Приходят люди,
И уходят люди.
Только
Луна остается.
Сонька уже обошла все углы заново отремонтированной квартиры. Ее раздирало чувство ярости, она искала, на кого бы наброситься, кого бы покусать. Чертовщина какая-то: вот уж третий месяц пошел, как она не может найти своего дневника, ну знала, что прячет мастерски, но так, чтобы самой не найти, а главное, склеротичке, и не вспомнить. Куда?!
В цветке смотрела, в плите – смотрела, за сливным бачком – сто раз. Емкости для сыпучих продуктов – все просмотрела по пять раз. Вот еще зараза, эта «писучесть»! Каждый день записывала бы, а он провалился, дневничок любименький. Там же еще рисунки!
Сколько можно искать? Гневливыми смайликами подъезд просто так изрисовала, придумала граффити для любимой школы – все равно уходить, пусть захлебнутся в моем одиночестве: ни друзей, ни родных… Ни… дневника!!!
Да еще, похоже, вся семья объединилась против нее. На пике популярности, всеобщего обожания, преклонения родителей… Еще бы, младшая сестренка папу в буквальном смысле этого слова вырвала из рук полиции. Папа всем налево и направо о доче Саше рассказывает… Его бы и так отпустили, кому он нужен, тоже мне, герой-спаситель! Но по рассказам сестрица мужественно его спасла. Да еще менту наговорила! Открыла глаза бедному, что милиция, что полиция, все одно. Мусор. Хоть их как угодно назови. А где их честных и порядочных взять? Какое общество, такие и менты. Героиня…
В дневнике радовала прошлогодняя запись. Они тогда втроем встречали маму из Москвы. В очередной раз мама повезла свою ученицу на конкурс научных работ. Рейс почему-то задерживался, Саша уснула в кресле, Соня же с отцом время коротали анекдотами. Рядом уселся какой-то старичок.
– Ну? Давно ожидаете?
– Объявили задержку на час.
– Думаю, часом не обойдется, там же жуткая трагедия.
Вот тогда от страха за маму у Сони чуть сердце из груди не выскочило. Папа с опаской смотрел на старика.
– Что там случилось? Уже давно бы объявили, здесь же – сплошная веселуха, – отец жестом показал на экраны телевизоров.
Там в коротеньких юбчонках выплясывали прехорошенькие мулатки.
– Не хотят паники. Под Смоленском разбился самолет с польским правительством. Погиб президент Лех Качиньский, его жена… Тела свозят в Домодедово. Так что сами понимаете, сейчас не до простых смертных.
Отец молчал, а у Сони пересохло в горле. Мама в воздухе. Веселуха сразу закончилась. Когда авиакатастрофы происходят с первыми лицами государств, становится особенно страшно за близких людей. Саша спит себе мирно, ничегошеньки не знает. Где-то в небе летит самолет. В нем мама. В любую минуту он может развалиться, взорваться, грохнуться на землю.
Господи, ты же не допустишь ее смерти!
– Смоленск – страшное место для поляков.
– Какой-то исторический бумеранг.
– Да уж, невольно и Ивана Сусанина вспомнишь. Там же, в тех краях он завел поляков в непроходимые болота.
– Ну, голубчик, есть страницы пострашнее и в современной истории. Вы молодой, но не настолько. Про Катынь слыхали?
– Конечно, в курсе. На самом деле там не ясно – то ли фашисты, то ли наши постарались.
– Еще как ясно! Карательные органы сталинского, как сейчас модно говорить, тоталитарного режима расстреляли в тех местах тысячи польских военнопленных. Подумайте! Тысячи! Да-да-да… На месте катынского кладбища – я там был год назад – возвели первый в России международный комплекс. Его, кстати, так и назвали: жертвам тоталитарных репрессий.
– Сейчас модно все на сталинский режим валить. Я читал другие материалы. Это дело рук фашистов.
