Кайлеви Туну-Кайха был стар. Не старше, пожалуй, самого Старого Волка, вожака новых друзей и соседей «лисьих людей», людей Горскун, но с виду и не скажешь. Тайале после семи дюжин разменянных зим всегда начинали выглядеть так, что точного возраста не угадаешь.

Сам Кайлеви тоже точно не знал – восемьдесят ему, или уже на полдюжины больше? Или же все же обогнал он годами Грамбольда, старого воина-вожака?

«А как при этом еще считать время за Большой Рекой?» – каждый раз шаман отвечал вопросом на вопрос. А за Большую Реку, что разделяет три мира – мир Сокрытых, мир живущих и Нижний мир, мир тумана, Кайлеви хаживал часто. Главный шаман, самый большой шаман, самый старый из всех тайале, что умеют ладить бубны, разбираются в травах и знают, как говорить с унгээ – как не хаживать такому туда уже чаще, чем на охоту за олешком или грузным тетеревом-косачом?

За дичью и молодежь сходит, а вот по незримой тропе, волчецом-травою выстланной – только его старые ноги уверенно пройдут, да. Его блекло—голубые, как ранневесеннее небо над тундрой, глаза видели много – что по эту сторону невидимого потока, что по ту. Этим он и мерил время своей жизни.

Шаман сидел на крыльце, перебирал рыболовные снасти, возился с ними неспеша – и думал.

Ох, много думать ему приходилось в эти дни! Много. Но да привыкать ли катать под узорчатой шапкой непростую думу старшему шаману народа Лисиц?

Вернулся со своими людьми йохтэ-ванха18, Старый Волк, самый главный из всех новых соседей-друзей, прозывающих себя Горскун. Да не один приехал – привез с собой молодого воина из диковинных земель, где люди дружбу водят с драконами да летают с ними в поднебесье. Из таких воинов новый приехавший оказался, и Старый Волк назвал его наследником.

И то верно – пусть он и пришел с дальней земли, а по крови – такой же, как они сами, горскунцы-то. Тут и шаманом быть не требовалось, чтоб это разглядеть. Еще и рожден был женщиной, не от земли и древесной плоти созданной, а из колючего света звезд и ветра сотканной, из тех, кто Сокрытым родней приходится. Совсем как Махто – да только у Махто отец был необычный, а мать – шаманка тайальская… но да какая такая уж большая разница! Верно, и у человека-с-драконом отец был прославленный воин, коли склонил к себе женщину-унгээ.

Диковинный юноша да в диковинные времена прибыл на земли Нордгарда, вэа-хайэ!

Вот и думал обо всяком старый Кайлеви.

И как тут не задуматься крепко?

К тому же – к шаману должны были прийти, он знал то так же верно, как знают все о восходе солнца каждое утро. Пусть гость еще сам не надумал, идти ли сегодня – а Кайлеви уже ждал. И надо, он решил, занять чем руки до появления гостя. К тому же и правда будет не лишним подточить крючки – вот этот и этот… этот, пожалуй, вообще заменить бы пора.

Темными узловатыми пальцами ощупал костяную кромку, прицокнул языком.

Заменить, да – когда словит сын Тойво щуку в семь локтей длиною и с челюстями в три пяди, тогда и попросить самую крепкую кость из той челюсти не забыть. Старик прищурился, бросил взгляд на облака в небе, что-то прикинул – через три дня сын Тойво ее словит, да. Скоро, стало быть.

По бежевому песку близ дома скользнула тень. Кайлеви услышал гостя издали, но глаза поднял только сейчас.

– Светлый день тебе навстречу, йохтэ-айту19, – шаман улыбнулся только взглядом, но пришедший живо подметил лучистые морщинки в уголках глаз и искристый блеск, ответил почтительным полупоклоном:

– И тебе, Кайлеви. Светлого дня, хорошего лова.

– Ну, садись, Имбар, говори, чего хотел? – шаман чуть подвинулся на крыльце.

Молодой вождь (люди Горскун говорили про него – «ярл», это слово у них и значило «наследник», то Кайлеви сам то слышал на собрании-тинге, в честь Макушки Лета проведенном) не стал отпираться, присел, подцепил один из крючков, придирчиво осмотрел.

– Давай я тебе новый смастерю, а, Кайлеви?

– Это бы недурно, – засмеялся шаман. – Но ты ж не для того пришел!

– Не для того, но вот, само к слову пришлось, – Амир (Кайлеви знал, такое еще имя носил этот юноша, водящий дружбу с драконом) отложил крючок и сцепил руки на коленях. Немного помолчал, потом начал:

– Мы когда сюда ехали, в хусабю20 у самой границы Нордгарда встретили одного шамана – он сказал, что мне к тебе потребно бы обратиться. Зачем – я не сильно понял. Сказал, ходит за мной кто-то… кто не должен бы. Что тень у меня странная.

– Тень, значит, говоришь? – старик-шаман стонуще вздохнул, задумчиво пожевал узкими сухими губами. – В сны пролазит, разумею?

– Да… то есть, наверное. Я не знаю, Кайлеви, честно не знаю, об одном и том же мы или нет. Снился мне как-то сон, после которого я себе места не находил – но то еще в самом начале лета было, а после – да вроде бы и нет.

