Нордгард готовился в поход. Буквально на следующий же день, как Амир прибыл, его утащил за собой Грамбольд – к уже собравшимся воинам, обсуждавшим само выступление в поход.

Мнение всадника было не последним, с которым горскунцы хотели бы ознакомиться.

– Ну что ж, наверное, нам будет проще собрать ладьи, пройти вдоль берега до устья Даархе, а там уже – по реке до поворота, – высказался Имбар-Амир, посидев над картой и послушав, кто и чего скажет. Грамбольд сдержанно кивнул – ему идея скорее понравилась.

– Сизое море далековато все равно, и потом, на кого мы оставим корабли? – Усомнился Имор.

Ярл оленьего рода давно прибыл со своими людьми к снерргам, и теперь они ждали, когда соберется остальное нордгардское войско.

– Ну как на кого? Там же предгорья Ардэйх, не все же деревенские пойдут в ополчение! Да и мы можем себе таким образом позволить прихватить кого-то из людей, кто останется при кораблях, и заодно порешать и какие-то невоенные вопросы с соседями, – встрял Вильманг. Мы же так и не добрались до них тогда, еще по лету, когда с торговыми делами плавали!

– Дело говоришь, – хмыкнул Грамбольд.

– Почему все так хотят именно плыть? – недовольно скривился одни из сыновей Имора. Не проще ли пешком, а? Мы так крюк, чаю, ого-го сделаем.

– Думается мне, не проще, – покачал головой старый конунг. – По воде мы без задержек пройдем, особенно сейчас, под северными ветрами. А по земле… Иморсон, скажи-ка мне, ходил ли ты с отрядом дальше на юго-восток, чем за перевалы у гор Конрэй?

Воин-гноррг неопределенно пожал широченными плечами – зачем бы, мол, мне и до гор соседей было ходить? В слух же он сказал:

– Я до Лисьего Берега ходил, мимо озер, через реку Даархе в верхнем течении переправлялся… Это тоже неблизко!

– И как тебе места да дорога? – вкрадчиво продолжил конунг.

– Тяжко идти. Или топко, или скачешь вверх-вниз, точно белка по сосне, – честно сообщил гноррг.

– Вот то-то и оно! Через горы напрямки мы, может, и пройдем, да как оно непросто будет, сам понимаешь! Ну а вдоль берега до столицы соседей – так это точно такой же круг. Чем тебе ладьи не по нраву тогда?

Иморсон примиряюще поднял обе ладони – молчу, мол, понял все.

– Я, конечно, пешком по тем землям не ходил, честно скажу, – продолжил Амир. – Но я с неба видел, и да, сразу подумал – это сколько-то мы времени потеряем! Хотя идея в пути объединиться с горными и идти потом уже одним большим отрядом тоже казалась мне доброй, – признался всадник.

– Так мы так, и этак под Брамстоном повстречаемся, скорее всего, – пожал плечами Хакон, только лишь следивший за всеми этими переговорами.

– Ну так что? – Грамбольд обвел пристальным взглядом собравшихся в Большом Зале воинов. – Иные какие соображения есть, или так и сделаем – благо ладьи у нас не так давно заново осмолены и чуть ли не в любой день готовы в путь?

Нестройный хор голосов подтвердил – да, стоит послушать слова молодого ярла, да и согласиться с предложением – ладьи существенно ускорят путь и сэкономят силы воинов.

– Одного понять не могу – отчего мы так спешим? Вроде же нету причины? – задумчиво выдал Имор, тихо, так, что его слышал только сам Грамбольд, да еще – Имбар-Амир.

– Чутье это, дружище. Просто чутье. Или, если тебе угодно, причуда старого и подозрительного волчары, – хмыкнул конунг. – Уж лучше на месте дожидаться развязки, чем подоспеть только к разгару сражения. Без нашей помощи, сам понимаешь, туговато соседям будет. Ох туговато! Больше того скажу – вряд ли выдюжат. А мне хотелось бы, чтобы именно им улыбнулись их боги битв, а не тем воинственным незнакомцам из благостных краев Силамарского побережья.

Имор вынужденно кивнул. Старый конунг был прав, как ни поверни.

Что ж, решили так решили. Осталось только провизию собрать.

Сами же горскунцы готовы были по первому только сигналу сняться и выйти – за время отсутствия Амира Фрамстааг успел обрасти временными палаточными жилищами, точно камень на морском дне – ракушками. А сколько еще народу не стало утруждать себя и просто напросилось в гости к друзьям и родне!

– Эх, даже тысячи воинов нет, – сетовал Вильманг. – Вот, помнится, до всех этих сотрясений земель и морей какое войско мог Север выдвинуть!

Они стояли на пороге вильмангова дома. От соленого побережья тянуло холодным ветром, в воздухе то и дело проносились редкие снежинки. Пусть еще Ворота Зимы не распахнулись, но в Нордгарде уже действительно было холодно. Амир к этому еще пока только привыкал, все-таки те места, где он вырос, больше напоминали окрестности Каменных Поясов.

Тусклая серебристая монетка солнца проглянула в разрыве облаков, позолотила скупо макушки собеседников, заставила чуть прищуриться. Молодой ярл задумчиво посмотрел в небо.

– А сколько нас? – уточнил он. – Я слышал про семь сотен, это так?

– Почти восемь, – с гордостью поправил Вильманг. – Эх, жаль только, что именно нас, снерргов, так мало… Правда, в общем войске нас всегда было мало.

– Все равно добрая новость! – одобрительно качнул головой юноша. Сам того не замечая, он старался копировать грамбольдовскую манеру рассуждать и говорить об общественных делах.

