе почему-то нет ничего похожего на тургеневских героинь. Только Уля Громова…
Затесавшийся среди старших Костя-горнист был польщен участием в умном литературном споре. Он тоже читал запоем, и ему не терпелось вставить словечко. Но из тургеневских персонажей память несолидно подсовывала лишь Герасима и Муму, и тогда он набрался смелости и выпалил, когда Зойка умолкла:
— А ты читала «И один в поле воин»? Это романчик, я понимаю!
— Заткнись, балда! — щелкнул его по носу Черныш. — Такие романчики читают постранично, а не построчно, уяснил? И вообще помалкивай, пока не вытурили. А тебе, Зойка, я вот что скажу. Охотно снимаю шапку перед нашими классиками, но героев, достойных подражания, они не создали…
— А Инсаров? А Базаров? А Рахметов? — тихо перечислил Игорь, уступая место Вадиму и подвигая стул для Федосея Куприяновича.
— Базаров — хваленый фразер, а Рахметов — это да, но и ему слабо против Смока Беллью! — запальчиво сказал Черныш, выставив на стол сжатые кулаки. — Джек Лондон — это сила!
У Сергея после стычки с пограничниками и встречи с лесником настроение было вдвойне испорченное, а на вечерней линейке ему еще предстояла расплата за самоволку. Все же он залюбовался Зойкой. Она спешила разделить с друзьями радость общения с поразившей ее красотой человеческих отношений, и ее румяное и нежное лицо с коротким прямым носиком и припухлыми по-детски губами показалось Сергею подлинно тургеневским. А категоричность Черныша его заела.
— Ты на горло не нажимай, — осадил он приятеля. — Скажи сначала, что, по-твоему, достойно подражания.
— Верно, Ковалев, это интересно, я бы даже сказал, принципиально, — поддержал Федосей Куприянович.
Черныш мгновенно оборотился к новому оппоненту.
— Отвечаю: мужество, смелость, воля, предприимчивость, способность перебороть себя, сделать через «не могу»…
— Сам себе противоречишь, голова садовая! — пробасил Коля Бледный, отодвинув своей ручищей кулаки Черныша. — Чем же тебе тогда не угодил Базаров?
Вмешательство толстяка удивило всех. Обычно Синьор Помидор флегматично прислушивался, непременно жуя что-нибудь. А тут внезапно раскраснелся и очень тонко и убедительно доказывал, что Черныш ничего не понял в «Отцах и детях», если осмелился назвать Базарова фразером. Сергей еле дождался паузы.
— Погоди, Синьор Помидор, по-моему, все эти хорошие качества нормальный умный человек способен выработать в себе. Но если кроме них в человеке есть какая-то поэтичность, любовь к людям — не ко всему человечеству, а к живым обычным людям, если есть в нем мягкость, деликатность и талант — именно талант, а не умение — чистой возвышенной любви, вот тогда, по-моему, рождается идеальный герой, крылатый, достойный подражания. И я Базарова не поставлю в один ряд с Оводом, с Артуром Грэем, с Павкой Корчагиным. Ты вспомни, как Базаров помыкает Ситниковым! Пусть ниже его человек по уму, по способностям, но он же в восторге от Базарова, от его речей, он бескорыстно верит ему, — и презирать, пренебрегать им, по-моему, подло! Рахметов этого себе не позволял…
— Неплохо сказано, Ковалев, — одобрил Федосей Куприянович. — Базарова есть за что уважать, но не восхищаться, хотя он и мой коллега, правда, столетней давности.
Зойка смотрела на Сергея с неподдельным уважением. Она еще на теплоходе почувствовала в нем что-то особое, своеобразное и как-то сразу потянулась к нему. И ей было приятно, что он серьезно слушал ее и так же серьезно высказался. Она читала «Что делать?», и ей понравилась Вера Павловна, но ее уход от Лопухова к Кирсанову огорчил Зойку, оставил какой-то саднящий след. А о Рахметове она не составила определенного мнения. Она смутно почувствовала, что Рахметов — это нечто исключительное, и это чем-то подавляло ее.