– Ну, коли так, то надо бы к Горячему Ручью нам с тобой сходить! Не дело говорить с большими унгээ там, где люди живут, детей рожают, в землю свои корни пускают. Да и тебе полезно на сам Ручей глянуть.

– А что за ручей? – неподдельно заинтересовался парень.

– Ручей-то, йохтэ-айту, этот течет из самого сердца земли, горячий, как живая кровь. Древнее этот ручей всякого живого существа в нашей земле, он всему начало. Там духи, по-нашему унгээ, с людьми говорят. Ну, с теми, кто умеет спросить и услышать. Я вот умею, – с хитрым прищуром добавил старик.

– Лучше всех в своем народе умеешь, так ведь? – Амир ответил улыбкой.

– Так, – важно, без малейшего бахвальства кивнул старый тайале. Какое тут бахвальство, коли это и в самом деле правда?

– Кайлеви, а что шаман делает, когда видит, что с человеком беда?

– Если видит шаман, что какая беда обуяла пришедшего, идет шаман за туманные дали, за Большую Реку. Защиты у Сокрытых за Большой Рекой просит для попавшего в беду, коли она велика. Если же невелика беда, то мыслит шаман – пакостный мелкий дух привязался, гонять надо.

– А если не то, и не это? Или если не отзываются Сокрытые?

– А вот пустое заранее гадать – последнее дело. Надо смотреть, а потом уже и думать. А умный шаман найдет тропку, которая к ответу выведет, всегда найдет!

– Это хорошо, что всегда. А далеко ли ручей тот?

– Ручей-то? День идти, пока солнце светит, ночь идти, коли ночь светлая – и к утру выйти. А если в темные осенние ночи – то нет, не дойдешь, ночь тогда надо ночевать у громовых лиственниц, и только утром трогаться. Но сейчас летнее небо светлое полночи, так что…

– В общем, около суток пути, – задумчиво произнес юноша. – Не так и далеко!

Шаман кивнул, но скорее каким-то своим мыслям.

– Когда выйдем, а, Кайлеви?

– Думать надо! Будем думать. Так, сейчас луна вес только набирает, ага, – шаман задумчиво закатил глаза, пошевелил сухими губами, загибая зачем-то темные пальцы, потом решительно хлопнул по коленям ладонями:

– Собери завтра поутру, да только до росы непременно! – волчеца цветов, чтоб черешок не короче ладони был. И срезай наискось, чтоб край острый да твердый вышел. В холстину замотай, мне принеси. А вот к утру следующего дня потом готов будь идти.

Кивнул парень – и даже не спросил, зачем.

Ишь ты, подумал шаман. Или такой умный уже – или хитрый. А как бы там ни было – для вождя и то, и то хорошо. Хитрость лисьи дети почитают не меньшим достоинством, чем благородный трезвый ум – с чего бы тем, кто считает свой род родственным племени рыжих лесных проказниц, полагать хитрость менее достойным качеством? То-то и оно, что не с чего.

И пусть не лис перед ним сейчас, а молодой волк, настоящий волк, и даже шкуру менять на железную, за-туманную, умеет, только не любит почему-то про то говорить – а все одно, на пользу и ум, и хитрость ему сойдут. Ну и да, от шамана вторую шкуру прятать тоже пустое. А не хочет говорить – ну и не надо. Сам и так вижу, подумал Кайлеви.

Поговорили еще немного – о том, как погоду на завтра в здешних краях по цвету неба узнавать, да о рыбе, что в реках ловится, да о прочих делах простых – да и пошел восвояси Имбар.

А Кайлеви, задумчиво послушав сорочий треск на березе близ дома, с кряхтением поднялся да пошел в дом – доставать из сундука бубен, старший над всеми его бубнами.

Ох, не часто он с ним куда-то ходил… но тут дело серьезное. Без него – никак.

«День идти, пока солнце светит, ночь идти, коли ночь светлая – и к утру выйти»

Так сказал старый шаман.

Поутру и вышли – Амир заявился к дому Кайлеви рано, едва только начала пряха-заря раскидывать по всему небу кружево золоченых облаков да алую шаль зари. Что и сказать – видно было, что тревожен молодой вождь.

– Держи, дед, – отдал сверток. – Скажи только – а для чего?

– Волчец-то? Да дорогу отмечать, – усмехнулся в усы тайале.

Ничего более не сказал, хотя видел, как глаза округлились у юного северянина.

– Дорогу, значит… уж думаю, и так бы не заблудились. Если, как тебя послушать, этот самый ручей не так далеко! Или там колодцы на тропе сплошь? – ишь ты, все-таки спросил, а!

– Да на этой стороне Большой Реки мы и не заблудимся, а вот на той… это, йохтэ, для меня, мою, туманную тропу вешками помечать. А почему ты собрать был должен – чтобы тропа была как раз к тому, что именно о тебе рассказать может. Имей в виду, ты мне еще потом должен будешь чего-нибудь… услугу какую, помощь по хозяйству, половину добычи с ближайшей охоты. это я пока точно не скажу. Но будешь, точно. Не потому, что это я такой вредный старый карась – а потому, что иначе никак. Так Исъян-маано повелел.

– Это кто?

– А это-то, йохтэ, тот, кто наш народ породил и землю из ничего слепил!

