Шнурок облизал ложку, причмокнул, заглянул на всякий случай в опустевшее закопченное ведро, сказал с превеликим сожалением:
— Всем борщам был борщ! Ни в жисть такого не ел! И чеснок вроде дикий, а не хуже базарного…
— Да, вкуснота! — подтвердил Павлик, протирая запотевшие очки, и тоже вздохнул с сожалением: — Хороша кашка, да мала чашка! Зря Синьор Помидор побоялся с нами пойти. Борщик ему бы понравился!
— Ох и темный ты человек, Павлик! Даром очки носишь! — сокрушенно склонил кудлатую голову Черныш и побарабанил ложкой по перевернутому котелку. — Соскучился по Синьору Помидору! А какую алилуйю запел бы утром наш Синьор? Он бы не дал нам выкинуть кашу или сам бы съел соленое сырье! И будьте любезны, через час — заворот кишок, готовьте носилки, тащите бегемота из болота… Кому охота?
Поглядывая исподлобья прищуренными желтыми глазами, Черныш пережидал, пока утихнет смех. Стонущий на носилках Синьор Помидор представился всем так живо, что даже Таня не обиделась на камушек в ее огород и вместе с Павликом хохотала до слез.
— Рассмотрим другой вариант, — продолжал Черныш. — При сегодняшней температуре воздуха желудок Синьора, допустим, доварил бы пшено. Но у него растопился бы целый пуд жира. Лично я после странствий чуть не откусил нос у скифской тетки, а Синьор наверняка слопал бы оба чудных скелетика вместе с их загробной пищей. Плакали бы все труды мучеников археологии… Но костями сыт не будешь, и что тогда нам досталось бы от потрясающего зеленого борща? Один запах, братцы, всего лишь запах…
Насмеявшись от души, Вадим с удовольствием закурил. Он вспомнил, как охарактеризовала Черныша воспитательница, и назвал ее про себя тупицей. Парень выносливый, стойкий, не унывает, плюс редкий дар на полном серьезе преподносить самые фантастические вещи. На заставе он был бы любимцем старшины Дробыша…
— А так этот борщик останется светлым пятном в моих воспоминаниях. Крикнем, братцы, «ура» золотым Зойкиным рукам! На любом конкурсе она затмит всех прочих девиц с титулами и без! — Черныш зыркнул в сторону Люды: это тебе, Ворона, за «партнершу».
Зойка просияла и приоткрыла крышку чайника, где доваривался компот из лесной фруктово-ягодной смеси. Дразнящий аромат вырвался на волю и защекотал ноздри. Шнурок с готовностью протянул кружку, но Зойка оттолкнула ее: нечего лезть, пока не позвали, компоту допреть надо. Обгорелым сучком она поворошила груду углей на кострище, готовясь выдать товарищам сюрприз.
Петька ревниво следил за ее действиями. И чтоб не очень-то задавалась, сказал свысока:
— На пустое брюхо да у костра какое хочешь варево вкусным покажется.
Сергей был подсобником у Зойки, и она порядком помучила его, заставив поддерживать огонь пожарче, чистить картошку, вскрывать банки с тушенкой, мыть щавель, лебеду, крупу. А сама только резала все да крошила, да запускала в кипящее ведро, да колдовала с солью, перцем, лаврушкой. Так что в похвалах зеленому борщу была и его доля. Но объективности и скромности ради он склонен был согласиться с Петькой и сказал, что действительно на свежем воздухе и с голодухи трудно определить искусство кулинара.
Зойку разозлили эти капли дегтя, и она оделила обоих дружков отнюдь не ласковым взглядом. Она была скромным человеком, но скромность хороша в меру, а когда тебя явно ущемляют, то и отповедь нужно дать.
— А на второе у меня картошечка с мясом! — многозначительно сказала она, сбросив угли с дымящихся припаленных картофелин. — Навались, кому по вкусу, а привередники пусть сами себе готовят!
Вадим не взял кастрюли для второго, чтоб не перегрузить ребят. И, услышав о печеной картошке, встал и официально, командирским баритоном, объявил Зойке благодарность за находчивость. После этого Петька не решился подставить стряпухе свой котелок. Но Зойка была выше мелкой мести и щедрыми порциями убедила критиканов, что дружба с поваром — дело взаимовыгодное.
Компот слегка горчил от зеленых яблочек, но его благоухание искупало все, и он был выпит в сытой тишине до последней капли, достойно завершив обед…
Таня все время жалась к Зойке. Ой как ей хотелось быть такой же милой и лукавой, доброй и смелой, а главное — всегда и со всеми оставаться самой собой, простой, сердечной, дружелюбной! Вадим с парнями уже отдыхал, Люда тоже прилегла, Петька помогал Сергею драить посуду у родника, а Таня ни на шаг не отставала от подруги и преданно шептала, греясь теплой Зойкиной улыбкой:
— Ты знаешь, Зойка, мама мне предлагала на выбор: Ялту, Гурзуф, Скадовск, Хосту. Мы с ней были и в Крыму, и на Кавказе. В Анапе пляж золотисто-золотой. Идешь в теплой воде, оглянешься, берег далеко уплыл, а нырнуть еще нельзя, дно так и светится зеленым… А в Сочи на пляже галька, крупные голыши. Черное море нарядное, красочное, важное, и всюду горы, кипарисы, пальмы. А Азовское — серенькое, прямо домашнее, какое-то родное, и вода чуть-чуть подсиненная. В Бердянске песчаные языки в море высунулись, будто лакают воду…
Затягивая рюкзак, Зойка промолвила тихо, мечтательно:
— Ты уже все моря попробовала, а я только в кино и видела эту синюю воду… Вот начну работать, каждый отпуск буду на море…
— Ой, Зойка, плавать там дивно. Вода плотная, упругая! А вечером в темноте прибой шумит, и в воздухе брызги соленые!
— Счастливая ты! — вздохнула Зойка. — Ну и поехала бы!
Таня решительно помотала головой и погладила Зойкину руку.
— Я так рада, что с тобой подружилась! А туда не хочу. Противно! Курортницы такие бесстыдницы, Зойка! На пляже глаза не знаешь, куда деть… Люди толпами ходят, а они… Мама тоже начала по-модному одеваться и меня уговаривала. А я сказала: хочешь, чтоб я с тобой ходила, покупай нормальные купальники…
Сергей, заскрипев сварливой ручкой, не без опаски вручил Зойке начищенное ведро, а Петька подал чайник.
— Проверяй посуду, товарищ повар, и отпусти душу на покаяние, — сказал Сергей. — Я уже с ног валюсь…
— Молодцы, мальчики, отлично помыли! — не поскупилась Зойка. — Давайте, правда, все отдохнем…
Изнуренный солнцепеком, Сергей забился поглубже под раскидистые кусты боярышника и терновника и поворочался. Тело и земля почему-то плохо прилаживались. Мостясь поудобнее, он нечаянно оперся ладонью на что-то мягкое, живое, но холодное и гадливо отдернул руку, услышав вдоль себя шуршанье палой листвы. Вдруг острый укол пронзил левую ногу. Похолодев, Сергей дико вскрикнул и, обдирая лицо и руки, рванулся на полянку.
— Змея!.. Змея укусила! — заорал он.
Люда пронзительно взвизгнула, а Зойка отважно подбежала к Сергею, но испугалась его помертвевших глаз. Никто не заметил, откуда у Игоря в руках очутились увесистый камень и сухая ветка. Рыжая ковбойка мелькнула в кустах; видно было, как Игорь замахнулся и с силой швырнул камень, потом несколько раз яростно топнул каблуком и веткой выкинул на свет серую, длиннее метра, извивающуюся змею с размозженной головкой.
— Гадюка! — ахнул Вадим и сорвал с Зойки белую косынку.
Одним движением он свалил Сергея, задрал обе штанины и скрученной жгутом косынкой изо всех сил перетянул ногу чуть повыше капли крови над щиколоткой. Сергей еле задушил в себе стон. Вадим как подкошенный упал рядом и прильнул губами к ранке.
Все беспомощно смотрели, как Вадим высасывает кровь. Только Игорь зачем-то метнулся к костру. Но когда Вадим последний раз сплюнул кровавую слюну, Игорь оттолкнул Павлика, присел на корточки и, прижав коленом ногу Сергея, внезапно приложил к ранке какой-то раскаленный докрасна плоский ключ. Сергей взвыл и задергался.
Обожженная кожа вздулась волдырем.
— Теперь обойдется! — сказал Игорь, вставая и отряхивая штаны. — Нога немного распухнет, поболит и перестанет…
Вадим выполоскал рот, вернул Зойке косынку, перебинтовал ожог индивидуальным пакетом, поднял Сергея на ноги.
— С боевым крещением, Сережа! — ободряюще сказал он и, повернувшись, крепко, по-мужски, стиснул руку Игоря. — Смело действуешь!..
Сергей, не поднимая глаз, вымученно усмехнулся. К чертям бы собачьим такое крещение! Тоже герой: орал при всех, как резаный! И смех и грех. И больно, и, как ни верти, страшно. Охота была помирать из-за паршивой гадюки… Он шагнул к змее и с запоздалой свирепостью пнул полуботинком вздрагивающее в последних конвульсиях черное глянцевитое кольцо.
— Так ее, Серега, задай ей перцу! — воскликнул Черныш и поддел змею рогатой веткой. — А еще лучше, братцы, срочно изжарить ее и съесть на манер тех древних, катакомбных… Игорю — сердце убитого врага, Вадиму — печенку, Сергею, пролившему кровь, самый лакомый кусочек. Людмиле, чтоб не визжала, хвостик, а повариха и так себя не обидит…
И от этой нелепейшей выдумки всеобщее оцепененье вдруг прорвалось всеобщим же оглушительным, но благодатно облегчающим хохотом. А Черныш все подбавлял масла в огонь, допрашивая Сергея, каким местом он уселся на змею, и сочиняя, с каким аппетитом уписывал змеиный гуляш в Москве в китайском ресторане. Не выпуская из рук ветку с гадюкой, он постепенно приближался к Люде. Девушка, опасливо отступая, смотрела на змею с неописуемым отвращением и обеими руками как будто отталкивала насмешника, умоляя пощадить.
— Не-ет, ты все-таки скажи, Ворона, почему визжала? — требовал он, преследуя девушку.
Люда вдруг вспыхнула маковым цветом, опустила руки и пошла к костру, холодно бросив через плечо:
— С детства боюсь лягушек и прочих пресмыкающихся и вообще презираю ядовитых гадов!
И Черныш сразу как-то сник и далеко зашвырнул гадюку, а потом молча растянулся возле своего рюкзака. Но оживление, внесенное им, не потухло. Петька доказывал, что съедобно все, что бегает, летает, прыгает, ползает и плавает. Шнурок в ответ обещал наловить ему на ужин комаров. Сергей прохаживался около них, прихрамывая, угнетаемый не столько болью, сколько возникшим неожиданно страхом: а вдруг Вадим не весь яд высосал! Немного утешало, правда, что товарищи не считают его трусом, а, напротив, сочувствуют. Зойка усиленно разглаживала измятую косынку на коленях.