Люда зевнула, прикрыв рот ладошкой. Поговорили, поспорили, в общем, интересно, но сколько можно? После ужина она любила разминку. Но идти одной не хотелось, и она сказала с легким вызовом, надеясь увлечь товарищей:
— Не пойму, из-за чего вы спорите? Классика давно устарела, вышла из моды, по доброй воле ее никто не читает, а в школе нас пичкают классикой так, для общего развития. Я считаю, что теперь вообще можно поменьше читать. Все эти романы я в кино видела, — она оживилась и воскликнула:
— Вот хороша была Алла Ларионова в роли Одинцовой! Только зря Базарова дали Авдюшко, такому уродине!.. И времени у меня уходит меньше. Включу телевизор и на полтора часа посмотрю. А книгу за полтора часа не прочтешь, — она привстала. — Пошли, что ли? Разомнемся!
Зойка отчужденно отодвинулась от подруги. Заспешила на свою спортплощадку! Испортила душевный разговор… Сергей тоже недоуменно покосился на Люду, не поверив, что она сказала это серьезно. А Таня со свойственной ей непосредственностью вспылила:
— Ой, Людка, ты — примитив!
Черныш почувствовал приближение ссоры.
— Ну, братцы, влезли в дебри — и сразу взъерошились! — насмешливо сказал он. — Излишний крен в сторону философии вреден. Книги, братцы, хороши на третье, на сладкое, как этот компот, — он поднял со стола пустой стакан, с сожалением глянул через него на свет. — Тебя, Синьор Помидор, балуют, по три стакана дают, а нам по одному…
Он поставил стакан и всем корпусом повернулся к вожатому:
— Верно я говорю, Вадим?
В детдоме Вадим тоже взахлеб читал Джека Лондона, и люди подвига навсегда остались его кумиром. Теперь, перечитывая страницы классической литературы, он наслаждался новым, зрелым, чувственным восприятием героев этих книг. Все это было закономерно, но ведь юные не поверят ему. Они будут обидчиво, до хрипоты доказывать, что уже не маленькие, что им абсолютно все понятно.
Потому он молчал и слушал, и ему было тепло и хорошо. И только нигилистическая нотка в словах Ворониной насторожила его. Такой потребительский подход к искусству он встречал и среди студентов.
Но Черныш прямо требовал ответа. И отмолчаться было нельзя, это могло обидеть их. Вадим достал папиросу и, разминая, сказал:
— Удивительная вещь — искусство. Пока оно во всех своих видах окружает нас, согревает, питает, учит, веселит, мы можем ниспровергать его, можем позволить себе роскошь делать вид, что не замечаем, не нуждаемся в нем… Но исчезни оно вдруг, мы бы мгновенно задохнулась, как без воздуха…
Порывистый вздох Тани прервал Вадима. Девушка оперлась подбородком о руки, лежавшие на столе, и зачарованно смотрела на него потемневшими глазами. И Зойка не спускала с него влажного взгляда. Люда глядела в окно, но сидела не шелохнувшись. Парни тоже замерли.
Вадим внезапно смутился и даже покраснел. Смешные люди! Каких откровений они ждут? Он не знает ничего нового, кроме общеизвестных вещей. Неприятно, нечестно быть среди доверчивых юнцов непогрешимым оракулом, изрекать прописные истины для принятия на веру…
— Гении эпохи Возрождения ценили возможности каждого вида искусства, — сказал, наконец, Вадим, когда пауза сделалась тягостной. — Когда Леонардо да Винчи думал о душе человека, о его разуме, он брал в руки перо и писал книги. Когда его волновала красота человека, он брал кисть художника или резец скульптора и создавал картины или ваял из благородного мрамора такое неблагородное человеческое тело. А когда Леонардо думал о чувствах, томящих душу, он брал лютню и играл и пел… Он был, конечно, одним из величайших гениев, а мы простые люди, но чувства свойственны и нам, и пойдемте-ка посумерничаем в Зеленом Театре, а Таня, может быть, сыграет нам что-то на современной лютне…
Ребята откликнулись облегченным смехом, он тоже засмеялся, хотя в его шутливой просьбе была и подспудная причина. Он надеялся, что музыка привлечет в Зеленый Театр Ларису Васильевну. И поторопился встать.