– А-а-а-а…

– Ну идем, идем. Котомку вот мою потащишь. А то у меня и без того…

– Так давай, давай! И короб давай тоже!

– Э не, короб не дам – там бубен. Ездовой олень такого крутого нрава только одни руки должен знать!

Кайлеви запер дом, свистнул своей собаке – и отправились. Темно-коричневый пес послушно затрусил следом. Амир таких собак раньше не видел. Их тут звали «оленьими собаками» – небольшие, но очень плотно сложенные, с густым, хоть и недлинным мехом и хвостом-метелкой, точно у волка, остромордые, уши свечками, сами хитроглазые, собаки эти коренными нордгардцами были очень ценимы и жили при каждом доме. Да и было за что ценить этих животных – умные, спокойные, нешумливые – они и дом сторожили отлично, и домашний скот пасти помогали, и даже за совсем маленькими детьми порой присмотреть могли не хуже няньки.

Собака Кайлеви, сказывали, даже в его шаманских делах ему помощницей была.

Про то Амир не знал точно – но не удивился бы, коли так и окажется.

– Вот и узнаешь, как придем на место, – подал голос Кайлеви.

– Ты о чем?

– Про мою Тойке. Ты на собаку смотришь. А я хорошо знаю, чего про нас с нею говорят – что Тойке мне камлать помогает. Может и так, а может, и нет – это ты сам решишь. Да только привык я к ней очень, вот и не хожу никуда без собаки.

– Да и кому когда в лесу собака, коли она умна и хорошо знает свое дело, помешала бы? – закончил Амир.

– Вот верно понимаешь, да. Молодец, даром, что и двадцати зим не разменял.

– Знаешь, Кайлеви, иногда мне кажется, что прошло уже гораздо больше даже, чем дважды по двадцати оборотов с моего рождения.

– Так бывает. Когда человек для чего важного рожден – так бывает. И это не повод печали предаваться. Поздно взрослеют только те, кому жизнь что ягодная лепешка с молоком – лежи на лавке, в потолок плюй, ржаные колобки в масле на тарелке катай. Да только о таких потом никто и не вспомнит, когда та лепешка закончится, да молоко в крынке иссякнет, а колобки воробьями обернутся и улетят прочь… понимаешь ли, к чему я?

– Конечно, понимаю. Но устал я, дед, ох устал – слышать, что-де должен и то, и это…

– А как ты хотел, сын героя, дитя женщины из тайных чертогов, человек-с-драконом?

– Ох, знал бы ты, шаман, как тошно иной раз…

– Боги не прядут судьбы не по плечу. Никому не выдают чужой – только в самый раз чтоб была. Не слишком легка, но и не неподъемна. Как раз – точно лук по руке охотника. Слабый лук возьми – плеваться станешь, что добычу упускаешь раз за разом. Да и излишне тугой натянуть – беда. Вообще без дичи остаться можно! Разве не так я говорю?

– Так, дед, так.

– Ну а так если – то чего тогда? Али недоволен судьбою своей?

– Не скажу, что не доволен. Во всяком разе, вокруг меня столько замечательных людей, да и не людей тоже, эльф… элро здешние, родичи-северяне, вы вот, тайале, люди диковинные, а такие душевные и кажущиеся уже родными!

– Так и нечего жаловаться, – строго глянул шаман. – А ванхайми – ну, те, кого ты элро называешь! – и правда большой народ, с ними задружить в прежние времена всяк правитель был бы рад! Гордые да сильные, дружбой с такими не бросаются. Но да не о том речь. А о том, йохтэ, что на судьбу сетовать – то тех, кто превыше, Сокрытых и их родню, гневить. А не дело это. Уж не это ли тебя скоблит в душе, а?

– Раньше да, бывало. И сетовал, и обижался.

– А сейчас?

– А не знаю, дед. Давно не задумывался – вот пока разговор не завели.

– Ну так посмотрим и на это. Только не на что тебе обиду таить. Наоборот, щедро тебе выдали всего, полной горстью.

– Все-то ты обо мне знаешь, Кайлеви. Откуда?

– Я шаман или как? Должен знать. Иначе – не шаман, а так, хвост песий.

Амир неожиданно прыснул от такого сравнения.

Старик покачал головой и, поправив короб на спине – береста да полоски кожи, легкий, но объемный – прибавил шагу. Амир тоже поднажал, чтоб не отставать. Невысокий старик – ростом едва по плечо самому Амиру – на диво ловко и быстро перебирал ногами – и молодой едва угонится. Верно, дорогу знал едва ли не на ощупь. Или вот пес, Тойке, тропу разведает да новости приносит, куда ступить, а куда не стоит, – внезапно подумал Амир.

Большую часть дороги шли потом молча.

Собака тоже не докучала – убегала бесшумно вперед, иногда возвращалась, смотрела ореховыми глазами умными на хозяина – и снова ныряла в подлесок, где порой кого-то ловко и почти бесшумно ловила. Кого именно – мышь или еще какую мелочь лесную – Амир не рассмотрел.

Мягко пружинил мох под ногами, поглощая звуки шагов, а идущий впереди Кайлеви как-то так хитро огибал все кусты и заросли, что те даже не качали ветками лишнего – со стороны, иди шаман один, его продвижения никто бы и не заметил.