А Игорь писал первое донесение: «Поход проходит по плану. На кургане встретили школьников-археологов, познакомились с раскопками погребений катакомбной культуры. На обеденном привале Ковалева укусила гадюка. Приняты меры. Все благополучно. Дальнейший курс — зюйд-вест. Командир третьего этапа Игорь Денисов».
— Перепиши, чудак-человек! — засмеялся Вадим. — Начальству о неудачах не докладывают! Рапортуют только об успехах. У Сергея все заживет, а там из-за змеи панический переполох будет…
Исправленный рапорт был всунут в патрончик и прикреплен к лапке белогрудого Сокола.
— Неужели он найдет Вишневую балку? — недоверчиво спросил Павлик.
— Для почтового голубя нет слова «найти», он не ошибается, — сдержанно сказал Игорь. — Я надеюсь, но, конечно, ручаться не могу. На то и эксперимент.
Он любовно подкинул голубка. Сокол взмыл, кругами набирая высоту, и промчался стрелой на юг. Игорь не спускал глаз с темного пятнышка, пока не затерялось оно над горизонтом.
— Кажется, порядок. Ну а в лагере его встретят. Я поручил своему пацану ждать голубей сегодня и завтра…
Об отдыхе все точно забыли. Вадим понимал, что возбуждение, схлынув, сменится еще большей усталостью, но ложиться здесь больше не велел. Игорь тоже советовал уйти отсюда, потому что змеи могли быть еще. Отряд быстро выбрался из буерака на взлобок. И тут первый раз за день в лицо ребятам дохнул ветерок.
Люда шла позади Зойки и Тани, а потом втиснулась между ними и сказала очень тихо, доверительно:
— Нехороший это случай с гадюкой, девочки. Вадиму за это кре-епе-нько нагорит!
— Ты с ума сошла, Людка! — вспылила Таня. — Он-то тут при чем?
— Что за манера всех в сумасшедшие зачислять! — надменно отстранилась Люда. — Раз я говорю, значит, знаю…
Невдалеке виднелась наполовину раздерганная скирда. Прошлогодняя солома, сопрев, почернела сверху, но в середке была получше и сгодилась на подстилку. И вскоре с теневого бока скирды просторно, в живописных позах спали все парни и девчата. А Вадим курил поодаль, карауля, и размышлял о своих девятерых живых и постоянных загадках.
Первая капля свернула пыль на дороге темным комочком. Вторая и третья свинцовым литьем упали на подставленную ладонь. Наверно, они долго копились в небесах. Вадим придержал Сергея за плечо.
— С левого фланга дождь заходит, товарищ командир!
Там, между небом и землей, опустился парчовый в складках занавес. Нечасто увидишь радужную стену ливня, гуляющего привольно широким фронтом по степи, и Сергей сбился с ноги. Но мысль об опасности подстегнула. Если накроет их этой парчой, дополнительного купанья не потребуется. И в воздухе пахло именно этим. Низовой ветер по-лакейски угодливо сметал пыль и сор с пути дождя, а его брат в поднебесье гнал чугунную с седыми космами тучу со скоростью курьерского поезда.
Отряд полого поднимался по грейдеру на холм. По правую руку — взъерошенный грач упрямо и одиноко разгуливал по черному пару, а через дорогу шумело, лоснясь, неоглядное зеленое поле. Сергей на ходу сорвал стебелек, но постеснялся спросить Игоря, рожь это или пшеница. Да и не до того было. Ожог на месте укуса мерзко ныл и дергал, воскрешая остатки страха. Тугая повязка вынуждала иногда хромать.
Вадим еще у скирды хотел заменить командира этого этапа, но Сергей решительно воспротивился. Роль жертвы его нисколько не прельщала, и он, уже не робея, принял планшет и компас. Пока ребята потягивались со сна, он изучал карту. Утром маршрут интересовал его целиком, а теперь волновал лишь участок под цифрой 4. На плане это выглядело геометрически просто. Излучину грейдера тетивой стягивала прямая. Точку ее пересечения с голубой жилкой Лавлинки украшала буква «Н».
— Ну, разобрался, Сережа? — заботливо подсел рядом Вадим.
— Что это за «Н»?
— Ночлег. Э, да тебе и думать нечего…
— Да-а, нечего! — с ноткой обиды протянул Сергей. — Маршрут прямой, грейдер кривой. Как идти?
— Это дело твое. Ноги отряда в руках командира. Белая бумага — это терра инкогнита, то есть неисследованная земля, и я не отвечаю за вероятные там буераки или пахоту… В общем, поторапливайся. Побаловал я вас, дал соснуть лишнего, а время — шестой час… И погода портится, вон как потемнело…
Без циркуля и линейки рассчитать расстояние до речки было трудно. Впрочем, рисуя карту, Вадим вряд ли строго соблюдал масштаб. Поколебавшись, Сергей выбрал грейдер. Длиннее, но надежнее. Он объявил, что переход на сегодня последний и что ночевка на реке, и поднял отряд в дорогу.
— Наконец-то искупаемся, ги-ги-ги! — подпрыгнул Шнурок.
Петька атаковал Вадима, выпрашивая рыбалку.
— Я и донные прихватил, и закидушки, и подпуск. Часок посидим на берегу и будем с рыбой.
Вадим по праву капитана оставил за собой ночную вахту и заранее обещаний не давал, но намекнул, что уха будет кстати, так как сухой паек — полуторадневный, а до завтрашнего вечера еще раза четыре покушать захочется. Этот намек обострил любопытство. Рюкзаки заметно облегчились, неясно было, чем придется питаться. Вадим усмехнулся и сказал, что десять пар здоровых рук всегда добудут себе дневное пропитание.
Прислушиваясь к разговору за спиной, Сергей поморщился. Неужели снова рыскать за щавелем, лебедой и тому подобной чепухой? Все равно без мяса и картошки даже Зойка ничего не сварит… Но гадать ему не хотелось, да и грейдер — не давешняя безлюдная степь. Тут гляди да гляди. Мимо них и навстречу неслись машины с горючим, кирпичом, бревнами, досками, голубые молоковозы, автофургоны, ремонтные «летучки». Проехал трактор с навесными плугами. Игорь объяснил ребятам, что идет вспашка паров. Усатый дядька на мопеде назойливо стрекотал рядом, приглядываясь к незнакомым туристам. Мотоциклист помахал фуражкой. Вадим ответил Павлику, что начались земли совхоза «Красный консервщик».
Сначала перемена погоды способствовала болтовне. Но когда небесные крупнокалиберные пули злобно застучали по плечам, норовя ужалить тело, все примолкли и прибавили шаг. Под редким обстрелом Сергей вышел, наконец, на вершину холма и тяжко вздохнул. Потемневший грейдер опять сползал в низину и снова взбирался на такой же холм. Черт подери! Простой этап выходил боком, за следующим холмом все могло повториться, а стало уже темно, как в сумерках, и стена дождя неуклонно приближалась. Укрыться было решительно негде, и Сергей не удивился, услышав совет Вадима:
— Вперед, Сережа, только вперед!
Барабанный бой ливня накрыл ребят на подъеме. В испуге все пустились в бег, но вскоре покорились своей участи. Вода нахально струилась по телу, но промокшего насквозь Сергея это уже не пугало. Зато стук ливня по рюкзаку тревожил. Если брезент не выдержит, хлеб превратится в кашу.
Когда с холма завиднелась рябая речка с горбатым мостиком, Петька гаркнул «ура» и вырвался вперед. Рюкзак железно загремел по его спине. Сергей тоже бежал по склону, про себя обзывая друзей овцами. Чему возрадовались? Воды и без речки хватало, а с удочкой под проливным дождем усядется разве что круглый дурак.
Они еще не добежали до речки, когда ослепительное желто-белое копье сверглось с мрачного неба и, ломаясь, вонзилось где-то рядом с ними, осветив трепетно-косую стенку ливня, и бревна мостика, и прилипшую к Петькиному боку рубашку. Таня ойкнула и присела, закрыв руками голову. А небо вдруг с ужасающим грохотом раскололось пополам, и осколки свирепым градом обрушились на мокрые согнутые спины.
— За мной! — крикнул Вадим, увлекая всех к мостику.
Но Петька углядел в камышах какой-то баркас и вытолкнул его на чистую воду.
— Сюда давайте! На воде безопасней!
На носу баркаса отыскался старый брезент. Его растянули на руках, и все прижались вплотную, так что даже сквозь мокрую одежду ощущали тепло соседа. Дождь, негодуя, яростно заколошматил по ветхой крыше. Второй молочно-белый зигзаг осветил черную пузырчатую Лавлинку, осмоленный борт, мокрые лица с трясущимися губами. От взрыва неслыханной силы где-то над головами заложило уши.
— Ой, братцы, не иначе атомная грохнулась! — сказал, дурачась, Черныш.
И в ту же секунду с негодованием отозвался дрожащий голос Тани:
— Идиотские шуточки! Совсем рехнулся!
— И это говорит дочь полковника! — защищаясь, воскликнул Черныш. — Плохо тебя, Татьяна, папа воспитывает…
— Отлично воспитывает! Папа воевал и ненавидит войну. У него на границе в первый же день семья погибла… А вы, дураки, без ума рады, когда по телевизору и в кино беспрерывно бабахают! Если б я могла, всех бы атомщиков связала в мешок и собственноручно утопила… Ой!
Атмосферное электричество тремя новыми вспышками пронзило непроглядный мрак, а громовая канонада, заглушив нарастающий шум дождя, заставила ребят пригнуться еще ниже. Сергей сидел рядом с Зойкой, и ее толстая коса лежала у него на плече. Касаясь губами его уха, она прошептала:
— Тебе не боязно?
Откровенно говоря, Сергей недолюбливал эту грозную и коварную стихию, но шепнул небрежно:
— А чего бояться, все ж вместе!
— Правда, вместе не очень страшно…
Черныш, смеясь, поежился между Зойкой и Людой.
— Пропал я, братцы, молния насквозь прожгла! Тлею с двух сторон!
— Сиди, не ерзай, пока не выдворили, — необычно мягко посоветовала Люда.
Дождю надоело рвать брезент. Затихло бульканье Лавлинки. Огневые всплески молний и снаряды грома отдалились, как в кино. Гроза, покуражившись, сваливалась на запад.
— Попали в переделку, — сказал Вадим. — Теперь боевая задача — развести костерок. Обсушимся, поужинаем, будет веселее. Кто способен на подвиг?
— Я, — вызвался Петька.
— И я не прочь в герои, — сказал Черныш.
— Языком, — не преминула уколоть Люда.
Черныш отбросил брезент, вскочил и с пафосом декламатора воскликнул:
— Погиб Черныш, невольник чести! Пал, оклеветанный молвой… Братцы, я еще жив или пал так низко, что можно безнаказанно лягать? Сейчас я докажу, на что способен центр нападения!