Это оказалось кстати. В столовую пришли ужинать Алевтина Сергеевна с завхозом. Начальница строго оглядела зал и группу старших ребят, выходящих с вожатым и врачом.
— У вас что сейчас по плану, Вадим Николаич?
— Подготовка к концерту, — не моргнув глазом, сказал Вадим.
Начальница легким наклоном головы отпустила их. Черныш, Люда, Шнурок и Павлик ушли на Площадку Чемпионов, а остальные долго сидели около пианино. Таня играла свой любимый «Апрель» Чайковского и «Арабески» Шумана. И музыка сливалась с очарованием сиреневых сумерек и с запахом цветущего вокруг клевера, и в долгие паузы — с тихим журчаньем ручейка за театром, на дне балки…
Линейка началась рапортами. Октябрята выходили к Ларисе Васильевне очень важно и старательно выговаривали каждое слово. Это было ужасно нудно. Скучая, Зойка подсчитала, что три четверти ребят составляет мелюзга — от первого до пятого класса. Ей даже обидно стало. Люда засмеялась.
— В первую смену всегда так. Во вторую и третью старших будет много…
Потом докладывал дежурный третий отряд. У конопатой звеньевой зеленого патруля по фамилии Нехорошкина не хватило проворства на ловкачей-охотников за кислющими яблочками. Чтобы ее не поругали за бездействие, Нехорошкина, жертвуя собой, залезла на дерево, наелась зелени до тошноты и записала себя в нарушители. Линейка хором потешалась, когда Федосей Куприянович, не откладывая, повел Нехорошкину в медпункт. Порция касторки была ей обеспечена.
Лопоухий звеньевой пограничников заранее написал на бумажке фамилии нарушителей. И когда он бойко зачитал свой черный список, провинившиеся выступили на два шага вперед. Зойка встревоженно поглядела на высоко поднятую голову и не по-мальчишески широкие плечи Сергея. Предчувствие беды вдруг охватило ее.
Лариса Васильевна похвалила пограничников за отличное несение службы и персонально отчитывала мелких нарушителей. Сергей оставался напоследок. Старшая вожатая сказала, что Ковалев совершил два тяжких проступка: уходил из лагеря и побил пограничников. За недостойное поведение ему объявляется строгий выговор с последним предупреждением.
Зойка выслушала с замиранием сердца, ожидая, что Сергею, как всем, разрешат встать в строй. Но к старшей вожатой подошла Мария Ивановна и зашептала что-то на ухо. Лариса Васильевна пожала плечами и в свою очередь что-то шепнула воспитательнице. Зойка почуяла подвох в этом препирательстве. Лариса Васильевна неохотно отступила в сторону.
— Пионер Сергей Ковалев не только порвал одному из пограничников рубашку… — голос Марии Ивановны напрягся и зазвенел металлом. — Самое гадкое, что Сергей Ковалев уличен в воровстве…
Зойка охнула и подалась вперед, но все равно не увидела, как помертвел Сергей. Ни кровинки не осталось в его лице.
— Неправда! — пронзительно крикнул он и вдруг сорвался с места; перекладина линеечной буквы «П» сломалась, и он помчался к Площадке Чемпионов.
Оттолкнув Зойку, Петька рванулся за ним, крикнув на бегу: «Серега! Сережка!» Линейка превратилась в базар, возбужденное гуденье перерастало в шквал голосов. Внезапно Таня вырвалась из строя и в упор закричала воспитательнице срывающимся плачущим голосом:
— Вы нехороший, вы жестокий человек! Мы не хотим вас!
— Ве-ерна-а-а! Долой Румяну! — оглушительно заорал Черныш и с двумя пальцами во рту засвистел пронзительно, по-разбойничьи. И даже Игорь, всегда уравновешенный, закричал: «Долой!»
Зычный командирский баритон Вадима перекрыл бурю.
— Черныш! Бурова, назад! Первый отряд, отставить разговоры! Смиррр-на! Кру-гом! На месте ша-а-гом аршш! Ать, два, ать, два… Отряд, стой! Кру-у-гом!
Покоряясь властным командам, Зойка в железном строю поворачивалась, маршировала на месте, как в физкультурном зале, а мысли ее смятенно метались. Она чувствовала, как горит лицо, и глядела в землю, пока не поразилась внезапной тишине. Рядом со старшей вожатой стояла начальница.