Впрочем, это было неудивительно – старый конунг невольно вызывал восхищение тем, как ловко он умудряется управлять народом в самых непростых для этого народа обстоятельствах. Имбар прекрасно помнил, как говаривали его новые товарищи – мол, без грамбольдовой выдержки и решимости кто знает, как бы пережили снеррги злополучный катаклизм.

От разговора двух снерргов отвлек незнакомый тайале – он спешил к ним, размахивая зажатой в руке странной штукой – что-то вроде снятого с древка панонна, только вот собранного из ленточек, перьев, кусочков меха, бусин, узких густо вышитых полотнищ и еще боги ведают чего.

– Имбар-йохтэ! – подошедший глубоко поклонился, прижав странное знамя к груди. – Мы пришли. Тебе вести, да?

Имбар-Амир озадаченно уставился на говорившего. Прежде чем Имбар успел спросить, о чем речь и кем вообще будет этот незнакомец, Вильманг тихо хмыкнул:

– И, кажется, все-таки тысячу Нордгард наберет. Это люди с Лисьего Берега пришли, Амир.

Незнакомец расцвел в широкой улыбке и горячо закивал:

– Да, да, йохтарэ25! С Лисьего Берега мы. Пришел к нам Старший Шаман, говорит – слушайте, люди Таайэн-Тайви! Идет с закатной-южной стороны темная тень! Темная, большая, страшная! Грозит соседям-ванхайми, всей земле грозит! Взялся, говорит, биться с той тенью Имбар, йохтэ-айту из рода Волков, и тогда сам Отец Земли сказал – помогать надо!

Амир с Вильмангом переглянулись. Незнакомый тайальский воин продолжал упоенно рассказывать о том, как приехал к ним Старший Шаман.

– Кайлеви! – догадался Амир.

– Точно он, больше некому, – поддержал Вильманг. – Старшим Шаманом только его все зовут!

– Здесь я, здесь, – раздался откуда-то со стороны знакомый ворчливо-посмеивающийся голос.

– Дед! Давай рассказывай, чего это ты удумал! – едва ли не в один голос воскликнули Амир и Вильманг.

– А чего рассказывать, – хмыкнул шаман, приветственно сжимая ладонь на предплечье всадника. – Вот, Акуу же вам все уже сказал! Акуу большой человек, хороший воин – он самый меткий стрелок из всех людей с Лисьего Берега, самый лучший бегун. Наш народ, Имбар-йохтэ, метко стреляет и ловко копьем орудует, и мы решили – за тобой идти надобно. Потому что я не соврал – всем несладко с той тени будет. Да к тому же – восемь ночей потом, как уехал ты, говорил я с Сокрытыми. Восемь дельных советов вынес за пазухой. Вот он – первый. Надо идти. Все мы дети одной земли!

– А чего ко мне вашего первого воина отправил? – проворчал Амир. – Грамбольд наш конунг, он и командует!

– А оттого, что командует-то, может, и Грамбольд, да только тебе, а не ему кивнул сам Отец Земли.

– Все равно. Акуу, слушай сюда. Сколько людей с вами пришло?

Акуу наскоро стал пересчитывать фаланги пальцев левой руки, загибая при этом по пальцу на правой на каждый круг счета.

– Шесть десятков? – поторопил Амир.

– Нет, дважды столько и еще сверху полстолько! – потряс головой Акуу. Воину, судя по всему, было не больше тридцати зим, но выглядел он суровым и бывалым, почти как Вильманг.

– Ага-а-а… полторы сотни! Ну точно почти тысячу набрали! – просиял Вильманг. – Какая примета добрая!

– Рад слышать, что столько народу пришло с тобой, – кивнул Амир. – А теперь – смотри, вот там – Большой Дом. Там – Грамбольд, конунг наш. Скажи ему все то же, что и мне сейчас.

– Так ты нас принимаешь в войско, Имбар из волчьего рода? – подозрительно уточнил Акуу.

– Конечно, принимаю! Но старших положено уважать, а старший надо всеми – Грамбольд.

– Это верно сказал, старших чтить – сам Отец Земли повелел! – расцвел снова Акуу.

– А я, йохтэ-айту, если ты не против, пойду-ка тоже потолкую с йохтэ-ванха, – скромно сообщил Кайлеви.

– Да уж иди, – вздохнул Амир.

Помолчал, снова посмотрел на Вильманга.

Тот пожал плечами – мол, привыкай, ты не последний человек среди горскунцев.

– Интриганы, – буркнул Амир.

– Ну а чем ты не доволен?

– Да тем, что все происходит без моего ведома! – в сердцах выдал юноша.

– Кайлеви, имей в виду, никого из нас в известность тоже не ставил, – фыркнул Вильманг. – Да и вообще, чего яришься? Тебя никто не дурачит, а что чего-то ты не знаешь сразу – так поверь, это дело нормальное. Это жизнь такая – никогда заранее не учтешь вообще все. Люди вокруг – они все полны своими измышлениями, каждый действует согласно им, этим измышлениям… нельзя все и всех предсказать и предъизмыслить же! Вот ей-ей, Амир, ты в точности Ингольв в этом! Тот тоже вечно бесился, если не мог предугадать чего-то… думал, мол, все его дурачат!

Амир опустил взгляд, как-то тихо хмыкнул.

– Я понимаю, что тебе уже, поди, надоело до лесных попрыгушек, но…

– Что надоело-то?

– Что тебя с отцом сравнивают.

– Да нет, Вильманг, не надоело. Я, когда мал был, зверски гордился. А сейчас… грустно просто.

– Отчего?

– Да от того, что я не смогу никогда узнать, так ли это! На самом деле мне не так уж и много об отце рассказывали. Это горько. Да и те, кто и мог что-то рассказать, знали слишком, слишком мало!

– А Айенга? Неужели мать ничего не говорила? – Вильманг аж шапку выронил от изумления.