– Что нам спорить? Гитлер, Сталин! Бедные-бедные! Жалость-то какая! Летели почтить память погибших, а тут… трагедия. Хотели раздуть на весь мир одну, а получили другую. Бедные-бедные! Какое горе для всех поляков, я, между прочим, поляк. Знаете… душа плачет.
Всего час был задержки, но тот старичок так рассказал о катынской трагедии, что Соня вызвалась потом на уроке истории провести собственное расследование. Когда же она нашла все материалы Интернета о Катыни, а особенно письма, в которых польские дети умоляли «коханного Сталина» вернуть им отцов, совсем другими, повзрослевшими глазами увидела неожиданно своих родителей, свою семью. Вот это, самое дорогое, может быть в любой момент уничтожено. Сердце рвалось на части – а вдруг это тогда, в прошлой нашей жизни, в нас впивались те пули? Поэтому сейчас так мучительно больно, до тошноты страшно.
А как тогда дед читал молитву! Сонька ее не запомнила, но картинки запечатлелись на всю жизнь. Ее сочинил польский священник, то ли там расстреляли его отца, то ли он сам так проникся. Молитва не отпускала. Конечно, в голове только обрывки от той дедовской молитвы. Жаль, что не догадалась включить диктофон, чтобы записать деда.
…Там, в катынских лесах, среди расстрелянных печально ходила Матерь Божья… Не-не, как-то по-другому начиналась…
Матерь Божья, страждущая и побеждающая.
Ты, что стояла на Голгофе у креста Иисусова.
Ты побывала и в лесу Катынском.
Ты всегда являешься там, где боль и горе.
Да, глубоко в сердце слова вошли, если и сейчас вспомнила почти дословно.
Всех своих детей нашла, отмолила, приняла в свои объятия. За что им такая мученическая смерть? Их ждали семьи, молили тирана дети, верили – они вернутся. Пусть не все. Пусть единицы, но вернутся.
Но только лес – свидетель расстрела – заиндевел, онемел и хранил ту роковую тайну.
И как ты, Божья Матерь, смогла простить всех тех, кто убивал беззащитных? Кто дал право лишать детей отцов? Как ты, Божья Матерь, смогла простить тех изуверов? Один ответ – они не ведали, что творят.
Как страшно и как просто – они исполняли приказ.
Тогда под впечатлением от рассказа старика и тревоги за маму слова нашлись точные и емкие. Соня очень гордилась этим своим эссе памяти Катыни. Все было связано с фактами, пробито эмоциями, но без надрыва.
Помнится, учитель истории удивилась такому выбору, а потом, анализируя, честно призналась: «Соня, такое погружение в материал. Там, в Катыни, погиб родной человек?»
– Нет, просто совпадение – моя мама летела в самолете в тот день, когда под Смоленском погибли поляки. Все правительство. Я тогда в аэропорту поняла, что мы, жители планеты, все – родные люди. Все события, все знания, ощущения даются нам не зря.
Где же ты, дневничок миленький, родненький? Ведь даже не вспомнить те слова, что появились от пережитого волнения, тревоги за жизнь мамы. Там просто исповедь! Да и сейчас. Сколько мыслей накопилось, событий, чувств. Куда излить? Не в соцсетях же все рассказывать?
Вот уж три месяца, как похоронили Витька вместе с его мамой. В гробу все его черты лица расправились, распрямились. Лежал такой красивый, незнакомый молодой человек. С таким можно было бы и тусануться, это не то, что при жизни. Пока слово скажет, на лице ужас что произойдет. А когда он шел – так мама дорогая – дергался и прыгал так, что рядом с ним не стеснялась ходить только Сашка.
Соня почему-то вспомнила, как еще три года назад Витька вместе с его гусями гнал со двора музыкальной школы директор. Чем ему гуси помешали? Только Соня при виде той отвратительной сцены кинулась Витьку на помощь:
– Какое право имеете так обращаться с инвалидом? Чем это вам гуси помешали? Больного человека обижаете? Поезжайте в свой Казахстан, там и наводите свои порядки.