— Как самочувствие, девчата, настроение? — беспокоился Вадим. — Федосей Куприянович снабдил меня таблетками. Сглотнем для профилактики или воздержимся? Сергей, как нога? Игорь, ты как?
— Горлинка намокла…
— Вввоттт чче-ло-вввекк! — прозаикался Павлик, стуча зубами. — Сссам ммокрый, какк ццуццикк, а бессппо-коится о гголубкке…
— Человек и должен не о себе, а о слабом заботиться!
Дивясь храбрости Тани, Сергей, однако, промолчал. Ожог, забытый в минуту опасности, опять напомнил о себе, зубы выбивали чечетку, и он не раскрывал рта, чтоб не смешить, как Павлик. Тепло Зойкиного тела согревало его, и от этого незнакомое волнение дрожью забилось внутри.
— Ну, посидели, погрелись температурой тридцать шесть и шесть, — сказал Вадим, — пора браться за костер.
Петька выпрыгнул на берег и придержал закачавшийся баркас. Сергей подал Зойке руку, и сердце его дрогнуло от легкого пожатия девушки. По времени было еще не поздно, но тьма сгустилась кромешная. Лишь одна звездочка каким-то чудом нашла для себя окошко. Где искать на мокром берегу топливо?
— В колонну по два становись! — скомандовал Вадим, предвидевший это. — За мостиком я отдыхал в посадках. Там найдем сушняку…
Теперь Петька добился своего. Сергей слышал, как он забрался в баркас и брякнул о дно своим рюкзаком. Перелесок был недалеко. Вадим нашел местечко посуше и посоветовал хорошенько выжать верхнюю одежду.
В поисках топлива участвовали все. К счастью, спички у Вадима хранились в целлофане. Черныш колдовал сперва с горстью сухих листьев, потом с веточками, потом с толстыми сучьями. Пламя костра раздвинуло темноту, и все бросились занимать места поближе к огню. Одежда парила, намокшие ветки, корежась, трещали жалобно, а ребятам было весело возиться в темной, но уже не страшной ночи.
Очередь кашеварить была Люды и Петьки. Но обстановка располагала к коллективной работе. Топорик остался в Петькином рюкзаке, и Игорь, держа Горлинку, кое-как вколотил ящиком рогатульки. Вадим с Таней и Зойкой чистили картошку. Шнурок и Павлик сбегали за водой. Когда ведро забурлило, Люда уже хотела засыпать картошку и крупу, но к костру подошел Петька и вручил Зойке пару сомят.
— На донные после дождя сразу схватились! — сказал он.
Сергей подумал, что любой рыболов стал бы похваляться таким скорым и удачным уловом, а для Петьки дело вроде бы рядовое. Зойка без лишних слов выпотрошила рыбу. Но, бросая белые куски в ведро, неожиданно спросила:
— А вы, Вадим, с Ларисой Васильевной и раньше были знакомы?
— Конечно. На одном курсе учимся, хоть и на разных факультетах. Так что шпаргаленции вместе не готовили…
— Ну да, шпаргаленции, ги-ги-ги! — недоверчиво хихикнул Шнурок.
— Чего «ну да»? — мохнатый хвостик левой брови Вадима лукаво изогнулся кверху, и суровое лицо его вдруг озарилось такой задорной улыбкой, что все невольно засмеялись. — Ты ж примитивно понимаешь шпаргалку: у товарища содрать или под партой в учебник глянуть. А я не о том. Память наша — удивительная штука. Набиваем ее знаниями, датами, фактами. Что каждый день берем, то она держит поблизости, а кое-что прячет подальше. Вот тут и нужна шпаргаленция — краткая запись вопросов и ответов. По ней и учи, но с собой на экзамен не бери…
— Ха! Кому нужно возиться, если с собой не брать? — сказал Павлик.
— Вот тебе и «ха»! Своей рукой для систематизации своих же знаний делаешь свод правил или формул, понятно? Впрочем, некоторые и знают все назубок, а в шпаргалку так и лезут, — сказал Вадим, вспомнив последний экзамен. — Отнял я у одной девицы-отличницы это счастье, так она на меня зверем…
— А вам Лариса Васильевна нравится? — вернула Вадима к своей теме Зойка, не любившая шпаргалок.
— О, Лариса Васильевна у нас в институте многим нравится. Да вот беда: ей пока никто не понравился…
— А почему же это так, Вадим? — допытывалась Зойка. — Кто тебе нравится, тот на тебя внимания не обращает?
Говоря это, она посмотрела на Сергея. Перехватив ее взгляд, он запылал. Хорошо, что у всех от жары были распаренные щеки.
— Не знаю, Зой, это ведь любовь… А любовь каждый по-своему встречает. У него характер, у нее характер, разное бывает… — В безветрии дым столбом валил кверху, и блики костра играли на лице Вадима; он шевелил длинной веткой покрывшиеся серым налетом пепла древесные уголья, а шестнадцать блестящих глаз напряженно следили за его губами; только Петька, услышав про любовь, демонстративно стал к ведру с ухой. Вадим поднял голову и сказал:
— Читали вы про любовь и в стихах, и в прозе. Слышали тоже немало. А я одно знаю, как дважды два. Плохо, если любовь вспыхнет и в такой вот пепел обратится… Большая любовь — большое счастье. Но приходит она к достойным. Говорю не для красного словца, а потому, что видел настоящую великую любовь… Иной не понимаю, да и знать не хочу…
— Уха поспела, господа! — сказал Петька, разрушив очарование.
Проголодались все зверски, и дважды никого приглашать не пришлось. Ведро опорожнили, нахваливая авторов и исполнителей. И после чая Шнурок угадал общее настроение, сказав:
— Они там, в лагере, ги-ги-ги, спят без задних ног и ничего этого не видят, ги-ги-ги, а тут мирово!
— И комаров, главное, нет! — восторгался Павлик.
— Подожди, обсохнут комарики, они за тебя возьмутся, — сказал Игорь.
— Вот я тогда, ги-ги-ги, накормлю Петьку комарьем! — вспомнил Шнурок свое обещание.
Сытые, но усталые, в горячей просыхающей одежде ребята мечтали где-нибудь улечься. Но вокруг было слишком сыро, и Сергей загрустил, что придется коротать ночь у костра, а Таня захныкала, что хочет спать. Вадим не посчитался ни с поздним часом, ни с усталостью, потребовав перемыть посуду и уложить рюкзаки, а потом сказал:
— На месте секретаря райкома партии я бы директору совхоза за безобразную халатность шею намылил. Мы уже спали на одной сопревшей скирде, а вторая — в ста метрах за посадками. У него, как пить дать, скотина зимой от бескормицы дохла, а солома в степи гнила. Ну а в нашем безвыходном положении палатки ни к чему, так что можно качать директора. Шагом арш к директорской бесхозяйственности!
Небо прояснилось. При свете звезд громада скирды была хорошо видна. Черныш начал рыть себе нору, но Вадим остановил.
— Скорей всех хочешь?
— Закон физики: всякое тело стремится к покою…
— А ты, парень, порядочный индивидуалист, как я погляжу!
— Точно, — без обычных препирательств согласился Черныш. — Мой тренер Матвей Ильич каждый раз мне твердит…
Вадим зашел с подветренной стороны и велел аккуратно надергать солому на землю. По его команде все залезли в глубокую выемку ногами наружу, уложив рюкзаки к головам. Лежать было мягко, но колко, и шуршанье долго не прекращалось. Солома пахла сладкой прелью, тело ныло, нога у Сергея вроде припухла, но глаза слипались, и он уже не в силах был говорить. Он только подумал, что хорошо бы подольше поспать в соломенном логове, и провалился в небытие.
Этой минутной стычки Вадим не мог себе простить до самого обеда. Проклятая вспыльчивость! Кто-нибудь другой имел бы законное право взбелениться, заорать, дать облаять наглеца. Только не он. Возмущаться и ему дозволено, но голос, руки… Нет, эта житейская роскошь ему запрещена… И навсегда, а не на один день, не на сегодня. Неужто недостанет у него силы обуздать себя? И действовать, конечно, надо не так. Ошибка очевидна. Зачем таил от них, секретничал? Темнить с этим народом нельзя. С ними только в открытую, по-честному, на равных…
Поначалу, с подъема, настроение у всех было безоблачное, как омытое вечерней грозой небо. Вадима разбудила заливистая трель жаворонка над скирдой. Он выполз из соломенного логова очень осторожно, и все-таки шорох разбудил самых чутких. Петька, едва протерев глаза, собрал снасти и убежал на Лавлинку. Игорь покормил Горлинку, отправил ее с рапортом, написанным Вадимом, и закинул подальше ящик, отмотавший ему руки.
Потом, жмурясь от яркого света, вылез Сергей. Вадим сейчас же снял повязку. Нога от лодыжки до колена красновато припухла, немного нагноился ожог, но в общем состояние парня уже не внушало тревоги, и, наложив вновь бинт, Вадим сказал с явным облегчением:
— Порядок! Завтра совсем забудешь!
Сергей отпросился к Петьке, но за ним увязались все. Петька сидел у крайней сваи мостика и погрозил кулаком, когда бревна загремели под ногами гурьбы. Ребята на цыпочках спустились к берегу.
— Клюет? — изумленно прошептала Таня.
Петька приподнял из воды кукан, унизанный красноперками и окуньками. На глазах у восхищенных товарищей он артистически подсек еще одного головастого полосатого окуня, смотал леску, разнял колена складного удилища. Шнурок присоседился к нему.
— На что ловишь, а, Петь?
Петька предусмотрительно запасся баночкой червей еще в лагере. Шнурок рассыпался в похвалах и на этом основании схватился за удочку, когда нырнул второй поплавок. Но Петька отстранил его:
— Серега, покажи класс.
Выдернув из розовеющей воды щуренка в две ладони, Сергей преисполнился гордости и не позволил надеть на кукан свою рыбину. Петька ухмыльнулся и, снисходя к слабости дружка, показал, как продеть прутик сквозь жабры.
Парни и девчата с шумом и гамом плавали, брызгались, ловили друг друга за ноги, а Сергей, которого Вадим не пустил в воду, утешался щукой, любуясь темной спинкой, светлым брюшком и крапчатыми, с прозеленью, боками хищницы.
Черныш потребовал, чтобы Люда продемонстрировала чемпионский прыжок с мостика. Но Люда сказала, что прыжки в воду разрешаются только в отведенных местах или в бассейне. Иначе можно сломать шею. Черныш посмеялся над ее благоразумием, обозвал трусихой и сам полез на мостик. Вадим с трудом согнал его оттуда.
Был уже восьмой час, когда, запив чаем наваристую уху, отряд покинул гостеприимную скирду. Всего один переход отделял их от плантаций совхоза, но пока они добрались до участка второй бригады, солнце поднялось довольно высоко.