– Ну так сам подумай, Вильманг, неужто она расскажет все, да как есть? Отчего они повздорили в свое время, я и то не знал. А хотел знать! Слушай… расскажи, а?

– Ты уверен? – мрачно буркнул, подбирая и отряхивая шапку, разом помрачневший снеррг.

– Уверен. – Амир твердо кивнул.

– Тогда в дом пошли. Долгая это история, – Вильманг все так же мрачно качнул головой, приглашая юношу обратно в дом.

Зашли. Амир уселся на привычное место – лавка в дальнем углу.

Вильманг посмотрел на молодого ярла в упор, тяжело вздохнул и, усевшись радом, произнес:

– Я знал, что ты рано или поздно спросишь. Не думай, что мне от этого легче рассказывать – но, Имбар, я понимаю – ты и правда имеешь право знать. Слушай.

…Что бывает, когда с размаху пнешь пустотелую колоду, облюбованную пчелами? Всякому ведомо. Вот так и поселение всколыхнулось, когда пир оборвался вскипевшей потасовкой.

Вильманг потряс гудящей головой, поднялся, попутно пощупав нижнюю челюсть – вроде цела. Повезло! Кулак у Ингольва всегда был, что пудовая гиря. Где-то сбоку от макушки на голове, которой Вильманг приложился об косяк своего же дома по милости друга, пульсировала болью здоровенная шишка, но это были мелочи. Согнав остатки тумана в голове, снеррг шагнул в дом – и от увиденного хотелось взвыть диким зверем в бессильной ярости, но Вильманг ограничился крепким ругательством.

Ингольв лежал на полу без сознания, рядом валялся меч, к счастью, с чистым лезвием. Айенги нигде не было видно. Но хуже всего оказалось то, что по всей правой стороне тела Ингольва растекались чудовищные ожоги – рука от локтя до плеча по внутренней стороне, весь бок, живот и верхняя треть бедра. Хвала богам, голова каким-то чудом не пострадала вообще. Одежда на Ингольве еще слабо тлела, в воздухе висели остатки дымного чада с запахом горелой плоти, от которого более впечатлительного человека могло и замутить.

Вильманг скрипнул зубами и склонился над другом. У-уф, живой, хвала Онгшальду! Сноровисто убрал остатки обгоревшей одежды и, стараясь не касаться обожженного бока, перенес его на широкую лавку у стены; та как раз была застелена льняным покрывалом, ибо часто служила ложем для припозднившихся или перебравших хмельного гостей.

«Значит, он только успел замахнуться, судя по всему. Айенга, ну как ты могла, а! Как посмела… Эх, добро еще, дом не спалили!» – в голове хаотично плясали обрывки мыслей, а ноги уже несли Вильманга бегом к дому лекарки. Но лекарка по имени Халла встретилась ему сама – на полпути. А еще с ней шла здешняя шаманка, Сигрюн – женщина в годах, но еще не настолько, чтобы называть ее старухой: грузная, медленная, спокойная, как волна приливная.

«Мне бы ее величавого спокойствия!»

– Мы уже знаем, – скрипуче оборвала начавшего что-то говорить молодого воина Сигрюн.

– Хранительница Рун нас и отправила, – тихо добавила Халла.

– Тогда скорее, – взмолился Вильманг. – Наиуважаемейшая Сигрюн, да если надо, я на руках тебя донесу! Только идем быстрее!

– Не суетись! – прикрикнула шаманка. – Сама дойду, не развалина еще!

Женщины ускорили шаг.

У дома Вильманга уже толпилось полно народу – те, кто безуспешно пытался остановить Ингольва еще в пиршественной зале. Олло рассеяно крутил в руках плащ Ингольва, бормоча:

– Вот ровно змей из выползины вывернулся… рванул фибулу и был таков – плащ в руках оставил!

Обе женщины ловко ввинтились в толпу и юркими ящерицами скользнули в дом, а вот Вильманг завяз. Его начали трепать, ровно краюху, упавшую к рыбам в заводь – все что-то спрашивали, что-то хотели выяснить, поделиться измышлением или негодованием. Вильманг понял, что и без того не сильно ясная голова его сейчас снова поплывет.

– Олло, ты! – в дверях возникла Халла, цепко выхватывая названного из толпы за рукав. – Останешься, «принеси-подай-подержи» будешь.

Тот покорно кивнул и вслед за лекаркой вошел в дом.

– Может, лучше я? – крикнул вслед Вильманг.

– Нет, – откликнулась из глубины дома шаманка. – У тебя сейчас руки трястись будут. И вообще под ногами будешь вертеться хуже кота.

– Вообще-то это мой дом! – обиженно буркнул он.

– Пошли к Грамбольду, – бас Хакона перекрыл гомон товарищей. – Ответ держать будем.

– Мы – ответ? – тихо изумился кто-то, кажется, Бран.

– Мы, – подтвердил Хакон. – Это же мы Ингольва не удержали.

– Его удержишь, как же! В нем как взыграет что, так и скалу прошибет в ярости и не заметит, будто ты не знаешь, – возразил Хельги. Все собравшиеся знали друг друга с ранней юности, оттого и чувствовали ответственность за произошедшее общую. – Вильманг вон только чего…

– Чего опять – Вильманг? Я вмешался, как видишь! – означенный Вильманг выразительно потер опухшую челюсть. – Так этот бешеный меня головой об косяк еще приложил, на пороге моего же дома!

– Ну так идем! Шевелите поршнями26, ну! – Хакон сдвинул брови.

– Иде-о-о-ом… – вздохом отозвались прочие и потянулись к общему дому, к опустевшей наполовину пиршественной зале. Там было тихо и необъяснимо тревожно.