— Что за шум на линейке? Лариса Васильевна, дайте указания на завтра и отпустите отряды. Всех воспитателей и вожатых прошу немедленно ко мне!
Дрожа от нетерпения, Зойка ждала команды «Разойдись!». Она не раздумывала, где будет искать Сергея и как он отнесется к этому. Ей необходимо было увидеть и как-то успокоить его. Но Вера Игнатьевна, спеша на педсовет с вожатой, попросила Зойку уложить отряд. И так велико было в Зойке чувство долга, повелевавшее помогать другим, забывая о себе, что она даже не заикнулась, как ей плохо. Она кивнула в знак согласия и повела малышей вниз, к трем теремкам седьмого отряда.
Она ввела два звена в павильоны, зажгла свет, помогала разбирать койки, раздеваться, мыть ноги, но делала все механически. А третье звено ожидало послушно и тихо, потому что Гришка, тот самый, на которого Зойка часто сердилась, собрал ребят в кружок и нараспев рассказывал про Машеньку и трех медведей.
Потом он установил в своем теремке очередь за тазиком, и, если кто-кто канючил: «У-у, не буду коленки мыть!», Гришка за спиной девушки выразительно показывал кулак.
— Зоя, Зоенька, иди ко мне, — позвала вожатую капризная болезненная Ксюша. — Расскажи сказочку…
— Не надо, Зоя, ты иди, — сказал Гришка, усаживаясь на кровать девочки. — Я сам… Хочешь, Ксюша, расскажу про подснежник и фиалку…
Зойка грустно улыбнулась, погладила черную, как смоль, Гришкину голову и, нагнувшись, поцеловала теплую худенькую шею. Мальчик молча поймал и погладил ее руку. Зойка щелкнула выключателем, вышла на крыльцо и замерла, ослепленная поздним безлунным вечером. Она гадала, вернулся ли Сергей в отряд и где его искать, если не вернулся, и можно ли ей уйти, пока не кончился педсовет.
Вдруг она в страхе отдернула руку и отшатнулась. Ей показалось, что кто-то черный, большой хочет схватить ее.
— Зоя! Зойка! — прошелестело, как шорох листвы. — Заинька!
Что-то сладко и больно растаяло в груди девушки от этого никем никогда еще не сказанного ей «Заинька!» Она спрыгнула с крыльца, схватила Сергея за руки и приблизила к его лицу свои распахнутые во мраке глаза.
— Тише, они еще не уснули, они такие чуткие! — не забывая и в эту минуту подопечных малышей, она увлекала Сергея к скамеечке сбоку теремка. — Садись… Ой, как же хорошо, что ты пришел! А я не знала, где искать тебя…
Что привело его сюда, Сергей и сам не понимал. Одно знал: никого на свете не хотел сейчас видеть, кроме Зойки. Он прятался за теремком, а когда зажегся там свет, приник ухом к щелке под окном, слушая ее мягкий певучий голос, и мысленно по-царски вознаградил Гришку. И окликнул девушку так, как даже в мыслях еще не называл.
На лавочке он не выпускал ее рук, не в силах совладать с ознобом, который начал бить его еще там, на линейке, и от которого зубы стучали мелко-мелко. Наконец, заикаясь, спросил:
— Т-ты м-мне в-веришь, З-зойка?
Чуть склонившись к нему, девушка молча потерлась щекой о его плечо. И тогда Сергей вдруг заговорил быстро, страстно, захлебываясь. Он рассказал ей все-все: как лесник бил Леньку за сено, как встретили мальчика со стадом, как носили ему еду, и про нож, и капканы, и про записку.
Зойка ловила его задыхающийся шепот, и глаза ее лучились. Нет, она не ошиблась в Сергее. Ее отзывчивое сердце дрогнуло от жалости к худенькому, оборванному, замурзанному мальчику. Почему-то всплыло в памяти, как привезли уже остывшего, разбившегося при аварии отца — монтажника-верхолаза, и как, рыдая, билась головой об стол мама, и непрошеные слезы вдруг обожгли глаза. Она пересилила себя, расспрашивая о Леньке.