Курносая женщина-бригадир была загримирована чем-то белым густо, как клоун. За ней на длинной грядке воинственно щетинились зеленые пики лука. Дожидаясь Вадима, она пропускала мимо себя идущих гуськом ребят, говоря:
— Поздно, товарищи, очень поздно. Мои люди уже третий час на прополке…
Вдруг Черныш выхватил из кармана рыжей ковбойки Игоря блокнот с карандашом и подскочил к ней.
— Ваши люди прямо заслуженные труженицы! — воскликнул он, делая вид, что записывает. — Будьте любезны, называйте фамилии! Все газеты известим о героинях луковых полей!
Издевка была настолько откровенной и грубой, что у оторопевшей женщины губы задрожали от обиды. По цепочке ребят током пронеслось предчувствие чего-то нехорошего. Вадим железной хваткой рванул Черныша за плечо к себе.
— Ты что плетешь, хамло?!
Черныш независимо дернулся, высвобождая плечо, но гусиная кожа на щеках и бегающие глаза выдали нешуточный испуг.
— А что такое? Пошутить нельзя, да?
— Прикуси язык, болван! — не помня себя, оглушительно гаркнул Вадим и, снова крутанув Черныша, поддал ему коленкой в зад. — Проваливай, пока цел!
Черныш с повышенной скоростью пронесся мимо товарищей, сумев остановиться только возле замыкающих Петьки и Шнурка.
— Ох и зараза ты, Черныш! — процедил Петька.
— Но-но, двоюродный братец, потише! — огрызнулся тот, но в драку не полез и, отвернувшись, встал крайним.
А Вадим виновато сказал бригадирше:
— Видали работника? Язык как бритва, а что мелет, о том не соображает.
Поправляя косынку, бригадирша отходчиво улыбнулась, говоря сочувственно:
— Все они, подлецы, на один лад! Мой Степка еле-еле в пятый перелез, а скажешь ему слово поперек — он мне сто в ответ. Шибко грамотные! Где уж вы на них терпением запасаетесь?
— Да вот, не хватает запасов, — развел руками Вадим. — Ну ладно, вы, пожалуйста, извините за недобрую встречу. Где нам трудиться?
— Работы через край. А как вас толковее расставить — я не придумаю враз. Мало девятерых…
— Меня тоже считайте, — засмеялся Вадим. — Я да работу злой.
— Разве так, — прикидывала вслух бригадирша. — Троих здесь оставим, еще трех — на морковку, а четверых — на пастернак. Это у нас что ни на есть трудоемкая культура и дорогая…
— Ершов, Воронина, Черныш, на прополку лука! — подал команду Вадим. — Остальные — за мной.
Черныш уселся на обочину и буркнул под ноги:
— Ишачить не буду! Мы в поход шли, а не корячиться тут!
— Ага, в поход, — поддакнул Шнурок. — Даже уговора не было работать.
Вадим прошелся вдоль цепочки, обдумывая положение. Кажется, он спорол глупость. Рискнул взять обязательство, почти не зная этих упрямых лодырей. Ишачить не хотят! Работать еще не работали, а паскудные словечки уже в ходу… Языком бы трепать на готовеньких харчах… Вот когда раскрылся болтун!
— Поход у нас — вы должны помнить — с особым заданием, — сказал он как можно спокойнее. — Совхоз снабжает лагерь молоком, а у нас просит срочной помощи. Это и есть особое задание для вас, самых старших. Работа будет оплачена.
— А лучше вы ничего не придумали? — обретая прежнюю самоуверенность, дерзко спросил Черныш. — Да мне никаких денег не надо за эту бабскую работу!
— Сам ты баба! Торгуется, как на базаре! — вдруг выкрикнула Люда и решительно подошла к бригадирше. — Показывайте, откуда начинать. Ершистый! — повернулась она к Петьке. — Ты со мной или с этим дармоедом?
— Давай, правда, вдвоем сделаем, Ворона, — оживился Петька. — Пускай он загорает.
Не промолвив больше ни слова, Вадим повел шестерых на соседний участок. Морковка была еще очень молоденькая, буйная зелень сорняков забивала в рядках ее кудрявую ботву. И хотя междурядья, обработанные культиваторами, были чистыми, тут было куда труднее, чем на участке зеленого лука. Поэтому Сергей не лез вперед, а жался за спиной Вадима, надеясь, что третьей группе достанется что-нибудь полегче. Но пастернак привел его в ужас. Он понял, что ему, Тане и Игорю просто не повезло, и пожалел, что не остался с Петькой.
Игорь по-научному разъяснил, что пастернак — это растение из семейства зонтичных. Корнеплод его, или по-простому корешок, используется в консервной промышленности как пищевая пряность, для запаха. По словам Игоря, листочки пастернака очень похожи на мяту.
Это исчерпывающее объяснение нисколько не утешило Сергея. Передвигаться по грядке на корточках с больной ногой ему было тяжеловато. Вдобавок он долго не различал, где сорняк, а где — пастернак, и рвал, что попадалось под пальцы. Потом он уже твердо разобрался, но у него так заныли спина и нога, что он проклинал эту пищевую пряность. Ну можно ли мучить людей ради какого-то запаха?
Вадим расставил звено по всей ширине участка. Самую обширную полосу он взял себе. Сергей двигался справа и только поэтому не спасовал в первые полчаса. Лицо вожатого было неприступно хмурым. И вообще после скандального поведения Черныша неловко было даже пожаловаться на усталость. Интересно, работает бунтарь или сачкует? Чтобы меньше думать о спине и ноге, Сергей спросил вожатого, зачем работницы гримируются, как в цирке. Вадим объяснил, что это не грим, а крем, спасающий лицо. Без него кожа обгорит и облупится.
— К вечерку, — добавил он, — и ты себя в зеркале не узнаешь…
Но загар Сергея не беспокоил. У него на уме было другое.
— В газетах про механизацию пишут. Обман какой-то. Живем в двадцатом веке, а ползаем на карачках, как в шестнадцатом.
— Что верно, то верно. Пахать и сеять здорово научились. Машины делают быстро, дешево, добротно. С уборкой похуже, но тоже машины. Кое-что в животноводстве сделано: подвесные дороги, автопоилки, электродойка. А на овощных плантациях действительно, как в старину. И все женские руки — от выращивания рассады до снятия урожая. Дорого, тяжело, медленно…
Две работницы, направляясь к соседней делянке еще одного роскошного корнеплода из семейства зонтичных — петрушки, остановились возле Вадима. Сергей невольно загляделся на вымазанные белым кремом лица. И не разберешь, старые они или молодые.
— Ох и работяев ты нам привел! — язвительно пропела одна из них, круглолицая, в юбке с кувшинами. — По грядкам елозить они мальчики, а за обедом, небось, добры молодцы!
— Память у вас, миленькие, девичья, — хмуро отшутился Вадим. — Забыли свои страдания. С непривычки и у вас спины ломило…
А когда работницы, посмеиваясь, ушли, грустно протянул, оглядев прополотый пастернак:
— Да-а, неважнецки трудимся. Хоть бы на обед заработать…
И, противореча себе, сказал:
— Не перетрудил еще ногу, Сережа? Пожалуй, дай-ка ей передышку.
Сергей давно об этом подумывал. Но было совестно уйти, раз товарищи терпеливо гнули спины. Таня ни разу не привстала и заметно вырвалась вперед. Правда, полоску Вадим ей отвел поуже других. Любопытно, осталось у нее что-нибудь от маникюра? Подавив страстное желание лечь и вытянуть ногу, Сергей решил как-нибудь продержаться до обеда.
Спасительное теньканье колокола принесло на делянку учетчицу, дородную, усатую, басовитую. И сейчас же со всех сторон сошлись работницы с обеденными узелками.
— Огрехи-то какие, деточки, огрехи — это нехорошо, неладно! — загудела учетчица, и Сергей по оканью признал в ней землячку-северянку. — Руки молодые, чище полоть надоть!
— Так их же в школе одному баловству учат! — опять недобро ввернула круглолицая в новомодной юбке. Сергей возмутился: уж старались, кажется, дальше некуда.
— Ну да, по-вашему, должны прополке учить! Это уже умирающая профессия! И вообще, шли бы вы, тетенька, обедать!
— Я-то поснидаю, племянничек, а ты вертайся да огрехи зачищай!
— Полоть — дело нехитрое, без науки обходимся, деточка, — добродушно гудела учетчица, страшно зля Сергея почти маминым словом «деточка». — А поважать вас не след, чтоб какая ни есть работа, а делали без огрехов…
Вадим обещал исправить брак, и на том помирились. Работницы запивали молоком из бутылок домашнюю снедь, а Сергей с товарищами глотали слюнки. Вадим велел развести костер, а сам ушел куда-то с Игорем и Шнурком. Пока Петька обучал Павлика искусству подвешивания посуды над костром, делегация вернулась. Они принесли с совхозного склада четыре буханки круглого ржаного хлеба, два десятка яиц, брусок сливочного масла и ведро холодного, из погреба, молока.
— Ого, недурно платят! — заметил практичный Петька.
— Авансом выдали, — охладил восторги Вадим. — За утреннюю работу и… — он многозначительно помолчал. — И за послеобеденную…
Это было похуже, но не испортило аппетит: голод заслонил будущее. Зойка проворно сварганила молочный суп с макаронами, сварила вкрутую яйца. Павлик мазал маслом толстые ломти хлеба. А Петька разделил на всех порядочный запасик зеленого лука.
— Продернули лишний, — для очистки совести сказал он. — Навтыкали в рядках чересчур часто.
— А нам витамины кстати! — одобрил Сергей.
Вадим промолчал, но не отказался от своей доли нелегальных витаминов.
И тогда Шнурок, уже не остерегаясь, выложил приличный пучок нежных бледно-розовых морковок. Помытые, они сладко хрустели на зубах. Потом он сунул Сергею теплый огурчик.
— Попробуй. Шли мимо, ги-ги-ги. Пяток всего слимонил. Хоть маленькие, да первые…
Сергей подарил огурчик Зойке. Карие глаза девушки удивленно распахнулись.
— Как хорошо пахнет! — сказала она и съела, не мучаясь угрызениями совести.
Пообедав, Вадим отсел подальше и закурил. Сергей уже разбирался в настроении вожатого. Когда Вадим был доволен, он и говорил охотно, и суровая складка на переносице ничуть не мешала живой улыбке, которая скрадывала шрам. В школе Сергей безошибочно определял настроение одной Ольги Петровны. С другими учителями было труднее: говоришь и не знаешь, что у них на уме. А самый скрытный — Сухаревич. Придет в класс с выговором, а на лице — сладкая улыбка, и уж не прикрикнет, не стукнет по столу, как Ольга Петровна. Скажет тихонечко, вежливо.
Ребята мыли молчком котелки, увязывали отощавшие рюкзаки. Все чувствовали, что Вадим не в духе, и насторожились, когда Черныш вдруг подсел к вожатому.