Останавливались нечасто – у родника, воды набрать, да и отдохнуть немного заодно. Пару раз – когда шаман замечал какие-то нужные травы – эти привалы выходили подольше. Амир успевал и перекусить, и на мягком белом мху поваляться, пока Кайлеви придирчиво сортировал веточки и травинки, ползая едва ли не носом в землю на пару с Тойке, срезал пару стебельков того, пару – другого, потом сидел, раскладывая их по махоньким мешочкам из тончайшей ровдуги21. Даже теперь, когда нордгардцы куда как активнее торговали с прочими своими соседями, маленький «лисий народ» экономил каждый клочок льна, предпочитая для сугубо бытовых вещей оленью замшу разной степени выделки. Привычка, что тут сказать!

Неутомимости старого деда—шамана Амир не уставал поражаться. Даже ему, молодому и сильному, было душно и жарко в неподвижном воздухе, путающемуся меж ветвей лесного подроста, а через пару часов непрерывной ходьбы мягкая моховая поверхность начинала казаться вязкой и неохотно отпускающей ступни. А Кайлеви – да хоть бы что!

– Кажется, я за всю свою жизнь столько пешком не ходил, как здесь, – посетовал юноша мимоходом.

Старик только хрипловато рассмеялся:

– А-а-а, проняло! На Горячий ручей тропа непростая, да! Тут даже наши бывалые охотники, что зимой даже спать могут, не прекращая бега на лыжах, а летом бегут за зверем подряд несколько суток, бывало, жалиться принимались! Ты еще долго молчал для новичка-то!

– Ну вот, снова какие-то невообразимые таинства… куда ни ткни, кажется, эта земля вся ими начинена, как беличий желудок – орехами!

– А там, где ты жил, разве проще земля устроена?

– Я думал, что проще. Хотя, если честно – видал я маловато, чтобы судить. Наставник предпочел бы, чтобы я вообще не ходил никуда дальше его сада да зала знаний при библиотеке!

Кайлеви тихонько хмыкнул.

– Библиотека – это место, где хранятся записанные разными людьми и эльфами полезные и интересные вещи, – пояснил Амир, поняв по-своему это хмыканье.

– Я знаю, что ванхайми иногда записывают то, что хотят пересказать для других. Но самые важные знания надо держать тут, – Кайлеви приложил руку к груди.

– Не тут? – Амир постучал кончиками пальцев себе по лбу, удивленный.

– Не-е-ет, парень, знания всегда только в сердце! И ум у человека в сердце! Голова годна на то только, чтобы лишние слова делать! – шаман смеялся долго, со вкусом.

– Экие вы чудные, – покачал головой Амир. – Я-то думал, что здешние элро совсем странные и ни на кого не похожие, а вы, лисьи, еще чуднее! Скажи, а что, правда, что ли, ваш род идет от лисицы, обернувшейся человеком?

– А то! Все так! Отец Земли очень любит лисиц да волков – оттого мы вот и похожи на лисиц.

– Отец Земли – это кто? Это кто-то из Сокрытых? Или вы так зовете Эхаро?

– Не знаю я, о ком ты речь ведешь, да только вот Отец Земли – это тот, кто нашу землю создал. Всю, как есть. С горами, лесами, мхами да болотами. С нами, и Старшими, и со всякими зверями да птицами. Он – Исъян-маано! Все он создал!

– Один-одинешенек, все сам?

– Нет, конечно. Ему его братья-сестры помогали, такие же могучие и сильные. У всех свои имена есть, да без нужды их трепать не следует. Хотя вон ванхайми по именам обращаются к ним, им – можно. Старшие ведь!

– А-а-а-а, так ты о Сокрытых…

– Можешь и так величать, – кивнул шаман. – А вот кто такой этот твой Эхаро, этого я знать не знаю. Это, верно, бог тех земель, откуда ты приехал?

– Ага.

– Ну, та земля далеко, за соленой водой, за морем. Тут такого никто не припомнит.

– И то верно, – Амир вспомнил, что про Айулан здесь и в самом деле не вспоминали.

Разговор постепенно снова увял.

На ночевку Кайлеви сказал не останавливаться да время не терять:

– Гроза завтра будет. Чуешь же, какая духота, как парит? Нам на Ручей до грозы выйти нужно! А ночью и идти сподручнее! У громовых лиственниц остановимся, поесть чего сделаем, отдохнем хорошо – а снова пойдем.

Старик даже не советовался – просто рассказывал, как будет.

Да Амир и не возражал. Не спать по суткам ему не в диковину было.

Громовые лиственницы – это оказалась отдельно стоящая группка деревьев, и правда – сплошь лиственничных, могучих, высоких, только вот со странно разросшимися ветвями, иногда – причудливо изогнутыми, да многие из них носили следы ожогов от молний.

– Грозовое место. Молнии сюда частенько бьют – это место всякие унгээ любят, потому как прятаться тут хорошо во время сильного дождя – и они от небесных копий—молний и пытаются спрятаться, в лиственницы входят или в землю зарываются, когда те, кто превыше, гоняют их. Да только от Сокрытых не ускользнешь – землю, воду, дерево – все насквозь взглядом пронзят!

– А не опасно тут ночевать-то, если, сам говоришь, духи это место больно любят?