Она прямо кинулась тогда на здоровенного мужика-директора, лупила его своей нотной папкой. Тот схватил ее за волосы – было очень-очень больно, затащил в свой кабинет. Уже через десять минут что-то мекала-бекала ее учительница по хору, оправдываясь. Она действительно была ни при чем, но директор шил ей дело чуть ли не политического характера, ведь это после ее занятия ученица накинулась на директора школы в националистическом порыве, предлагала уехать в Казахстан. Между прочим, он родился в Советском Союзе. По национальности казах, но всю жизнь живет в России. Что себе позволяет эта маленькая засранка?! Он ведь просто о школьном дворе, вернее, о его чистоте заботился, вот и попросил дэцэпешника с его гусями куда подальше убраться, как вдруг эта совершенно ненормальная девчонка накинулась на него, при этом орала что-то про его национальность, противная мерзавка! Кто мог внушить ребенку негативное отношение к казахам, почему у нее такая агрессия? А вдруг она из банды скинхедов? Тогда что она делает в музыкальной школе? Здесь, в храме искусства, которым он руководит, учат только доброму и прекрасному.
Хорошо, что его скоро сняли с должности за взятки, а то бы выгнал ее этот дядька – поборник красоты и чистоты…
Как же потом они хохотали с Витьком, даже название придумали: «Гусиное побоище». Папа сильно удивлялся ее новой коллекции гусей, Витек всю свою стаю ей вырезал из дерева буквально за месяц. Вон, шипят они, как живые, а его уже нет.
Опять же с мамой Наильчика на его могилку ходили. Бедная-бедная женщина! Она носит нового ребенка, ей так врачи посоветовали. Сашке сон приснился – Наильчик на небе, в школе ангелов, собирает на землю хорошенькую девочку…
– Вы уже знаете, кто у вас родится?
– Да, девочка.
– А нашей Саше Наильчик часто снится. Он в школе ангелов, вам на землю девочку собирает.
– Да ты что! Я другой такой сон видела, у меня же были мысли о самоубийстве, не думала о дочках, о муже. Вот и на могилку приду, а обнять своего мальчика не могу. Зачем жить дальше? Лежала неделю, как труп. Может, это вовсе и не сон был. Знаешь, вот сюда, на правую руку белый голубь сел. А на левую – черный. И они говорят между собой:
«– Нужно ее забрать, она не здесь и не там, она зависла.
– Нет, она справится.
– Но ты же знаешь, у нее не родится мальчик.
– Не родится.
– Мальчиков ей родят дочери, у нее будет много внуков. Восемнадцать. Все мальчишки, ее надо оставить здесь, только она сможет подарить мальчишкам невиданную любовь».
Потом, они улетели, как ветер. Ты думаешь, мне сразу полегчало? Тоска по моему мальчику со мной, может, я потом на том свете с ним встречусь? А Саша рассказала, в каком он там настроении?
– Она не мне, маме рассказывала, я случайно услышала, месяца два назад ей такой сон приснился, он – красивый, у него крылья, он еще сказал, что когда мама плачет, у него сильно болит голова.
– Да? Мне надо с собой что-то делать, Соня, у меня нет слез, это мое сердце плачет. А мой мальчик чувствует. Смотри, ему опять новых игрушек принесли.
– Вчера мама с Сашей приходили.
– Ваша Саша – как ангелочек.
– Да, она у нас такая.
– Значит, Саша говорит, что у него голова болит? Ради своего мальчика я перестану плакать. Бог дал – бог взял. Смотри какой он у меня красивый. Надо было по мусульманскому обряду похоронить, а муж решил, что ему лучше будет на христианском кладбище, с надгробием, с фотографией, видишь, и детки русские к нему ходят, они ему друзьями были, не забывают, игрушками всю могилку завалили.
Не выходит из головы эта встреча, и Сашке не зря Наильчик снится.
Как бы она это в дневнике описала… Дневник, ау!