Грамбольд был мрачен, как и прочие старейшины, собравшиеся тут же. Они негромко переговаривались, и Грамбольд хмурился все сильнее. Вошедшие растеклись по зале почти бесшумно. Вильманг сел куда ни попадя, обхватил голову руками и всерьез задумался – а не надраться ли ему до синих попрыгушек? Ухватил ближайший кубок, почти полный, и залпом осушил его. Хвойное пиво слегка пригасило растущее внутри напряжение – но только слегка.

– Вильманг! – Окликнул его, наконец, Грамбольд. – Ты говорил, что в ответе за Айенгу!

– Да, – глухо отозвался он. – Я виноват так же, как и она… и как мой побратим.

– За брата мы все в ответе, – Хакон вновь воспользовался преимуществом своего густого баса.

Кто-то из старейшин шикнул – мол, спросят, скажете.

– Айенга же Хранительница, а это, конечно, делает ее очень важной и уважаемой для всех нас… – взял слово Айсвар.

– Но не ставит вне закона! – пристукнул ладонью по столу Грамбольд, подытоживая. – Нужен тинг.

– Нужен, – кисло согласился Вильманг. За ним вслед согласно закивали боевые товарищи.

– Да только какой тинг, если один ответчик топчется на пороге Фабгарда, а второй – в кустах сгинул? – подал голос другой старик, Хальвдан. – Ждать надо.

«Как же быстро ползут вести по чужим языкам!» – отстраненно подумал Вильманг.

– Такие вопросы нужно решать немедленно, – возразил кто-то. Вильманг не смотрел, кто и что именно говорит – не до того было. Голова звенела пустым котлом – то ли от удара, то ли от понимания собственного бессилия.

Поднялась было перепалка, но так же быстро сгинула, стоило только Грамбольду снова стукнуть кулаком по краю дубовой столешницы.

– Можете хоть до третьих петухов решать, – из самого темного угла поднялся молчавший доселе старик. Вильманг вскинул голову – он только сейчас узнал скрывавшегося в тени отца Ингольва.

Некогда высокий и могучий, но уже изрядно подточенный годами, Моур Эйнарсон в позапрошлую зиму похоронил жену, и с той поры стал нелюдим и молчалив. На тинги и собрания являлся исправно, но вмешивался крайне редко. Ему уже шел восьмой десяток, и единственной нитью, что держала его еще по эту сторону Грани, был давно уже взрослый сын. Старик пожевал темными сухими губами, разлепил их и продолжил:

– А у меня времени нет. Я сейчас возьму коня – не обессудь, Грамбольд, из общих и самого крепкого. Верну, как только оборочусь.

– Куда ты собрался ехать?

– К Трорргам. Привезу Бьярку, она лучшая целительница, вы это все знаете.

– Бьярка? Она не пое… – начал было кто-то, но, видать, получил весомый тычок под ребра и живо замолк.

Старый Моур решительно пересек зал, у самых дверей обернулся и бросил:

– Если мой сын умрет – всех прокляну, – эти слова упали гранитной глыбой.

– Моур! – возвысил голос Грамбольд. – Ты за кого нас держишь?

Старик только криво усмехнулся.

– Не надо меня одергивать, Грамбольд. Мы с тобой слишком хорошо друг друга знаем. Я сказал. —

И с этим вышел на улицу, в вечереющую тишину.

– Ехать ночью? Да он безумец, – снова зашептались собравшиеся, голоса некоторых то и дело возвышались над общим приглушенным гулом. – К тому же грозить проклятьями, это же неслыханно…

Старейшины молчали. Грамбольд тоже долго молчал, а потом тихо напомнил:

– Забыли, что ли? У Моура был еще один сын – когда тот еще был молод. Паренек не пережил свою тринадцатую зиму – провалился под лед, заболел после этого и умер. Второй сын, вот этот скверно воспитанный юнец, о котором мы спорим, у них с Нанной родился только через дюжину с лишним лет. Я думаю, его понять не мудрено в этом случае. Сын-то последний и единственный теперь.

Вильманг слушал все это с глухой безнадежностью, все растущей внутри. Наконец он сказал:

– Когда Ингольв будет способен держать ответ сам за себя, я найду Айенгу и… И пусть они извинятся перед друг другом! Да, они оба нарушили закон, но надо попробовать решить все миром!

– Хорошее решение, – кивнул Грамбольд. – Пусть принесут извинения. А нет – поднявший оружие будет изгнан. Таков закон. Ингольв более провинился, тем более что Айенга, как ни крути, женщина. Пусть она покуда и дух в волчьем обличье, не важно. Если мои воины будут кидаться на вздорных баб с мечом и бить морды своим соратникам на пиру – настанет полный хаос. Но это мы и правда решим после. А сейчас – все свободны.

Народ, ворча, медленно потянулся по домам. Всем было откровенно не по себе.

– Да оберегут духи Севера твой путь, Моур Эйнарсон, – тихо, так, что слышал только стоящий подле Айсвар, проронил Грамбольд, когда все разошлись.

Вильманг тоже побрел домой. Зашел, плюхнулся за стол, положил голову на сцепленные руки. Злился от пуще всего на себя – просто потому, что два его самых близких товарища – Айенга и Ингольв – вцепились друг другу в глотки не на жизнь, а насмерть, и он не смог ничего сделать. Он чувствовал себя меж двух огней и не знал, куда метнуться. И так не ладно, и этак! Оставалось надеяться, что дело решится миром. Да что старик на мохноногой коренастой лошади успешно съездит к Трорргам и таки уговорит вредную старую ведьму Бьярку, действительно одну из лучших врачевательниц на Севере. И все равно, боги, как же паршиво вышло! Вильманг наконец перестал сдерживаться и глухо зарычал, а потом и от избытка чувств побился головой о столешницу.