– Ну, во-первых, тех, кто сам прячется, особо чего бояться? А во-вторых – сейчас время такое, что самая могучая нечисть, пожалуй, это мы и будем! А чего? И правда! Я колдун, да и ты вроде тоже! Я так вообще на болотах родился, самый что ни на есть болотный уу-тахху22– шаман бережно спускает короб на землю и кивает, мол, давай, не мнись, костер разводить будем, похлебку мастерить, ногам отдых давать!

И не улыбнулся старик ведь даже шире обычного! Вот и понимай, как хочешь, шутит Кайлеви или нет! Подбежала к опустившемуся на землю коробу Тойке, уселась, как наученная, подле – сторожить принялась вещи хозяина. Амир стянул шапку, поскреб макушку – да и в самом деле принялся за костер. Доверился раз – чего теперь!

Тем временем небо – чистое, только легкие облачка плывут перьями – занялось зоревой яркой медью, а ее поверх золотой канителью расцветило и брусничным соком облило – и чем глубже за окоем ныряло солнце, тем ярче и гуще становились закатные цвета.

Высоко над головой проступила в небе бледная серебристая монетка луны – прозрачная и светлая, точно облачко пара. Еще немного – глубокая лазурь украсилась молочными брызгами звезд – будто где-то далеко на небесных полях камлал тамошний шаман, брал миску с белым, душистым, сладким, брал ложку о девяти углублениях, щедро разбрызгивал небесное молоко, и от того сделались звезды в высокой синеве. Сумерки густели, как заправленная кедровой мукой похлебка – незаметно сперва, а потом все больше и больше.

Но темнеть окончательно и не думало – светился по-прежнему теплым светом, ровно что костерок меж серых камней, медным жаром горизонт, сумерки остались синими-синими, не собираясь более чернеть, только ярче стала белизна чуточку ущербной луны.

Вроде и перевалила Макушка Лета, и ночи все темнее становиться должны – а все равно пока что так вот вместо черной глубины ночной. Путникам то и на руку.

Похлебка доварилась быстро – а съелась еще быстрее, хотя оба зачерпывали из котелка чинно, не спеша и строго по очереди. Ополоснули ложки да котелок, дух перевели, на бледные звезды посмотрели – да и отправились дальше. Вперед снова побежала собака, не дожидаясь даже свиста—оклика – видать, заведено у них так со стариком было.

В густых мхах и среди трав загорались ту тут, то там слабые огоньки – светились тонконогие бледные грибы и веточки-гнилушки, странные ночные насекомые сновали в травах, мимо пролетела тяжеловесная ночная бабочка-совка – бестолково мотаясь из стороны в сторону, ткнулась в шапку Амира, оставив на ней бледный след пыльцы, шарахнулась прочь, растаяла в синем киселе сумерек.

Ночной лес не был тише дневного – ночные птицы пробовали голоса, в кустах шуршали ежи и прочая лесная мелочь, предпочитающая ночь, поднялся легкий ветерок, отзывающийся слабым шелестом ветвей в кронах деревьев.

Молодому всаднику много про что хотелось спросить, но Кайлеви бесконечно тянул сквозь зубы еле слышный напев почти без слов, и обрывать этот напев совершенно не было желания. Вдруг это что-то важное и нужное!

Думая о своем и не забывая поглядывать и по сторонам, и под ноги, всадник следовал за шаманом.

Вдруг тот внезапно остановился, оборвал напев и сказал:

– Ну все, пришли.

Словно подтверждая, коротко и негромко гавкнула Тойке – впервые подала голос за вторые сутки.

Амир озадаченно покрутил головой. Лес и в самом деле закончился.

Кайлеви говорил – если всю ночь идти, то к утру к ручью выйдешь. Но то ли они шли быстрее, то ли дед просто подстраховывался – а к месту прибыли они до зари еще.

Деревья и кусты отступили от самого ручья на почтительное расстояние, сочно—зеленый мох сменился почти сплошь серо—белым камнем с бледными бородами лишайника, присыпанный рыжеватыми опавшими иголками.

Сам ручей вырывался бурливым потоком из-под точно таких же сероватых камней. В воздухе пахло солью и чем-то еще, не неприятным, а скорее – странным. В лицо дохнуло влажным теплом.

– Это и есть – Горячий Ручей?

– Да, он самый. Здесь даже лютой зимой на камнях нету снега, зеленеют мхи и лишайники меж камней у самого ложа ручья, а вода его тепла, хоть мойся в ней. А если в мороз глотнуть этой воды – так будто парного молока важенки пополам с кровью оленьей выпьешь. Сил прибавляется и изнутри тепло-о-о!

– Я слышал, в таких источниках вода иной раз бывает негодной для питья.

– В этом ручье она вполне годна, чтобы пить. Солона, правда, и чуть горчит только, будто и в самом деле не вода, а кровь. Но вреда с нее не бывает, даже наоборот. Да ты вон глянь – собака отравы же не станет касаться!

И правда – песочный хвост мелькал уже у воды, Тойке жадно хватала пастью бурные струи, то ли решив напиться, то ли поиграть.

Юноша принялся осматриваться.

Старик же деловито потопал в обход основной тропки, ведущей к ручью – да, она там была, правда, едва заметная, а все же.