Мама всегда говорит, что дети до пяти лет ангелов видят, а сестренке уже шесть лет исполнилось, особенная она какая-то и про девочку в животе мамы Наильчика раньше УЗИ узнала. Стыдно за себя, дурында здоровая, видишь ли, устроила себе последний подарок детству. Куклы для сестренки пожалела. Живого ребенка затравила, сволочь бесчувственная!
В последнее время Соня все чаще задумывается о смерти, на кладбище прямо тянет, тут тихо, хорошо думается. Столько событий рядом, столько событий в мире.
Потрясло землетрясение в Японии. Откуда у нее тогда со злости взялись позывные Кумамото Фукусимо? Кто знал, что такое в мире завернется? У Сашки неделю был затравленный вид. За ней с удвоенной силой следила. Что там в ее маленькой головке происходило? Как она смотрела, не отрываясь, на эти жуткие кадры японской катастрофы! Ночью то и дело вскрикивала, плакала. Бедный ребенок, с ее-то воображением…
Под боком живет японская «шпиенка».
Ох и сволочь ты, Соня! Взрослые и те что попало тогда, в марте, говорили: начало конца света, нам на Японии показывают, чего ждать человечеству. Директриса на линейке вообще отожгла – по ее мнению, цунами и землетрясение в Японии не просто так произошли, это им за их любовь к роботам, технологиям, за то, что они больше доверяют машинам, а не людям. Пришла расплата за прогресс, еще и как-то увязала все это с нашими пропусками по информатике. Народ просто офигел: какая связь между Японией, землетрясением, пропусками и информатикой?
Эх ты, мой дневничок! Куда же ты девался? Казалось, так хорошо все начиналось, даже прикольно было всякие фишечки для младшенькой придумывать, разыгрывать из себя супер-шпионку.
С одной стороны, классная ролевая игра получилась. Опять же с пользой для ребенка, младшая сестрица научилась хоть полы мыть, с другой стороны, проявлять характер начала, куклу сожгла, стоп-стоп…
Начну еще раз. Так, что там с Фукусимой? Ааа, как мне пришла идея таких позывных?
Так-так, второй момент, что означает Кумамото? Ты, Соня, берешь энциклопедический словарь, конечно, проще бы в Интернете поискать, но в «Одноклассниках» висит отец, в комнату заходит мама, и ты свой дневничок кладешь в толстый том энциклопедии и ставишь его на полку…
Соня-Соня… это была твоя последняя встреча с дневником.
Пожар, устроенный сестренкой, уничтожил все твои драгоценные воспоминания о детстве.
Где кончается радуга, там кончается жизнь, да не жизнь… детство, воспоминания о детстве.
Ведь это не восстановить!
Убить ее, малолетнюю преступницу, мало! Еще хожу и думаю, чего это так на кладбище потянуло?
Хоть другую ролевуху про го́тов придумывай этой малолетке. С черепами, с копанием могил. И поглубже, поглубже! Запугать – так до заикания.
На подсознании все это было.
Просто дождаться надо, когда собственная соображалка заработает. Еще и пожалела, дура, видишь ли, сестричку, еще и мозги напрягала, как достойно выйти из игры, бережно, чтобы сберечь психику ребенка. Ну, ты еще у меня попрыгаешь, маленькая дрянь!
Прощай, дневничок! Ты даже погиб в духе японской культуры…
Ритуальный костер, все исчезло в твоем дыме.
Кстати, последние страницы, написанные после клуба, о событиях, которые произошли у Женьки на хате, сильно понизили общий строй дневника.
Да, Соня! Как почувствовала себя девушкой, так бери и начинай второй том, потому что это разные вещи: детство и юность. Особенно такая юность – без тормозов, когда после тусняка не только партнера по постели не помнишь, а и себя с трудом узнаешь… Мятая простыня, бурое пятно и дебильный вопрос:
– Так ты что, в первый раз? Типа девочка?
Приятно вспомнить свои детские записи со смешными ошибками, с таким наивным взглядом на жизнь.
Прощай, мое чистое детство!
Хорошо, что еще со всеми разругалась, сама с собой начала разговаривать, хоть поняла, как пропал дневник, а то так бы и искала.