– Не стучи, Сигрюн поет, ты ее с ритма собьешь, – шикнула на него Халла. Обе женщины были еще здесь, а вот Олло они давно отпустили уже.

Вильманг только вздохнул, даже не став напоминать, чей это дом. Халла сунула ему под нос кружку с чем-то травяным и здоровенную миску нечищеных кедровых орехов.

– Это выпей, чтобы голова ушибленная не болела, да повернись-ка, помажу чем…

Вильманг послушно развернулся, вытерпел покорно намазывание пахучей мазью своей многострадальной челюсти, под пристальным взглядом Халлы выцедил отвар. И получил дальнейший наказ:

– Орехи сиди от скорлупы чисти. Масло выжимать будем, травы настаивать и мази смешивать. У меня его не так уж и много было, а понадобится еще.

Вильманг достал короткий хозяйственный нож – щепить скорлупки; цапнул еще одну миску и принялся за порученное дело. Все равно уснуть сегодня ему не светило. В противоположном углу комнаты слышалось тихое пение пожилой шаманки и тяжелое, но ровное дыхание раненого друга. Ведуньи наверняка чем-то напоили его, чтобы спокойно спал, а не метался, сходя с ума от боли.

Ночь прошла кое-как – Вильманг, дочистив орехи, сколько-то просидел без движения, все же засыпал через раз, роняя голову на стол, просыпался, бездумно таращился перед собой – а потом был препровожден на собственную лежанку – без слов, но настойчиво.

Утром он проснулся с первыми звуками за окном – когда в сероватой предрассветной мгле у дома раздался стук копыт и два немолодых голоса. В дверь для приличия коротко стукнули и, не дожидаясь ответа, отворили ее. На пороге воздвиглась неописуемо старая женщина – сухощавая, узколицая, словно из мореного дуба резаная. Она была невелика ростом, но держалась величаво, осанку имела строгую и вообще, при всем ее возрасте, явно давно перевалившем отметку в сотню зим, вовсе не выглядела дряхлой. Глаза сверкали из-под косматых бровей ясно и цепко, как у хищной птицы. Голову ее покрывала только шапка с куньим мехом, снежно-седые волосы были утянуты в тугую косу. Это и была Бьярка Медведица, целительница из клана Трорргов. Одежда старой Медведицы оказалась увешана множеством амулетов, ленточек, шнурков с подвесами и каменных бус, и испещрена сложными вышивками. Вильманг невольно вспомнил вышитую шапку того незнакомца, что подарил ему флейту много лет назад, на Посвящении. Старуха наметила скупую улыбку самыми уголками тонких губ, так же едва заметно кивнула и прошла сразу к Халле и Сигрюн, что бдели над раненым.

За спиной у старухи показался отец Ингольва, держа в руках объемистую сумку Медведицы.

Женщины тут же заговорили, быстро и неразборчиво, а отдельные слова, что долетали до слуха Вильманга, представляли собой названия трав и лекарств, так что он ничего не понял.

Ведуньи забрали сумку Медведицы и выставили обоих мужчин, молодого и старого, велев обоим ложиться спать и не мешаться под руками.

«Или садись еще орехи чисти, у Халлы еще полмешка их есть» – фыркнула Бьярка на вялые возражения Вильманга. Отец Ингольва же беспрекословно послушался. Казалось, за минувшую ночь он постарел еще сильнее. Кивнул сухо другу своего сына – мол, пойдем до моего дома, мальчик, не топтаться же во дворе. Вильманг, вздохнув, послушался.

Следующие несколько дней Вильманг помнил плохо. Он то носился на подхвате у Бьярки и двух целительниц, взиравших на вредную старуху, как на богиню, то тайком присматривал за Моуром – сильно боялся, что происшествие добьет сурового старца, то пытался между делом вызнать, куда же все-таки делась Айенга. Волчица упорно пряталась, и Вильмангу скоро надоело разрываться на несколько частей, он махнул рукой на Хранительницу и решил, что отыщет ее потом.

В редкие моменты передышки Вильманг торчал у Хакона, жалуясь тому, что в его доме хозяйничают три суровые ведьмы, у которых он сам ходит, как дрессированная мышь, по струночке. Тот только сочувственно вздыхал и подливал меду в кружку. «Ведьмы, конечно, самые настоящие», говорил он, «Зато в нашем привычном отряде не появится пустого места в строю» Вильманг мрачнел и отмалчивался. Думать о том, как он будет потом уговаривать вспыльчивого друга извиниться перед волчицей, не хотелось – а без этого таки отряд уменьшится на одного.

Да, однозначно, Ингольв быстро шел на поправку стараниями трех ведуний, и через несколько дней они перестали подмешивать в питье ему сонные травы, а Вильманг перестал бояться показываться дома. Но все равно друг был неразговорчив, хмур и, как казалось Вильмангу, затаил на него изрядную досаду.

Время шло себе своим чередом – и раненый потихоньку, да поправлялся.

Короткое северное лето быстро отгорело – осень в этот раз была ранней. Рано пришли и заморозки. Бьярка уехала только тогда, когда Ингольва после стычки с Айенгой от Ингольва до нее стали отличать только яркие пока что, извилистые шрамы, расписавшие всю правую сторону тела жутковатым узором. Медведица долго толковала с Ингольвом перед своим отъездом, хмурилась, спорила, сердилась… потом махнула рукой, жестом Старой Матери погладила по щеке – для этого старухе пришлось привстать на цыпочки – и сунула что-то в ладонь. Потом села в повозку, что приготовил уже давно один из снерргов – и двинулась домой.