– Ну, я тут вот обоснуюсь, как надо – позову. Можешь пока чем душе угодно заняться, только под руки не лезь, – Кайлеви кивнул на плоскую округлую площадку почти над самым истоком ручья. На этой площадке – Амир задумался, а не расчищена ли она так аккуратно от крупных камней и лишней поросли людьми? – видно было, что не раз и не два творили свои обряды шаманы. Какие-то знаки, точно вплавившиеся в камень, следы кострища, грубая каменная чаша у самого края – для подношений духам, что ли?

Кайлеви возился долго. За это время всадник успел налюбоваться на ручей, посидеть, бездумно глядя в светлеющее небо и опустив в бурливые и теплые воды руку. Не такой уж он и горячий, слегка теплый просто… ну вот как другая рука. Опустил ладонь в воду – и словно друг ответил на приветственное пожатие. И поэтому сидеть вот так, макнув кисть в неспокойный поток, было на диво хорошо. А еще и правда что-то такое в этой воде было – всадник чувствовал это как искристые всплески, толкающиеся в кончики пальцев и пробегающие по руке чуть ли не до локтя, а там уже и гаснущие. Точно так же он ощущал артефакты, что ему показывал когда-то Силас, вспомнил Амир. Применению магии всадник так и не выучился – но чувствовать ее он мог, как и любой всадник. Ручей, видимо, тек одновременно из двух источников – видимого водяного и незримого магического. Не такая уж и редкость, конечно – но все равно здорово. Понятно, отчего шаманы это место так почитают!

Как бы там ни было, а все же шаман закончил свои приготовления и окликнул всадника. Амир поднялся на ноги, мазнул взглядом еще раз вокруг. Нагнулся, поднял какой-то камешек – юноше показалась необычной его форма – точно кто-то собирался его гранить, да потом передумал. Камешек был темный, на словно стесанных боках – чуть красноватый. Забавный. Сунул его в поясную сумку и поднялся к шаману. Эх, что-то он там скажет?

Шаман ничего не стал говорить. Велел Амиру сесть в круг, очерченный ножом прямо тут же, подле разведенного костерка. В костерок полетели разные пучки трав – поднялся клубами ароматный дым. Что-то цедя сквозь зубы, шаман принялся гонять дым крылом гагары, окуривая сидящего. Напротив Амира сидел пес, пристально смотря на юношу – ну вот ровно сторожит, чтобы не убежал, подумал Амир-Имбар. «Не денусь я никуда, Тойке, не денусь – коли уж ввязался, негоже на попятный идти».

За время подготовки Кайлеви успел сменить наряд повседневный на полное свое шаманское облачение – и теперь выглядел странно, незнакомо, даже пугающе. Морщинистое темное лицо, полускрытое тонкими цветными лентами, спускающимися с расшитого стеклянными бусинами и перьями головного убора на лоб, стало казаться чеканно-мрачным, точно высеченным из мореного дуба ликом духа, а не человеческим лицом.

Голос шамана тоже словно поменялся – песни и неведомые присловья на тайальском наречии изобиловали низкими нотами с глубинной пробирающей вибрацией-рыком где-то в глубине.

Медленно, как-то по-медвежьи косолапя и приседая, шаман двинулся вдоль прочерченной им самим линии круга, раскладывая разные штуки – то подвядшие цветки волчеца, что Амир накануне собрал, то какие-то резные костяшки, то щепотки чего-то сыпучего, вроде травяного порошка. Последней прямо перед ним плюхнулась медная чашка, до половины налитая водой. Она и замкнула круг.

«Теперь смотри!»

И Амир – смотрит.

Шаман подходит ближе к огню, медленно выдыхает, поводя руками над горячим воздухом – точно гладит крылья невидимой птице. Нашитые на рукава его парки ленты, перья и ровдужная бахрома тоже делают его похожим на огромную птицу.

Опускается на колени, берет приготовленную деревянную чашку с чем-то темным, сперва осторожно брызгает из чашки в огонь и на землю, а потом одним глотком осушает ее, откидывает чашку, берет бубен – тот терпеливо ждал, напитываясь теплом подле. Кончики пальцев старика-тайале чутко касаются светлой мембраны. Бубен отзывается сразу же – глубокий, пробирающий звук разливается, как масло по воде – обволакивая и заполняя все.

Шаман поднимается на ноги, поворачивается лицом к нарождающемуся рассвету, что-то громко выкрикивает – и принимается стучать в бубен гулко и сильно. Сперва размеренно – потом все быстрее.

Дооомммм-эрааан-доооммм, доооммм, домм, дом-дмоомм! Доом-дом-дом-дооомм-дом! Доммм…

Когда глубокий голос бубна заполняет, кажется, вообще все вокруг – лес, небо, воду в ручье, землю под ногами, и все начинает казаться сотканным из этого звука, пропитанным им – шаман медленно переступает с ноги на ногу, начиная движение вдоль очерченного круга.