— Ладно, Вадим, «забудем прошлое, уставим общий лад»… Был грех, виноват. Я уже покаялся и вкалывал на все сто, хоть у Петьки спросите… Но скажите по-честному, на черта вы затеяли это трудовое воспитание? Любовь к земле прививаете? Так я же сельским тружеником ни за какие коврижки не стану. И ребята тоже…
Вадим посмотрел на Черныша, медленно оглядел всех, затянулся, смягчаясь, сказал негромко:
— Профессия — это дело твоих вкусов, твоего призвания. А уважение к чужому труду, хоть и к сельскому, — дело общее. И к женщине…
— Да это понятно, за это я и под зад получил, — нетерпеливо перебил Черныш. — Нет, серьезно, зачем нам этот лук, морковка и пастернак?
— А стоит с тобой всерьез говорить? Вы ведь какой народ! Скажи я, что овощи воровать нельзя, вы сразу же в бутылку полезете: опять нотации, опять мораль…
— Братцы, кто за меня словечко замолвит? — Черныш вскочил и поклонился. — Или я совсем недостоин серьезного разговора?
— Ну вот, опять шута из себя строишь! — засмеялся, наконец, Вадим. — Ох и плут ты, Черныш! Ну, будь по-твоему, всерьез так всерьез. Доведись мне быть министром просвещения, я бы первым делом приказ издал: в пионерские лагеря брать детей только от семи до двенадцати лет…
— А остальным — фигу, да?
— Фигу тоже надо заработать, а ты на дармовщинку норовишь. Нет, миленькие, остальных — в совхозы да в колхозы. Палатки у речки — и на свои харчи. По закону для подростков — четыре часа отработай, а потом купайся, загорай и в футбол можно. И чтоб никаких поваров, прачек, нянек. Сами заработали, сами сварили, сами постирали. Нечего в каникулы таким лбам государство и родителей объедать, понял?! Мы в детдоме летом так втягивались, что и за парту неохота было садиться…
На центральной усадьбе совхоза ударили в колокол. Сергей вздрогнул. Час назад теньканье колокола зазвучало разудалой плясовой, а сейчас будто поплыл в душном воздухе заунывный похоронный звон. После обильного обеда Сергея неудержимо потянуло в сон. И спина, и нога словно отнялись. Он еще взвешивал, как увильнуть от ненавистного пастернака, а на делянки уже дружно пошли работницы. Все та же круглолицая «язва» с кувшинами не поленилась подойти к Сергею.
— Налопался, племянничек, и уморился, видать. Спатеньки захотел! — и пропела на мотив колыбельной: — Баю-баюшки-баю!
— Вот еще привязалась! — вспыхнул Сергей и разогнул спину, чуть не застонав. — Ну и люди, не дадут отдохнуть: не свои, так эти засмеют…
Шнурок чего-то замешкался у костра, но догнал Черныша и опасливо проговорил ему в спину:
— А что, если вправду поставят Вадима министром? Он тогда накуролесит. Он такой, он может… Всех запряжет…
— Иди, Шнурок, и дергай спокойно морковку да про ужин не забудь. Бодливой корове бог рог не дает, уяснил? — вполоборота сказал Черныш умудренно и свернул на тропку вдоль делянки зеленого лука.
— Дуже рано пошабашили, хлопцы та дивчата!
— Звонаря своего побейте… А сверх нормы мы не двужильные! — рослый Черныш свысока посмотрел на квадратного, с мясистым лицом деятеля в белой фуражке и с портфельчиком. А тот оглянулся зачем-то на кучера своего нарядного шарабана-двуколки и гулко захохотал, пристанывая, и вислый его живот, подхваченный снизу крученым шнурком, пришел в движение, заколыхался.
— Шустряк парень, ей-бо, охо-хо-хо! Моей жинци-счетоводу вменено звонить, а он — «побейте», охо-хо-хо! Та моя ж Олена Самсоньевна як визьме дрючок, так рятуйся и тикай, охо-хо-хо!
Видимо, совхозный счетовод была взаправду грозной женщиной, потому что и кучер зашелся в приступе тенористого и сухого лающего смеха, и муж ее, вспоминая семейные сцены, бил себя по ляжкам рукой и портфельчиком, не стесняясь слез, выдавленных хохотом. А когда Шнурок, развеселившись, вплел в этот дуэт свое дурашливое «ги-ги-ги», тогда от гогота, грянувшего под могучими пирамидальными тополями, взлетели из гнезд испуганные грачи и в переполохе загомонили возмущенно.
Грачиный грай над старыми тополями встревожил Зойку, которая несла с Людой и Вадимом продовольствие на ужин.
— Мальчишки, кажется, что-то натворили, — сказала она, как нянька, бегущая к проказливым ползункам.
— Или подрались, или Черныш опять дурочку валяет, — убежденно сказала Люда.
— А ну-ка шире шаг!
Вадим издали узнал полотняную фуражку заместителя директора совхоза, зажатую кольцом парней. Но спешил он напрасно. Беседа под тополями уже скатилась с высоких тонов на мирные и смахивала скорее на диспут, чем на практические переговоры. Заместитель директора употребил в качестве промокашки второй носовой платок, популярно объясняя нехватку рабочих рук. Именно поэтому он не посчитался ни с временем, ни с жарой и примчался с поля проверить, все ли условия созданы для дорогих помощников из подшефного пионерского лагеря.
Черныш, тепля улыбку, невинно сказал, что видел рядом с конторой совхоза новую трехэтажную школу, а вот на плантации почему-то нигде не заметил местных пионеров и школьников. Заместитель директора еще раз сменил промокашку и в сильных выражениях обрушился на несознательных школьников и их отсталых родителей, но зато похвалился, что портреты передовых ребят украшают совхозную Доску почета. После этого он вернулся к исходному пункту беседы и польстил гостям, сказав, что если они и завтра покажут такую же выработку, то будут достойны Книги почета.
Сергей погоревал, что при сем не присутствует ехидная юбка с кувшинами, но при мысли о пастернаке спина и нога разом протестующе заныли, и он спешно улегся. Он был сыт прополкой по горло и вовсе не рвался в Книгу почета.
Пример Сергея был тотчас подхвачен, потому что негативное настроение господствовало в отряде. И когда Вадим ступил под тень тополей, парни дружно мяли спинами траву, а перед растерявшимся заместителем директора переминалась с ноги на ногу одна Таня. Она тоже ужасно устала, но считала неделикатным обрывать разговор столь грубо.
Появление Вадима приободрило заместителя директора. Он приосанился и вдруг заговорил строго, начальственно, на чистейшем русском языке:
— Некрасиво получается, товарищ Новиков! Вами было обещано пятнадцать человек, явилось девять. Мы договорились о двух днях работы, а ваши парни нос воротят. Между тем я на вас рассчитывал. Как вы убедились, я свои обязательства выполняю. Яички вам дают, картошечку получили, хлебушек свежий, молочко цебарками носите. Все это по себестоимости. Сверх того бухгалтерия начислит зарплату. Я даже распорядился подготовить в школе для ночлега три комнаты, надеясь на расширение шефской связи…
Поставив эмалированный подойник, Вадим любезно щелкнул портсигаром. Но начальство сослалось на одышку. Тогда Вадим закурил сам и, хмурясь под горячими взглядами уже не лежащих, а сидящих парней, сказал с холодной вежливостью:
— В деловых расчетах, товарищ замдиректора, рекомендуется брать за основу худший вариант, а не лучший. Я вам говорил: человек десять — пятнадцать. Как видите, минимум выдержан. Еще было сказано: поработаем денек-другой. Лично я с удовольствием останусь. Но начальница лагеря — сторонница «чистого» отдыха детей. Мне приказано быть сегодня к ужину, и у нас впереди десятикилометровый марш-бросок. Можете ли вы настаивать, чтобы я нарушил приказ?
— Ловко отшил пузана! — возрадовался Шнурок, видя, что заместитель директора снова полез за платком. — Сейчас порубаем — и айда!
Черныш прицыкнул на легковерного товарища. Он почувствовал по тону Вадима, что дело не кончится так просто, и не ошибся. Заместитель директора заявил, что совсем не требует, а убедительно просит, поскольку в борьбе с сорняками время не терпит и даже десять человеко-дней — большущая помощь. Вадим помолчал, подумал, потом сказал, что надо хотя бы известить Алевтину Сергеевну, иначе ребят начнут искать. А телефона-то в лагере нет!
— Пустяки! Это в нашей власти! — пошевелил куцыми пальцами заместитель директора. — Утречком ваша машина получает на ферме молоко. Передадим официальное письмо. Дадим высокую оценку вашей работе и заодно попросим начальницу подослать еще ребят. За нами добро не пропадет. Поспеют огурчики, вишенка, яблочки, мы шефов не обидим.
— Да-а, это, конечно, выход, — медленно, словно нехотя, проговорил Вадим. — Однако как ребята? Попробуйте, поставьте вопрос на голосование…
Заместитель директора раздраженно фыркнул.
— Какое такое голосование? К чему эта игра в демократию? Они ж нарочно заартачатся! Прикажите — и точка!
— Виноват, — сухо заметил Вадим. — Демократия — не игра, приказами ее не рекомендуется подменять. На этом обжечься можно. Дело у нас добровольное, а захотят ребята или нет, на то у них свои основания. Ну, кто согласен еще повоевать с сорняками, поднимите руки! Как видите, один человек, два, три…
Заместителю директора пришлось повернуться вокруг своей оси, чтобы увидеть Зойкину поднятую руку, потом Петькину, потом Игоря. У всех остальных были опущены и руки, и глаза. Один Черныш смело встретил разгневанно-укоризненный начальственный взгляд, и к его-то совести и воззвал заместитель директора, адресуясь, правда, к массе:
— Яки ж вы безсовисни, хлопцы та дивчата! Невже ж вас нияк не хвилюе державня справа? Ай-я-я! Сором, ей-бо, сором!..
Его украинские слова звучали так проникновенно, с такой неподдельной горечью, что Шнурок устыдился и робко потянул руку вверх, но Черныш сейчас же дернул его за локоть. И тогда Вадим, зорко следивший за ребятами, желчно сказал:
— Не тратьте на них слов, товарищ замдиректора. На черта им ваша неуправка! Спереть огурец — это они со всем удовольствием, а что плантации гибнут — на это им наплевать. Вы ж видите, народ интеллигентный, нежный, ишачить не любит и вообще себе на уме. Им бы порубать повкуснее, до футбола дорваться — вот и вся их забота… Два дня палатки таскаем, а поставить так и не поставили. Думаете, им любопытно ночку в палатке переспать? Вот спеть про чужие палатки, про дальние странствия — это они могут! Романтики липовые!
Черныш скосил глаза на зеленые палаточные тючки и проворно вскочил.
— Эх, братцы, неувязочка с палатками! Засмеют, ежели новенькими вернем, не распакуем… Петро! Давай топор, живо колышки готовить…
Засуетившись, он избегал взгляда Вадима. И Шнурок, и Павлик тоже старались не смотреть на взрослых. И Сергей, страшась помыслить, как встанет завтра на корточки, тяжело поднялся и поплелся к товарищам. Таня присоединилась к девушкам. Втроем они понесли продукты к подготовленному Петькой месту для костра.