– Отец, она вернула тот камень, что ты ей дал в оплату, – рассеяно сказал молодой воин подошедшему старику, отдавая тому что-то, врученное шаманкой. – Сказала – не гоже за такое большое дело еще и плату сдирать, и что свое она взяла, пока шаманила для нас…

Густо-синий самоцвет играл попавшим в его глубину лучом света на ладони старика. Большая редкость, привезенная Моуром еще в юности издалека, дорогой благородный камень. Ни отец, ни сын не поняли, что имела в виду Медведица Бьярка, возвращая сапфир, но почему-то от ее слов становилось и тревожно, и светло на душе одновременно.

Пали первые заморозки, хрустели под ногами золотистые листья, подернутые инеем, и дорога текла прочь из поселения. Ингольв отказался приносить извинения волчице-Хранительнице, плюнул на порог общего зала и в тот же день ушел, ни с кем не прощаясь. «Если здесь эта блохастая доха важнее моей чести, и я в собственном доме должен извиняться за оскорбление, нанесенное мне же – я уйду. Сам!» Казалось, его слова долго еще звенели под сводом, не спеша осесть и перестать терзать всех, слышавших их.

Напрасно Вильманг объездил верхом все тропы, что вели от поселения – он так и не понял, в какую сторону ушел его, теперь, кажется, уже бывший друг, и не смог догнать того, чтобы хотя бы попрощаться нормально.

Дорога для Ингольва теперь была только вперед, и нескоро Север снова сможет узреть своего непокорного отпрыска. Много пройти и испытать придется лучшему воину клана Снерргов, а теперь изгнаннику Ингольву Моурсону. Но это все будет потом. А сперва он завернет в селение Трорргов, поможет Бьярке Медведице чем-нибудь. Да хоть со сбором оранжевой кислой ягоды с корявых колючих деревцев, той самой, из чьей кожуры выжимала старая Медведица темно-оранжевое масло, запах которого ему будет еще долго мерещиться в любом лекарственном зелье… просто потому, что он чувствовал себя в неоплатном долгу, что бы не говорила про это шаманка-целительница.

– Про то, что отец тогда к Бьярке заезжал – ты откуда узнал, если вы так и не прощались? – Амир почему-то решил спросить именно это.

– Я потом до нее доехал же. Но Ингольва все равно не застал – он уже ушел, а куда – то и сама Бьярка не знала. Надеюсь, Старая Медведица до сих пор скрипит потихоньку. Не знаю я, как бы жил, если бы она тогда… или отказалась, или не сумела его вытащить.

– Ну, все же повернулось потом скорее хорошо. Эх, если бы не то проклятое землетрясение! Точнее – не проклятая древняя магия, – Амир по-прежнему говорил негромко и сидел задумчивый.

Не сказать, что услышанное как-то особенно его потрясло – но подумать определенно было над чем. В душе росла огромная, необъятная гордость за близких и родных, еще более могучая, чем прежде.

– И то, и это скопом, если быть точным, – со вздохом подтвердил Вильманг. – Иногда мне начинает казаться, что мы сейчас продолжаем ту самую войну, что началась в год перед твоим рождением, Имбар. Не знаю, почему мне так кажется – но слишком плотно все сплелось.

– Тут ты прав. Значит, нам некуда отступать, так?

– Это точно. Но ведь мы готовы же?

– Я надеюсь… Грамбольд говорит – обычное дело! Для него – может быть, он старый, бывалый воин.

– Тем более нет причин не верить! Грамбольд – самый надежный из людей, кого я знаю!

– Скоро выступаем в поход, – Амир сменил тему, немного помолчал, потом снова вернулся к недосказанному:

– Спасибо, Вильманг. Спасибо. За рассказ, да и вообще…

– Я все-таки не идеальный друг, и вряд ли даже на самом деле просто хороший, как вон для Ингольва-то, – Вильманг пожал плечами. – Но я постараюсь сделать для тебя все, ярл, что в моих силах – дружеская поддержка, верный меч и надежное плечо всегда рядом, помни. Да и все мы, вся наша компания, – он махнул рукой. – Да что я говорю! Ты и так знаешь! Одна семья!

– Одна, – Амир широко улыбнулся в ответ.

«Наконец-то у меня есть настоящая семья. И эти люди дороги мне столь же сильно, как и семья кровная, из которой знал я только маму… все равно – это мой народ. И дом мой – среди них».

Еще раз поблагодарив старшего товарища, Амир оправился восвояси – нужно было проверять снаряжение, собираться… раз уж и лисьи люди тут – то верно, совсем скоро в путь.

– Ну, вот и узнаем, чего такого особого в том, чтобы плыть по морю, и отчего столько песен о плаваниях, – сказала Льюла, когда корабли были снаряжены, и до отчаливания нордгардских ладей оставались всего ничего. Люди все уже тоже поднялись на борт, загрузили и припасов, кроме того – на ладьи поднялись не только воины – ведь кому-то нужно будет присмотреть за оставленными кораблями, пока войско Севера будет мерить сушу уже своими ногами.

– Да мы и берег-то из виду не потеряем, вдоль него пойдем, – пожал плечами Амир. – Разве это плавание! Только вот почему-то не покидает чувство, что мы не в бой собираемся, а с торговым поездом вышли…

Сомнения юноши услышал проходивший мимо Хакон:

– Слышишь, ярл, война-то войной, а мирная жизнь и до была, и после, дай боги, будет. Повоюешь пару-тройку дюжин дней, а полный год – он куда как дольше! Поэтому думать надо не только об остроте клинка да крепости топора.

– Голодный воин тоже много пользы не принесет, – пропыхтел услышавший их Бран, волоча мимо какой-то тюк. – А чтобы голодным он не был, нужны люди, не вздевшие брони и не вышедшие в поле… В общем, правильно Хакон говорит!

– Да я не о том, что… просто странно мне. Плохо верится – сколько ни готовимся, сколько разговоров – скоро, мол, в бой, скоро война грянет… А не верится.