Ритм ударов меняется, выплетая странный узор, шаман то и дело вскрикивает – как будто зовет кого-то. Резко поворачивается на носке – плещут по воздуху перья и ленты, хлещут по плечам заплетенные в косицы волосы, странно, завораживающе переливаются бисерные узоры на шаманской парке, звенят медные диски на груди и железные фигурные подвесы на поясе, и звон этот вплетается в голос бубна, создавая странную, дикую и завораживающую музыку. Танец шамана ускоряется, ровно как и выбиваемый им ритм, и он успевает трижды обойти намеченный им круг – иногда выкрикивая что-то, притопывая, выкидывая куда-то в сторону, как дротики, цветки волчеца – вперед коротким заостренным наискось стеблем, так, что пушистые лиловые головки соцветий и правда напоминают оперение короткой стрелки. Почему-то, вот диво, сидящий в круге юноша, как ни старается пристально следить за каждым движением старого Кайлеви, а все ж не рассмотрел, куда падают колючие цветы. Словно те и не долетают до земли, проваливаясь в туман… «Туман? Да какой туман?! Ясное светлое утро, мы на возвышенности, откуда бы? Нет, это, верно, дым от костерка так причудливо стелется»

Может, и дым. А может, и верно туман – не тот простой туман, что часто бывает близ воды по утрам, а какой-то другой, поднявшийся, кажется, от самой земли, будто она выдохнула, как живое существо.

И в дыме-тумане этом начинает растворяться ощущение времени для сидящего в кругу. Кажется, что так всегда было – не первый час, не первый год, не первый век танцует дикий свой танец шаман, звучит бубен, звякает негромко металл, да голос Кайлеви, похожий на голос уже не человека, но птицы, разрывает изредка этот ритм.

А вокруг танцующего хозяина прыгает беззвучно пес – то ныряет в туман, то подбегает ближе, вертится, как бесплотная тень, ни на секунду не мешая вроде бы и вовсе не замечающему зверя шаману, все так же плетущему свою тропу танца.

Внезапно размеренное движение вдоль разложенных вешек останавливается – ровно напротив замыкающей круг чаши с водой. Шаман начинает неистово вращаться вокруг себя на одном месте, выкрикивая чаще и громче, а ритм ударов в тугую звонкую кожу бубна вообще становится таким, что звук сливается в один ровный мерный гул, а мелькание колотушки едва различимо глазом.

Сидящий видит, как вдруг начинают противоестественно удлиняться тени – и его собственная, и тень шамана, и даже песья. У шамана она огромна, темна, глубока – и постоянно меняется. То крылья у тени отрастут – плещут по нездешнему ветру, повторяя взмахи рук Кайлеви. То на шапке не перья, а рога, то одновременно – и перья, и рога. То вытянется тень выше елей и лиственниц, поднимаясь с земли – то снова вниз прянет, как охотящийся ястреб или сокол. Или – рванется вперед по-волчьи, припадет к ногам шамана, как хитрая ручная охотничья лисица. На кого охотится? А на вторую тень, что липнет к тени ярла Имбара. Две у него тени? Нет, одна – своя. А вот вторая – та какая-то приблудная, чужая – липнет к первой, за руки ее хватает. Видит Имбар сын Волчицы – его собственная тень борется с неведомым прилипалой, отгоняет от себя, скидывает непрошенные объятия – а чужак все равно тут как тут. Собачья тень небольшая, а проворная – кусает чужака, тянет прочь, помогает. Мечутся тени – хотя сам Имбар сидит неподвижно. Смотрит, только смотрит да слушает. Слышит, видит, понимает – не просто тени это. Это что-то, что можно только одним глазом, краем самым зрения увидеть, когда граница мира живущих и тех, кто превыше – начинает растворяться. Теряется в тумане, поднявшемся из ниоткуда.

Тогда тени живут отдельной от тел жизнью, оборачиваются хоть пернатыми змеями, хоть рогатыми волками, или воинами при круглом щите и исполинском копье, или… В глазах плывет, всадник не может уследить за всеми превращениями.

Вот остается только три тени – две больших, плотных – и одна тонкая да верткая. Будто из другого сорта темноты сотканная. Песья куда-то откатилась, точно собака погналась за кем-то вглубь тумана. Вдруг резко обрывается гул бубна. Вздрагивает юноша, засмотревшийся на тени, сплетшиеся в неразличимый клубок, смаргивает, переводит взгляд, видит – Кайлеви на коленях стоит, частой скороговоркой что-то нашептывает и прижимает обеими руками к земле что-то похожее на то ли черную ленту, то ли струйку дыма, то ли потек смолы на земле. Только вот дергается это что-то. С каждой секундой – все слабее. Вот совсем обмякло, шаман бросает это что-то в чашку с водой – ту самую, что замыкала круг. Вода в чаше на миг словно вскипает – и темнеет, густеет, замирает, точно не вода, а смола в чашу налита.

Старый шаман медленно поднимает бубен, снова начинает в него бить – на этот раз тихо, медленно и в совсем другом ритме. Снова встает и, пританцовывая, движется обратно – так же по кругу, но если в начале он шел противусолонь, то сейчас – наоборот, по солнцу – словно размотанный клубок обратно сматывает.

Рассеивается дым-туман. Из-за густых кучевых облаков – когда успели на ясном горизонте собраться-то? – вдруг ярко, беспощадно-ослепительно вырывается золотой свет.

Рассвело. Окончательно. А Имбар и не заметил, как.