Заместитель директора во все глаза дивился этой внезапно родившейся кипучей деятельности и порывался что-то сказать ребятам, но Вадим предостерегающе приложил палец к губам и проводил его к дороге.
— Ну и люди, скажи на милость! Ну и люди! — изумленно повторял он, прижимая к груди портфельчик. — Как это вы их, а? С подходом! Дипломатия, верно?
— Нет, педагогика, — устало сказал Вадим, думая о том, как тяжко познается на практике эта наука, и невольно вспомнил такой же ответ директора школы, где учился Сергей.
Он договорился обо всех деталях и еще раз напомнил о необходимости известить начальницу лагеря. Громоздясь на высокое сиденье шарабана, заместитель директора заверил, что все будет в лучшем виде, и велел кучеру править в контору для оформления письма. Вадим стоял, пока начальственный экипаж не свернул на главную улицу поселка. Но и после этого не вернулся к ребятам, не желая своим присутствием конфузить их. Да и хотелось побыть немного без них. И он ходил по дороге взад-вперед, курил и думал.
Сейчас Вадим, пожалуй, отчетливее, чем перед уходом из лагеря и в эти два нелегких дня, понял, какую бурю неприятностей навлекает себя. Он был почти уверен, что письмо руководителей совхоза нисколько не оправдает его в глазах Алевтины Сергеевны и не смягчит ее гнева. И ни на чью защиту он не мог рассчитывать. Даже Лариса может не принять его зыбких доводов.
За годы военной службы Вадим научился безукоризненно исполнять приказы. Не сразу, но проникся он убеждением, что жизнь немыслима без дисциплины. И не из духа противоречия он решился на рискованный шаг. И не потому, что обольщался ролью своих ребят в судьбе совхозных плантаций. В масштабе крупного хозяйства десять человек и один день были каплей в море. Хотя, конечно, и море сливается из капель.
Просто он интуитивно чувствовал, как шесть парней и трое девчат, с которыми он отправился в поход, из девяти очень разных единиц сплачиваются в маленькую, но тесную группку. Какое-то шестое чувство подсказывало ему, что дело еще не закреплено, что еще рано возвращать чуть склеившийся коллектив в общую лагерную гущу, где посторонние влияния и интересы разрушат неустойчивые пока, непрочные внутренние связи девятки.
Этот вопрос не давал ему покоя. И утреннюю стычку с Чернышом он воспринял как свое поражение и бесповоротно решил идти вечером в лагерь. Но когда за обедом Черныш набрался мужества и подсел к нему с повинной, Вадим возликовал. Голос осторожности, правда, до колокола нашептывал ему, что глупо лезть на рожон и ссориться с начальницей. И он колебался…
Но теперь он был глух к этому голоску. Дружба девятки стоила риска. И, хмурясь для вида, он в душе безмерно радовался, что так кстати явился заместитель директора и что все уладилось без крика и принуждения. В делах совхозных один рабочий день его отряда — факт малозаметный, но в жизни каждого из девятки этот день не пройдет бесследно. И ради этого пусть ноют у них спины…
— Ужи-и-на-ать! Вади-им, ужина-ать!
Зойка по совету Люды сначала выдала нетерпеливым мальчишкам по пол-литра молока с хлебом, потом прогнала их и вместе с Людой учила Таню стряпать. Теперь она созывала всех, собираясь обелить подругу в мнении ребят, но помалкивала, пока Таня раздавала ужин. Верный себе, Шнурок, причмокивая, поскреб по донышку и, подражая Чернышу, сделал неуклюжий комплимент признанной поварихе.
— А я тут ни при чем, — подмигнув Люде, сказала Зойка. — Таня готовила, ее и благодари.
У Тани даже ключицы стали пунцовыми. Она исподлобья обвела мальчишек затуманенной синевой глаз и вдруг стыдливо уткнулась в колени.
— Братцы, внимание! — Черныш потребовал тишины. — Шнурок поздравляет новое светило кулинарии!
Но Шнурок заупрямился и отказался переадресовать комплимент. Вадима насмешила его кислая мина.
— Что-то у тебя, Ваня, настроение побледнело. По лагерю тоскуешь?
— Без Гуляй-Беды горюет, — подсказал Черныш. — Неразлучные друзья!
— Ну его! — застенчиво буркнул Шнурок. — Мы с ним расцарапались…
— Значит, по дому соскучился? — предположил Вадим.
Шнурок принялся чертить веточкой замысловатый орнамент.
— Не-е, — сказал он, наконец, чуть слышно. — Мне домашние концерты осточертели…
— А кто у вас дома играет? — заинтригованно сверкнула мокрыми ресницами Таня.
— Дура ты! — сплюнул Шнурок и покраснел. — Отец у меня с матерью лаются и лаются. От этих концертов мамка и прячет меня каждое лето в лагерь…
— Таких концертов кругом хватает, — зевнул Павлик. — У нас в соседях семейка. Как суббота, так и заведутся. То ругаются, то морды расквасят друг другу. А старуха бегает по лестнице и орет благим матом. Сперва люди разнимали, два раза милицию вызывали. А толку нет. Алкоголиков у нас не судят. Теперь никто и не вмешивается.
— Ну и правильно делают! — брезгливо поморщилась Люда. — Порядочные люди со всякими отщепенцами не связываются. И вообще, папа говорит, кто в постороннюю семейную драку влезет, того первого осудят за хулиганство.
Не столько эти чужие слова, сколько барски-пренебрежительный тон девушки неприятно поразил Вадима. Он потер шрам и, не глядя на Люду, негромко сказал:
— Порядочные люди, Воронина, не живут по принципу «моя хата с краю». Для тебя это отщепенцы, а детям своим они — родители. А отец с матерью мордобитием занимаются, несладкая у детей жизнь!
— А то сладкая?! — вспыхнул до корней волос Шнурок. — Ночь-полночь, а он дружков наведет и хлещет с ними водку. И закуску ему ставь, а денег ни с аванса, ни с получки ни копейки не дает. Мамка плачет-плачет, терпит-терпит, потом скажет. А он мамку чем ни попадя… Кривой Тарас с ним все ходит, гад ползучий, так и подначивает. Два раза мамка в больнице лежала… Я с ним не слажу, он и меня лупит, а соседи — кричи не кричи — ни один не вступится… — Шнурок вдруг приподнялся, стиснул кулаки, и в голосе его зазвенела недетская ненависть: — Пузырьком бы проклятым дать по башке!
Тяжело опустившись, он зажал голову ладонями. Недобрая тишина установилась на минуту меж неохватными замшелыми стволами тополей. Какая-то шальная ворона, огибая грачиную колонию, пронзительно каркнула, и Зойка даже вздрогнула от зловещего звука.
Черныш сочувственно сопел, ковыряя ножом землю, но не проронил ни слова, потому что никогда и никому не открывался о своем отце. А Сергей виновато поежился. С первой встречи он невзлюбил долговязого белобрысого «папуаса» в засаленной тюбетейке и не скрывал свою неприязнь. И ему стало неловко перед неплохим, в сущности, парнем. Противно было чувствовать себя словно соучастником тех мерзавцев, которые отравляли жизнь Шнурку.
Вадим старательно разминал папиросу. На дежурствах в дружине он укрощал дебоширов, отправлял в медвытрезвитель, горюя, что нельзя говорить с пьяными негодяями самым вразумительным для них языком резиновой дубинки. Но к их женам, зареванным, распатланным, избитым, в нем не просыпалась жалость. Эти опустившиеся, утратившие достоинство женщины оправдывали свое долготерпение боязнью лишить детей отца, возбуждая в нем гнев и отвращение. На хлебе и воде детям и то лучше и спокойней, чем в омерзительном чаду пьяных дрязг, скандалов, побоев.
И сейчас нежданно-негаданно еще одна трагедия открылась. А чем помочь парню? И кто вообще способен радикально помочь, если закон спит, пока спившийся, озверевший пьянчуга не искалечит или не убьет жену или сына? Затоптав окурок, Вадим сказал:
— Да, незавидные у тебя дела, Ваня. По башке, конечно, не выход, а вырваться бы тебе как-то из этой петли…
— Теперь уж все, — глухо сказал Шнурок, не разжимая рук. — Перед лагерем документы отвезли в Волгоград, в профтехучилище связи.
Петька, готовивший удочки, встрепенулся.
— Экзаменов сколько сдавать?
— Там без экзаменов: конкурс свидетельств… С тройками не берут, а мамке директор обещался… — Шнурок оживился: — Ха-арошее училище! Аттестат зрелости будет, питание, стипендия… Обмундирование, верно, у них не того… А профессия — монтер, как раз по моей фигуре…
— Вот это блеск! — воскликнул Черныш. — Сведу тебя к Матвею Ильичу, я не я, если он откажется от такого вратаря!.. Эх, братцы, дурака мы сваляли, не прихватили мячик. Сейчас бы погонять — милое дело…
— Серега, за мной! — позвал Петька дружка на рыбалку.
— Братцы, и мы на речку…
— Чур, от мостика мотайте, а то рыбу распугаете.
— Не ной, Петро, на Лавлинке всем места хватит. Вадим, купаться с нами?
— Иду. А на дневальство кого?
— Добровольцы есть? — Черныш быстро оглядел товарищей. — Ясное дело, нету. Вадим, берите семь спичек. Сломанная — остается…
Жребий зло подшутил над Чернышом, и ребята вдоволь насмеялись, когда инициатор потянул раньше всех и выдернул спичку без головки. Он и притвориться не сумел, что не огорчен, и хмуро лег ничком на траву, ругательски ругая себя, что полез первым.
Но его кипучая натура не выносила длительной неподвижности. И когда затих веселый гул товарищей, он встал и развязал палаточный тючок. А за тополями, за дорогой, за плантацией, над ближним холмом в низко плывущих облаках клубился и пламенел дымным заревом поздний летний закат.
Непознаваемая все-таки штука собственное тело, когда прицепится к нему какая-нибудь болячка!
От пастернака левая нога Сергея распухла еще больше. По тому, как озабоченно Вадим ощупывал ее, Сергей заключил, что гадючий яд продолжает бушевать в ноге… И укладывал он ее в палатке бережно, как хрустальную, боясь, что за ночь ногу раздует с бревно. И от кошмаров дважды просыпался в холодном поту. Но отек исчез утром начисто, левая нога выглядела не хуже правой, а ожог запекся, наконец, сухой корочкой.
Зато со спиной творилось что-то невероятное. Сергей заранее готовился к тому, что тягучая боль разломает поясницу пополам, и поплелся на плантацию последним, чтобы никто сзади не видел его собственноручного усиленного массажа.