– Не верится – или не хочется? – Уточнил бесшумно появившийся за спиной Вильманг.

– Наверное, и то, и то, – пожал плечами юноша. – Жизни-то нормальной сколько я видел? Только прибыл сюда, так и провалился во всю эту кутерьму с головой.

– Ну, ты ведь всадник! Всадникам на роду написано такое!

– Да знаю я, знаю, – морщится Амир. – Все равно – не по себе.

– Человеческая жизнь, Имбар, что торопливая река. Она спросит – подождать ли? Она несет вперед, и только успевай греби веслом, а то перевернет тебя вместе с той берестяной скорлупкой, в которой ты сидишь среди потока. А перевернет – так и то не конец. Барахтайся, выплывай, греби, цепляйся… Жизнь это горный поток, да, – Хакон степенно оглаживает бороду, смотрит куда-то в горизонт.

– Видать, у эльфов – это ленивая равнинная река, – усмехнулся Амир.

– Эх, сказа-а-ал бы я… да ладно, не мне о серебряных судить! – Вильманг тоже смотрит в ту же сторону, что и Хакон, переводит тему:

– Небо смурное. Зябко будет, как выйдем, ну да ладно, лишь бы ветер ровный был, а не вьюжило и не мотало из стороны в сторону.

Небо, и правда, было серое, низко висящее, все точно забитое скомканным серым шелком густых облаков. Иногда кидало снежную колкую крупку в лицо, хотя холодно все же не было – или то плотная шерсть двойного плаща да добротная одежда так хорошо спасали. В холодном воздухе и морская соль, уже такая привычная, пахла, казалось, иначе – резче и свежее.

Люди заняли свои места.

Льюла, оттолкнувшись, взмыла в воздух – она сама настояла, что спускаться будет только иногда, отдохнуть – чтобы место не занимать.

Да и то верно – рожденному с крыльями тягостно сидеть на месте в пути.

– В путь! – возвестил Грамбольд, стоя на носу головной ладьи.

В волны ушли подношения водным духам – хлеб и чарка вина. Так было положено – пусть не морская дорога главная в предстоящем деле, а коли вступил на путь по волнам – соблюдай правила. К тому же – перед серьезным делом скупиться не стоило.

Ладьи качнулись на волнах. С хлопаньем расправились, наполняемые ветром, квадратные паруса.

Амир подумал, что сейчас, прямо на глазах, заново сплетаются нити того пути, которым пойдет дальше жизнь для целого народа. Не одного при том – несколько ладей пестрели отличными от горскунских нарядами людей тайале. На суше северян встретят элро и люди Гаэли – союзники, а в конце пути – так и противники. Тоже – и люди, и элро. Легко про себя величать врагов «имперцами», «западными» или «силамарцами» – но ведь, по сути, понимал Амир, они во многом такие же, как его друзья.

Только вот цели у них совсем разные. И двум таким течениям в одной воде не ужиться.

«Не нами так заведено», – говорили старшие. О похожем говорили и жрецы Каменных Поясов.

Наверное, да. Но все равно – не по себе. Страшно.

«Чего страшно-то?» – окликнула его мысленно Льюла.

«Терять то, что есть, страшно. Друзей, например».

«Что-то ты мрачен неподобающе. Не годится такой настрой. Соберись, Амир. Боги любят тех, кто смел и полон воодушевления перед каждым новым шагом!»

«Вот выйдет солнце…» – туманно откликнулся молодой ярл. Он сам не очень хорошо понимал, откуда в его голове такие мрачные мысли бесконечно древнего существа, уставшего от сменяющихся перед глазами веков, уносящих то, что было дорого этому невыразимому, древнему и мрачному сознанию.

Потом вдруг понял – море, земля… он просто их «услышал». А разум человека, пусть и всадника, плохо предназначен для таких вещей. Встряхнулся, вдохнул поглубже. Дорога по морю – ведь он так мечтал прокатиться по соленой воде!

Что же, в самом деле – смотреть вперед, вдыхать соленую водяную пыль… В один бок дышала мощь северного океана, с другого – приветливо маячила полоска берега.

Не больше дня пути – с таким-то попутным ветром!

Потом – устье Даархе.

Мощной, большой реки.

Сколь бы не была велика река – а все равно чувствовалось – совсем по-иному дорога воспринимается, когда по обе стороны – берега, на них – люди, что готовы встретить, поделиться чем-то, пригласить отдохнуть на своей земле. В открытом же море, верно, и вовсе иначе думать начинаешь о земле и родных краях, понял Амир.

Пусть и против течения, взявшись за весла – а шли и по речной глади ходко. В самом деле, скоренько продвигались. Старшие воины радовались этому, да и тому, что ночевали на берегах, с удобством.

Время пролетало быстро – походная жизнь как-то задвинула на второй план переживания о цели самого похода.

У речного изгиба, где предполагали оставить свои ладьи под присмотром части своих же людей, северян уже ждали – Амир узнал потом, что с поселянами земель Ардэйх горскунцы еще когда имели договор о том, что они приплывут по реке – правда, тогда, по лету, договаривались о торговом походе… в этот раз на торговлю было взято совсем немного, само собой – но поселяне все равно вполне благосклонно согласились с тем, что нордгардцы разобьют у берега временный лагерь.

Здесь они подзадержались на один лишний день – наняли обозов, перегрузили запасенное, дождались, как снарядятся ополченцы с предгорий – те вызвались идти совместно с северянами.

Пока что все шло гладко. Даже, если так посмотреть, слишком гладко.

Тянущая тревога – не обернется ли все легко складывающаяся затея страшным горем и большой бедой – все чаще беспокоила всадника, если ему доводилось остаться наедине с собой дольше, чем на пару лучин.