На пианино стоит красавица Гейша, с тобой, как с подружкой, поговорить, что ли? Поймешь ли? Хорошо, что в жизни есть музыка, вот ей все, родной, расскажу…
Соня пробежала пальцами по черно-белой клавиатуре. Педаль скрипнула, инструмент вздрогнул, запел печально.
Старый добрый дружище! Только ты один и знаешь все ее секреты, все мечты, фантазии. Кому в этой жизни еще можно так довериться?
На пюпитре след от зубов, это прикусила она тебя в третьем классе. Так было обидно долбить гаммы, когда подружки гуляли. Прости.
Давно тебя, дружище, не настраивали. Ужас как фальшиво звучит ми в первой октаве.
Так получше, надо ее не нажимать, или октавой выше брать, чтобы мелодия не страдала.
Столько не играла! А пальцы все помнят.
Нет композитора гениальнее Рахманинова! Одинокая душа парит над землей! Зря не брала уроки вокала, как бы сейчас запела! Ни одного слова в «Вокализе», а все понятно. Мелодия все выше и выше в небо устремляется.
Вот что значит память! Пальчики все помнят! Хорошо и по звуку. Повзрослела? Поумнела? Ах, дорогой Сергей Васильевич, как бы ей было одиноко без вас! Плачь, Соня, плачь!..
– Слышишь? Соня опять играет, а говорила, что к этому ящику больше в жизни не подойдет!
– Ой, какой же ты невнимательный, у нашей дочери любовь, а ты даже не заметил…
– Какая любовь? Впереди институт, любовь у нее… Ты – мать, а управы на нее найти не можешь? Давай я… Я поговорю с ней… Любовь у нашей дочери…
– Не смей! Забыл, что сам ей постоянно во всем потакал? Школу сменили по твоей инициативе, была девочка под надзором. Кто орал больше всех, что ее коллеги сломают как личность своими доносами? Теперь поздно. Девочка взрослая, захочет – сама поделится, нет – будем ждать.
– Чего ждать? Ребенка в подоле?
– А хоть и ребенка. Что, не воспитаем?
– Накаркаешь. Хотя, может, и хорошо.
– Что хорошо?
– Ребенок. Мальчик. Внук.
– Ты с ума сошел? Какой ребенок? Впереди институт. Ребенок. Внука ему подавай!
– Тихо, давай послушаем. Давно Соня не играла. До чего хорошо играет!
– Зря она с музыкой распрощалась.
– Не думаю. Музыка с ней, как видишь, осталась. Не к нам пришла плакаться, все в музыке излила. Все с музыкой и выплакала.
Как играет дочка! Рахманинова не спутать ни с кем. Слишком красив. За окном полнолуние. По освещенной дорожке бредут двое. Хорошо им вместе. Как сказать? Как воспримут мои девочки? Как-то все интрижки-романчики сходили с рук. Как начинались, так и заканчивались. В соседнем доме замаячил огонек от сигареты. О чем грустишь, приятель? У тебя что случилось, брат? Сонька. Эта не простит. Страшно за Сашку. Сломаю девчонку. Такая тоска! Еще этот Рахманинов в самую душу лезет.
– Держись, доченька, держись. Это цветочки, ягодки все впереди. Жизнь только начинается.
– Кстати, как там твой сынок? Как Тина?
– Ты?.. Ты знаешь?! И молчишь?
– Жду, когда сам скажешь. Да и добрых людей много, давно все рассказали.
– Прости, не решался, так случилось.
– Понимаю, не держу. Девчонок жалко.
– Мы им не скажем, Соне – в институт, Саше – в школу, время все покажет. Я пойду?
– Иди, не держу.
Спасибо, Рахманинов, под твою музыку без особого надрыва так легко разбежались, все сам объяснил, сказал. Теперь и Тину успокою, все так спокойно разрешилось. Давно знала, вида не показывала. И вдруг – бац! Как твой сынок? С дочками, с дочками надо поговорить, объяснить. Как они воспримут? Как?