Присесть было действительно сущим мучением. Чтобы не умножать пытку, он старался пореже вставать и передвигался на корточках. Однако на виду у женщин перейти на другую делянку вприсядку было неприятно, и волей-неволей Сергей принял вертикальное положение. Поясница вроде не переломилась. Напротив, ломота не то притупилась, не то вовсе пропала. Уже не доверяя своим ощущениям, он рубанул ребром ладони по спине и ничего не почувствовал…
«Ну, доработался! — с тоскливым ужасом подумал Сергей. — Проник, значит, яд прямо в позвоночник. Полное омертвение, потеря чувствительности! Что ж теперь будет, елки-палки?»
С нарастающим беспокойством он прислушивался к таинственным процессам в своем туловище. С одной стороны, пугала пропажа болевых сигналов, с другой — внушало тревогу, что омертвение почему-то не затронуло ноги и не поднялось к рукам. Все четыре конечности исправно отдергивались от противных колючек, населявших рядки моркови.
О чем, спрашивается, думал автор учебника зоологии? Что гадюка ядовита, это всем известно. А вот каково укушенному? Какие симптомы отравления? Как, черт возьми, затормозить продвижение яда? Жалко было автору еще пять-шесть строк добавить, а ты теперь страдай, терзайся неизвестностью! Эх, нет под рукой маминых журналов «Здоровье»!
Несмотря на черную тоску, Сергей вдруг усмехнулся. Вот бы вопль поднялся, узнай мама про змею! Он вспомнил мамино наставление, что болезнь запускать нельзя, и рискнул посоветоваться с Чернышом, который теперь работал рядом.
— Братцы, держите меня! — закатился Черныш, как младенец, и его обгоревшее лицо сморщилось не хуже печеного яблока. — Новый физиолог вылупился! Второй академик Павлов! Ну, Серега, уморил, ха-ха! Омертвение умственных способностей, ха-ха! Да размяли мы спины — они и не болят…
— Так ведь яд…
— Ах да, тебя ж гадюка поцеловала! Тогда точно омертвение… Ложись, Серега, и помирай. А я бегу за оркестром…
— Пошел ты, дирижер!
Сергей сердито отвернулся. Зря заикнулся Чернышу. Этому остряку хватит ума растрезвонить… И все же от сердца отлегло, и о гадюке уже не думалось. Спина послушно и безболезненно кланялась сорнякам, и Сергей ощутил даже какой-то душевный подъем и сумел наверстать отставание.
Но когда колокол отпустил их с плантации, он опять не чуял ни рук, ни ног. А после еды на него вообще навалилась томительная сонливость, и он без всякого энтузиазма представил себе длинную-предлинную обратную дорогу. У Игоря тоже был понурый вид. Девчата смирно шушукались в сторонке. Шнурок откровенно сознался, что боится не дойти до лагеря. Черныш храбрился, говоря, что после четверенек не вредно пройтись десяток километров во весь рост.
О веселой ночевке в двух новеньких палатках напоминали одни ямки от колышков. Да на месте костра бугорок песка прикрывал кучу золы. Начальник грачиной колонии на старых тополях просто придирался, крикливо кружась над бывшим бивуаком. Лужайка обрела почти девственный вид, и непрошеные постояльцы, два дня причинявшие пернатым хозяевам столько неудобств своим шумом, стуком, песнями, огнем и дымом, сейчас сидели, навьючившись, в полном безмолвии и ждали приказа тронуться в путь.
А Вадим покуривал на тючке и не подавал команды, и не было на его лице даже проблеска улыбки. Догадываясь, что вожатый опять чем-то удручен, Сергей не видел оснований для этого. Решительно все было сделано, как хотел Вадим, и ребята уже привыкли к нему и к его требовательному нраву. Уж на что Черныш непокорный, а и он полчаса назад, выскочив на топкий берег Лавлинки, одобрительно кивнул головой на Вадима, плывущего брассом к мостику, и сказал, стуча зубами:
— А что, братцы, ведь повезло нам с вожатым! Мужик что надо!
И Сергей недоумевал, чего Вадим высиживает, поглядывая на часы.
Времечко бежит, а лагерь никаким гипнозом не приблизишь. Сиди не сиди, все равно топать придется, и неблизко. Он уже решился спросить, но Люда опередила:
— Кого мы ждем, Вадим? Пора бы идти!
— Человечка одного, Воронина, — сказал Вадим, и было неясно, шутит он или это сказано всерьез. — Худо нам будет без него.
Всякий намек — пища для размышлений. Каждый по-своему воображал неизвестного «человечка», и ожидание, став всеобщим, смягчилось еще и тем, что девятка прощупывала взглядами каждую фигуру на дороге.
Так прошло минут двадцать. Вадим успел докурить вторую папиросу.
Вдруг на дороге у тополей лихо, со скрежетом, притормозил грузовик. Безусый шофер козырнул ученостью:
— Карета подана, господа! Извольте рассаживаться!..
Убежала, наползая на деревянную пожарную вышку, красная силосная башня; обдавали пылью и выхлопным перегаром встречные машины; грейдер ластился под шины ЗИЛа, спуская в лощины и вынося на холмы; водитель в одиночестве художественно высвистывал песенку шофера, потому что никто не пожелал воспользоваться мягким сиденьем; а ликование на узких скамейках в кузове улетучивалось медленно:
— С ветерком дает, ги-ги-ги!
— Километров на шестьдесят газует…
— Ой, девчонки, сколько ромашек!
— Сейчас бы мимо школы еще топали…
— А то! Ножками далеко не ускачешь.
— Игорь, твой курган. Помаши каменной тете ручкой!
— Мне это чудище сегодня привиделось!
— Тю! А я чую, кто-то слезами умывается…
Плечи Павлика так и обмякли. Заливаясь краской, он торопливо вынул платок и, протирая очки, пересел на другую скамейку спиной к кабине якобы от ветра. Скифская идолица в самом деле приснилась ему, но стонал он и плакал не из-за этого. У него ныли все косточки, жилочки, и он заново переживал семейную драму в тот вечер, когда папа принес путевку.
— Собирай ненаглядного! Хватит с ложечки его кормить! — сказал папа. — Попытаемся еще раз. Пусть подальше от тебя уедет! Постарше стал, должен закалиться, в конце концов, человеком, а не тряпкой быть! А такой квелый, кому он в радость будет?
Мама беззвучно облилась слезами. А папа рассвирепел не на шутку и чуть не порвал путевку. Благо Павлик успел выхватить и спрятать за пазухой. Маму уговаривали то лаской, то угрозами. Под конец папа сказал:
— Ну, Павлушка, гляди мне! Лопай, как все, играй, как все, делай, как все. Легко — трудно, а ты терпи. Иначе не быть тебе мужчиной!..
И Павлик стоически крепился, и только ночью в надежде, что все спят, дал волю слезам. А сейчас невинное замечание Шнурка ужаснуло его, и он настороженно прислушивался, не смеется ли над ним Черныш. К счастью, заряд оптимизма у ребят был еще велик, и никто не обратил внимания на замешательство Павлика. Черныш в это время говорил вожатому:
— Вы, Вадим, завлекаете, точно как в чешских кино: «Человечка ждем!» Мы на человечков глаза лупим, а тут — машина!
— Тебе хуже, если сюрприз? — поморщился Петька.
— Да не хуже, отстань! Это я к слову…
— Ко всем цепляется, как репей! — сказала Люда подругам.
Вадим добродушно посмеивался между Сергеем и Петькой.
— Неточно я выразился. Надо было добавить — «проверяю».
— Кого?
— Человечка одного. Замдиректора…
— О, братцы, это деляга! — не то уважительно, не то осуждающе сказал Черныш. — Двумя языками ловко охмуряет. Подслушать бы, как он со своей звонарихой объясняется: по-русски или по-украински…
— Когда она с дрючком! — добавил Сергей под дружный смех.
— Ну нет, его семейные дела меня не волнуют, — объяснил Вадим. — Я все думал: сдержит он слово или нет? А теперь я спокоен. Уж если машину не забыл за нами послать, значит, и письмо передал…
Лишь теперь до Сергея дошла тревога Вадима, вызвав рой смутных вопросов. Зачем лично Вадиму вся эта затея с походом, с совхозом, с прополкой? Сергей видел, как косилась Мария Ивановна на их сборы, но, сделав невольное сравнение, обнаружил, к стыду своему, что не очень разбирается в мотивах поступков взрослых. На этом его размышления оборвал Черныш, представивший в лицах сцену омертвения позвоночника. Захваченный врасплох, Сергей не смог отшутиться и миролюбиво посмеялся над мнимыми муками укушенного.
И Вадим смеялся, советуя Чернышу пощадить хотя бы Павлика, до которого тоже дошла очередь. Между тем смеяться Вадиму было рано, потому что заместитель директора так-таки не сдержал слова. Конечно, на очной ставке он оправдался бы злополучной последовательностью объективных причин, обрушившихся на него вслед за укрощением строптивых пионеров.
На совхозном проспекте шарабан перехватил начитанный шофер и в изысканных выражениях оглушил заместителя директора аварией в трансформаторной будке третьей молочно-товарной фермы. Насладившись эффектом своего драматического донесения, безусый книгочей скромно прибавил, что оба трактора на этой ферме тоже сломались.
С этого и начала разматываться цепь событий. Заместитель директора энергично, но далеко не изысканно высказался на смешанном русско-украинском наречии по адресу ротозея электрика и разгильдяя-механика и с места в карьер понесся на ликвидацию прорыва, успев только строго приказать шоферу насчет доставки ребят в лагерь.
Туристы долго томились в предвкушении блаженной чистоты и мягкости своих коек и, добравшись до постелей, эгоистично жаждали немедленной тишины, хотя в корпусе «А» всегда процветали лежачие послеотбойные разговорчики, шуточки, смех. В сиреневой дымке над Вишневой балкой, над окрестными кустарниками и Суслиным бугром еще плыла певучая, зовущая на покой мелодия «Спа-ать, спа-ать по пала-та-ам, пионерам и вожаты-ым…», когда Черныш сказал проникновенно:
— Братцы, ежели кто пискнет, я за себя не ручаюсь…
Однако далеко не все вняли его призыву. И тогда в лунной призрачной полутьме добродушно-угрожающе пробасил эталон справедливости первого отряда — Коля Бледный:
— Цыц! А то я встану…
Выразительное предупреждение Синьора Помидора дошло до всех. И в замирающем скрипе коек уже явственно зазвенело где-то под потолком назойливое зуденье комара.
А Сергей, нежась на шуршащей подкрахмаленной простыне, тщетно силился уснуть. С ним никогда не случалось столько событий, как в этом бурном походе. И память охотно возвращала его то к могиле доисторических кочевников, то к гадюке, нагнавшей на него немалого страха, то к грозовым минутам под брезентом, когда сквозь мокрую одежду его словно обожгла теплота Зойкиной груди, то к пастернаку, который запомнился, казалось, до гробовой доски.
Но живее всего рисовались мельчайшие подробности возвращения, и, глядя в потолочную темень, Сергей с каким-то обостренным пониманием анализировал каждую деталь неожиданно неприятного вечера. Они рвались в свою Вишневую балку, как в родной дом. Но лагерь почему-то не приветил их. Черныш еще на машине, когда катились на тормозах к входной арке, привстав, сказал:
— Что-то, братцы, не слышу я фанфар! И оркестра не вижу, и цветов!