Вот посему он больше всего старался быть рядом с Грамбольдом, выполняя его поручения, или среди чем-то занятых товарищей – уже простой физической работой отгоняя мрачные думы. О думах молодой ярл этих тоже имел свое понимание – припоминал слова Кайлеви, жрецов и Айду. Полагал, что его по-прежнему пытаются некие невидимые и неведомые силы одурманить, сбить с толку. Кайлеви и сам двинулся в путь с ополченцами-тайале, и, как-то на привале, отыскав старого колдуна, Амир напрямую спросил – так, мол? Так, ответил старик. Твоя война, сказал, раньше началась, чем та война, на которую мы все вышли маршем.

Ну что же – оставалось только справляться и дальше с этим унынием и тоскливостью.

Два дня – и местность стала узнаваемой.

Разлила широко – едва ли уже, чем Даархе – воды река Брамрэ.

Стало немного теплее – холодный воздух с нордгардских фьордов сюда уже не долетал, разбиваясь о горные хребты. А тепло течения, именуемого Драконий Хвост, не только не давало замерзать морю у берегов восточных земель, но и несло в это время года все же не лед и снежную крошку, а чаще дожди да изредка – мохнатый снег, быстро тающий на еще не остывшей земле.

Несколько чаще стало выглядывать солнце – не особенно греющее, но все-таки радующее своим светом куда как больше, чем серая хмарь.

Приближался Брамстон.

Всаднику казалось, что он тут не бывал уже целую вечность – хотя память твердила всего только о паре сезонов. Амир отчетливо понял, что очень хочет увидеть своих товарищей—элро из числа обитателей этого маленького городка – за короткое время он привык считать их не меньше, чем друзьями – Оро с семьей, скажем, или надежный, как скала, Уаллэ…

«Интересно, а вспоминали ли обо мне хотя бы Мэтти с Мией? А ту неделю, что я здесь провел, мы вроде бы хорошо поладили… Или вот Оро? Где он сейчас-то болтается, да под чьим знаменем его искать потом?» – гадал Амир.

Впрочем, оказалось, что брамстонское ополчение уже покинуло окрестности местечка – и северяне, не задерживаясь особо, двинулись нагонять союзников.

Встретиться теперь только если на месте доведется, понял юный ярл горскунцев.

«Но зато, как прибудем, всех отыщем», – ободрила Льюла.

Конечно, дракон была в курсе мыслей всадника.

На четвертый день пути по суше показались неровно изрезанные всхолмья, снова пахнуло соленой водой – приближалось Сизое Море.

Настоящим морем оно, конечно, не было, потому что располагалось посреди суши, с большой водой не сообщаясь – но вода его была солона, рыбы в водах его плавали морские, да и размерами оно славилось немалыми.

Именно сюда король Леон Мааркан и назначил собираться всем войскам.

Именно тут проще всего было пройти, будет так и случится, силамарской армии на земли своих восточных соседей.

Амир долго гадал – отчего именно тут, пока не увидел полной подробной карты Гаэли. В самом деле, не пойдут же воины на марше через высоченные горы клана Эохайн!

Искать того же Оро не понадобилось – он сам их нашел. Вдоль лагеря восточногаэльской армии постоянно курсировали дозоры – с этой, внутренней стороны скорее уж с целью встречать своих, чем вылавливать лазутчиков, но тем не менее.

В таком вот дозоре и разъезжал Оро, когда северяне приблизились к самому Сизому морю настолько, что с холмов, когда дорога взбиралась на них, стала видна поблескивающая блекло-серая гладь.

– Амир! Как я рад тебя видеть! – шумный брамстонец, поприветствовав Грамбольда, указал лучший путь до ставки, отправил кого-то из подручных (да, в разъезде этом он внезапно оказался за старшего) с докладом к военачальникам – наконец увидел давнего знакомого.

– Не узнал, что ли? – хмыкнул Амир, отвечая на медвежью хватку приятеля.

– Есть такое. Такой важный стал! Прям как Грамбольд, только бородень еще какую не отрастил, хе-хе-хе!

– На бородень я еще годов столько не натоптал, – фыркнул Амир. – Ты тоже, я смотрю, без дела не сидишь!

– Ну так! Но все равно, Амир, вот не признал бы! Ты и заматерел, и смотреть иначе стал… не тот паренек, которого я сдуру за имперца принял по лету! Ох, совсем не тот! Прям знатный лорд – и смотришь так, и держишься, точно лордская кровь!

– Да ну тебя, – отмахнулся Амир. – но вообще ты, знаешь ли, почти угадал… Грамбольд меня ярлом назначил.

– Ох, как славно! – обрадовался Оро. – К Айду теперь посвататься сможешь!

– Чего?! – аж поперхнулся воздухом юноша.

– Ну а чего нет? – пожал плечами Оро. – Знатному воину положено или к дочери лорда, или к принцессе свататься… чего не так?

– А, ты в этом смысле, – улыбнулся аргшетрон.

Оро непонимающе похлопал глазами, рассмеялся, хлопнул товарища по плечу:

– Идем, покажу пока, куда лучше всего встать будет – да где наших, кто уже собрался, найти.

У вас, я так понимаю, раз уж ты теперь ярл, с Грамбольдом ух сколько дел на ближайшие дни. Со всеми перезнакомиться – только полбеды. Вот ежедневно чуть ли не собираемые королем совещания всех военачальников – сам диву даюсь, чего такого ежедневно можно обсуждать, а поди ж ты! Ну, да что я рассказываю – увидишь еще сам. Лучше давай я тебе пока про наших расскажу…

Под неумолчную болтовню Оро Амир, да и все прочие северяне, проследовали за дозорными – располагаться. У всех внутри крепло четкое ощущение, что самое серьезное только впереди.

Да так оно и было.