Сергей знал очень мало. Не догадался сразу выпытать у мальчишки, а теперь увидеть негде. Зойка считала, что отыскать Леньку надо обязательно. Потом можно и в школу сходить или написать. В школах всегда помогают, кто нуждается.
— Скажешь тоже! — буркнул Сергей. — Когда это я буду искать, если завтра же домой уеду!
— Как домой? — испугалась Зойка и крепко сжала руку Сергея, словно удерживая. — Зачем домой?
— А ты думаешь, я тут останусь, оплеванный! Он мне нужен, лагерь, как собаке пятая нога. Мама все подсубботила!
— А как же Ленька? — поникнув, шепнула Зойка. — И я…
Она вдруг скользнула со скамейки и растаяла. Сергей не сразу понял, что она обиделась, а потом было поздно. От лестницы к теремкам цокали каблучки и щелкали туфли без задников. Сергей переждал и побежал, больно стукнувшись об дерево.
Зойка словно сгинула. Он поднялся по лестнице на Бульвар Большого Аппетита. Ниже Бульвара ни огонька. Над крыльцом столовой покачивался ночной фонарь. Корпус «А» высился темной громадой. Только под окном синего дома желтым конусом светилась трава.
К палате Сергей крался на цыпочках. На угловой скамейке Самсоновна кого-то просвещала:
— Арбузы, милая, ноне осыпные будут. Это уж завсегда. От дождя в маю первенькая завязь выспевает, а так и вторая, и третья забуреют…
По краю обрыва Сергей обогнул опасное место и успокоился, что дверь отворена. В этот момент из кабинета начальницы в широкую полосу света вышли Ольга Петровна, Лариса Васильевна и Вадим. Сергей нырнул в палату, стянул рубаху, сбросил брюки и лег, свесив немытые ноги.
Ольга Петровна договорила со старшей вожатой, пожелала спокойной ночи и пошла к себе, в корпус «Б». Тогда Вадим вплотную подошел к Ларисе Васильевне и сказал, клокоча гневом:
— Как же ты допустила? Пошла на поводу у этой…
— Подожди, Дима, что ж ты сердишься? — робко возразила Лариса Васильевна. — Я не хотела, но начальница велела. Мария Ивановна потребовала от ее имени.
— Но ты старшая вожатая, ты — заместитель начальницы по учебно-воспитательной работе. У тебя власть, а ты покорно отступила перед дурой, пустила ее на линейку!
— Дима, она ведь учительница и со стажем, а я студентка!
— Чурбак с глазами, вот она кто! Никого она, кроме себя, не любит, иначе не оскорбила бы парня…
— Если бы я не позволила, она бы пожаловалась…
— И ты испугалась? — гневно перебил Вадим. — Их обеих испугалась? Ответственности за то, в чем убеждена, испугалась? А я готов был поклясться, что в тебе ни капли трусости…
Он круто повернулся и в два прыжка очутился на крыльце.
— Сергей! — громко сказал он в палате.
Сергей вздрогнул и помедлил, и сейчас же в темноте раздался голос Петьки:
— Здесь он, на койке…
— Значит, явился, не запылился! — грубо сказал Вадим и загремел тазиком, ополаскивая ноги.
Сергей тоже встал к тазику и неожиданно для самого себя дерзко сказал:
— Допрашивайте!
— На черта ты мне сдался! — внятно и жестко сказал Вадим. — Я думал, ты — человек, боец, а ты — тля, мелкий трус! Делал что-то втихомолку, нам не доверял. И прижали тебя — сбежал, в нас не поверив… А ну не стой над душой! Я тебя знать не знаю!..
Конечно, это было неслыханным счастьем, что в чернильной тьме никто не хихикнул. Быть может, все уже спали, кроме Петьки. У Сергея полыхала даже кожа на голове. Тихо, как мышь, он лег, накрылся простыней и словно провалился в огненную яму, из которой не было выхода, не было спасения…
А за стеной, в девичьей половине корпуса «А», Зойка лежала, устремив сухие глаза в невидимое окно, и было ей почему-то так же горько и одиноко, как в ту ночь, когда в их квартире впервые остался отчим…