Поблизости от ворот в поисках развлечений вечно бродили мальчишки и девчонки разного калибра, для которых приезд всякой машины был сущим праздником. И когда дневальный из-под грибка помчался к синему дому доложить начальству, за ворота выбежало достаточно этих неприкаянных зевак, чтобы ввести в заблуждение свежего человека. Совхозный шофер, по крайней мере, принял все за чистую монету и даже погордился популярностью своих пассажиров:
— Пышно принимают вас, почти на уровне иностранных министров!
Но ни Вадима, ни его пропыленную, примолкшую к концу путешествия девятку не обмануло сборище мелкорослых зевак. Нет, это не похоже было на почетный караул. В довершение в толпе любопытных нашелся какой-то самый младший смотритель зверинца. Завидев Игоря и несказанно гордясь сотрудничеством с главным смотрителем, он услужливо обрадовал его, что голуби не прилетели. Туристы тревожно переглянулись.
Черныш поскреб затылок и сказал не то растерянно, не то злорадно:
— Лопнул, выходит, твой эксперимент? Голуби — тю-тю!
— На то и опыт, а голуби если не здесь, так в Волгограде, на голубятне, — рассудительно ответил Игорь, не скрывая огорчения.
И выгружались они после этого не как триумфаторы-покорители целины, а скорее как блудные сыновья, которых могут и не приютить.
Вадиму стало не по себе от их постных физиономий и красноречивых взглядов в его сторону.
— Ну, чего носы повесили? Помните в «Педагогической поэме»: «Не пищать!» Подумаешь, беда великая — голуби не прилетели!
— Сдается мне, Серега, — пробормотал вполголоса Черныш, — будет сегодня кой-кому поэма, только не педагогическая, а милицейская…
— Не каркай! И без тебя тошно! — оборвал Сергей.
Машина пылила уже где-то возле Лысой горы, когда отряд под эскортом зевак ни шатко ни валко двинулся через ворота. Сергей шел рядом с Вадимом, а Черныш даже в этой сомнительной ситуации предпочел возглавлять, чем плестись в хвосте. Вопреки обыкновению, он приветствовал Федосея Куприяновича, бежавшего им навстречу со всех ног, со сдержанным достоинством. Лицо врача, усеянное веснушками вперемешку с капельками пота, было донельзя озабоченное.
— Ну, авантюрист, пропавший без вести, держись! — выпалил Федосей Куприянович. — Начальница рвет и мечет. Уже милицию подняла разыскивать вас. С полчаса как из города примчалась и…
— Постой, постой! — перебил, бледнея, Вадим. — При чем тут милиция? Ведь ей же утром доставили официальное письмо из совхоза о нашей работе!
— Не знаю, не знаю этих сказок! — воскликнул Федосей Куприянович. — Пойми, Дима, мы тут с ума посходили. Шутка ли, ушли и как в воду канули… В общем, берегись. У тебя хоть все живы-здоровы?
Вожатый и врач были уже в тройном окружении. Первое кольцо замкнула безмолвная девятка, дальше теснился эскорт зевак, а третий обруч утолщался, подкрепляясь любопытными, стекавшимися отовсюду. Вадим виновато усмехнулся своим туристам.
— Та-ак, это называется из огня да в полымя! — раздумчиво сказал он, и вдруг гримаса передернула его лицо. — Вешать надо брехливых деляг! Вот плоды безответственности! Улещать он мастак, этот замдиректора, а свое же слово ни в грош не ставит… Опять моя вина, напрасно доверился… Истинно сказано: на бога надейся, а сам не плошай! Ладно, Федя, спасибо, что остерег. Ковалева положи в изолятор. Его гадюка укусила. Мы, правда, приняли меры, но ты все же проследи. Та-ак, отправляйтесь, ребята, в отряд, а я пойду держать ответ…
Федосей Куприянович посторонился, но Вадиму не удалось пойти к синему дому одному. Туристы плотно и неотступно охраняли его. А Черныш с палаточным тючком опять забежал наперед и потому первым встретился с Алевтиной Сергеевной.
Лицо ее не предвещало ничего доброго. Прямая черта бровей, прямая риска рта, меловые щеки и красное пятно на лбу — такой они еще не видели начальницу. Сжимая руки перед грудью, как певицы на концертах, она словно споткнулась перед Чернышом, и голос ее сразу вознесся вымученно-грозно:
— Потрудитесь объяснить ваше исчезновение!
То ли потому, что Алевтина Сергеевна не назвала имени вожатого и ответить ей мог любой из туристов, то ли решив уберечь Вадима от первой молнии, Черныш смиренно сказал:
— А мы никуда не исчезали, Алевтина Сергеевна, мы в совхозе вкалывали, семейство зонтичных спасали от гибели.
Должно быть, у Черныша был порядочный опыт по этой части, и он знал, что его слова подействуют не хуже красной тряпки в руках тореадора. Алевтина Сергеевна задохнулась от негодования.
— Невежа! Не тебя спрашивают, не с тобой говорят!..
— А почему это не со мной? — вскипятился Черныш. — Как работать, так нас на двух языках уламывали, а как сказать, так рот затыкают! Мы вам рапорты с голубями слали и бумаги из совхоза… А вместо благодарности выволочку схлопотали…
— Отставить самодеятельность, Черныш! — скомандовал Вадим, оттирая его от начальницы. — Я готов отчитаться, Алевтина Сергеевна…
Начальница круто повернулась, пропустила Вадима в кабинет и захлопнула дверь. Черныш угрюмо сплюнул.
— Понятно, братцы? Суд состоится при закрытых дверях. Свидетелей просят удалиться… А ну разберись за мной по два! Шагом арш! — он оглянулся на свою маленькую колонну и уныло пробормотал: — И пошли они, солнцем палимы… Ладно, приговор от нас не утаят…
Федосей Куприянович извлек Сергея из колонны, велел отдать ведро и рюкзак и повел в медпункт. Сейчас Сергей с удовольствием забился бы в укромный и тихий изолятор, поближе к книжной полке. Но желания редко совпадают с возможностями. В изоляторе, который обычно пустовал, на сей раз отлеживалась, получив порцию слабительного, малолетняя жертва зеленых яблочек и собственной жадности. Правда, врач учел пожелание свежего пациента и обещал утром выдворить неблагонравную девчонку.
Вытерпев манипуляции, Сергей надеялся увидеть Вадима уже с ребятами. Но вожатого не было ни в палате, ни за ужином. Воспитательница хранила непроницаемое молчание и делала вид, что не замечает тревожного перешептывания туристов. С вечерней линейки они прошлись мимо синего дома, но освещенное окно кабинета было закрыто занавеской, и голосов не было слышно.
— Затяжной суд, — констатировал Черныш и повернул к корпусу. — Пошли-ка, братцы, на боковую. Утро вечера мудренее…
И вот Сергей обдумывал все это, ворочаясь с боку на бок, а койка Вадима у окна так и стояла застеленная. Внезапно крыльцо скрипнуло, и Мария Ивановна, заглядывая, сказала:
— Уже спят?! Странно. Девочки тоже, как по команде, уснули… На редкость дисциплинированный вечер… А духота какая!
— Не затворяйте, пусть освежится, — сказал Вадим.
Сергей затаил дыхание. Послышались удаляющиеся шаги, потом снова скрип крыльца, на которое сели, потом голос Ларисы Васильевны:
— Досталось здорово, а, Вадим?
В дверном проеме мелькнул красноватый отблеск спички. Вадим дважды затянулся папиросой.
— Не согрешишь — не покаешься. Мораль была по заслугам — нудная. По-человечески мне даже жалко стало Алевтину Сергеевну. Каких ужасов она навоображала! Интересно, неужели и я так бы психовал?
Лариса Васильевна тихо рассмеялась.
— Твое счастье, что днем мне не попался. Я готова была палкой побить тебя. У самой душа изныла, а тут еще начальница на всех шипела и меня шпыняла моим же энтузиазмом…
— Да-а, нескладно вышло, ты уж не сердись. Уверовал я в Игореву голубиную почту. А этому типу с портфельчиком при случае я скажу пару теплых слов… С другой стороны, окажись ты на моем месте, и тоже не поступилась бы интересами ребят ради покоя начальницы.
— Но ты хотя бы доволен?
— В общем — да, а собой — нет, не узнаю себя. Всегда и со всеми мне легко и просто, и за шуткой в карман не лезу. А здесь постоянно ловлю себя на том, что изрекаю сплошные прописи и назидания. Что за черт, не пойму. Ты старше ребят на пять лет, я — на десять. Неужто эта чепуховая разница в возрасте мешает быть с ними натуральным? Ведь они ненавидят назидания не меньше моего!
— Ох, Дима, видно, кто сверху, тому без назиданий не обойтись. Возьми нашу Алевтину Сергеевну. Ну такой она правильный человек, такой правильный, что сил моих больше нет.
— У нее двадцать лет стажа за плечами. Приучили к инструкциям.
— Нет, Дима, не то. Ольга Петровна одного выпуска с ней и вместе работать начинала, а разве сравнишь?!
— Ладно, оставь ее в покое…
— Да-а, тебе что, а я уже измучилась, ничем не угожу. Планировала открытие лагеря еще в то воскресенье, а она на второе назначила вместе с родительским днем. А мне один концерт чего стоит!
— Ну захотелось ей товар лицом показать, блеснуть праздником перед родителями… Хватит, Ларочка… Смотри, какая ночь! Хорошо… Особенно рядом с тобой…
— Дима! — еле слышно сказала Лариса Васильевна. — Славный ты человек, но не надо таких слов…
Они помолчали. Ночная свежесть вливала в открытую дверь неумолчный звон цикад. Вадим притоптал окурок каблуком, сказал:
— Нет, Ларочка, эти слова давно живут в моей душе, они просят выхода. Ты не отвечай, ты только слушай. Я жил в детдоме на севере, служил пограничником на юге, учусь у вас на Волге. И нигде не встречал такой, как ты. Ты единственная и неповторимая, ты не солнце и не звездочка, ты не ласточка и не цветок, ты — чудо нашего чудесного века. Я счастлив, что живу на одной земле с тобой, что говорю на одном языке с тобой… Я счастлив, что мы в одном институте, что судьба подарила мне знакомство с тобой… И еще больше счастлив, что ты сейчас со мной…
Сергей не слышал, как они ушли. Мама уверяла его, что подслушивать нехорошо, подло, но он не стыдился. Во-первых, это вышло случайно, во-вторых, все догадывались, что Вадим любит Ларису Васильевну, значит, это уже не секрет. Зойка даже спрашивала его. В-третьих, он не намерен сплетничать… А как рождаются вдруг у человека такие волшебные слова?
Никто не видел улыбки на лице Сергея. А он, засыпая, думал, сумеет ли найти столь же прекрасные слова? И кому? Какой девушке?