Золотой солнечный шар заливает все ярким светом, стихает напев бубна, устало вытирает ладонью лоб шаман. Отцепляет от пояса флягу, делает долгий глоток, потом садится напротив Имбара, берет в руки чашку, встряхивает – да, точно темная смола застыла, выплеснутая в чашу, вот она, причудливо изогнутая какая-то штуковина, в просветлевшей снова воде бултыхается. Ну как есть – если с размаху в холодную воду темного воска или смолы плеснуть, так же и застынет.

Кайлеви осторожно выуживает ее, подцепив на кончик ножа, рассматривает, потом брезгливо отбрасывает – в уже почти прогоревший костер. Тот на миг вспыхивает, отплевывается снопом искр, потревоженный – потом снова рассыпает малиновые догорающие угли.

– Что это было? – Амир удивляется тому, как хрипло звучит его голос – будто это он сам выкрикивал непроизносимые заклинания и призывы.

– Чужие помыслы это были. Лишние, навешанные на тебя – кем-то, кто столь велик, что я его не смог разглядеть. Но то, что он тебе пытался подкинуть – сгорело. И, думаю, больше не прилипнет – тот неведомый не хочет, чтобы его нашли.

– Кто-то, кто столь велик… Маг? Колдун?

– Не человек это. И не колдун. Вообще никто из живущих. Унгээ. Большой. Очень большой, очень черный, без лица и без имени, верно. Страшный враг, – лицо Кайлеви задумчиво и мрачно. – Самой большой помощи сейчас просил. От самого Отца Земли. Помог, не попустил – иначе не вернуться бы мне и по вешкам волчеца. Знать, большой ты человек, очень большой, йохтэ. Только у того, кто сам велик, бывают такие большие враги. Скажи, ты что, и правда ничего из своих снов не помнишь?

– Мне только один снился, давно, как только я прилетел сюда, – юноша разводит руками. – Я же рассказывал!

Кайлеви молча кивает, потом, пожевав сухими губами, медленно поднимется на ноги.

– Это, верно, твоя золотая подруга столь сильна в своем сердце, что не давала тебе все это помнить. Там много всего похожего на первое твое видение тебе еще послано было. Только ты и крылатая твоя вот столь чисты оказались, что не вняли. Да вот сейчас все сложнее будет. Тебе придется – слышишь, йохтэ – придется искать этого своего врага самому. Тебе будут помогать – Отец Земли обещал, что будут. Как найти – сам поймешь. Как побороть – подскажут. Сокрытые подскажут. Только подсказку не проворонь. Сам ты должен, сам. Я же… поговорить, тако же подсказать, объяснить, людям твоим помочь – это я всегда. Но больше этой тропкой, за твоим врагом, мне не след ходить. Не вернусь. Так-то. Ну, вставай, чего сидишь. К ручью спустись, умыться нужно.

– А Тойке где?

– Да на ручье же уже. Отдыхает лежит, вон, смотри! Поймала тоже какую-то пакость, да и утопила.

Амир ничего не говорит – да думает только, что боролись шаман да его собака, а устал отчего-то он.

И спускается вслед за Кайлеви – умыться и правда было бы недурно, авось в голове прояснеет.

Поднявшись от ручья на тропу, сразу двинулись в обратный путь – ровно шаман торопился покинуть место свершившейся битвы с тенями. Яркое же солнечное утро быстро утонуло в густоте клубящихся облаков, и к первому привалу небо окончательно потемнело.

– А чего и говорил – гроза будет. Эк мы поспели резво! – подытожил Кайлеви, посмотрев на нависающую над головой облачную сметану.

Потому и привал был совсем короток – поели, да быстро двинулись дальше.

– Куда спешим, дед? Не все ли одно, под какой елью пересиживать? – поинтересовался юноша.

– Это ежели под елью. А ежели в нормальный схрон есть возможность спрятаться – то есть смысл и поторопиться! Там, на пути, разве не приметил? Охотники устроили пересидку от непогоды, туда поспеть хочу.

– О-о-о, вон как! Тогда и правда, поднажать стоит!

Через какое-то время небо принялось ворчать, катая в нутре своем далекие пока еще громы, тяжко вздыхать и гнать облака все быстрее, все гуще взбивая темнеющую их пену над головами путников.

Поднялся зябкий ветер, нагоняя шум в кронах. Амир то и дело поглядывал вверх, Кайлеви же упорно смотрел только под ноги.

– Не беспокойся, не пропустим, как хлынет, – усмехнулся он. – Да нам уже и нечего сильно-то торопиться. Схрон – во-он он. Видишь, у самой большой ели ветки по-хитрому подрублены? Полезай-ка!

– А ты?

– А я следом.

Амир нырнул под еловые ветви – под пологом темных ветвей оказалось что-то вроде небольшого шалаша. Снаружи его и в самом деле было не видно.

Потом в укрытие нырнула собака. Старик пробрался следом, умостил свой короб, накрыл его снятым кафтаном, сам остался в рубахе.

– Чтобы бубен не намок? – догадался юноша.

Шаман только коротко кивнул, а если бы что-то захотел сказать, то не услышал бы своих слов в грянувшем, казалось, прямо над головою раскате грома, мощном, трескучем. Что пропустить начало ливня они при всем желании не смогли бы, парень понял тут же. Следом за громом пронеся нарастающий шелест, с каждой секундой становящийся все гуще и плотнее. Это стеной шел дождь – с неба падали не капли, а целые водяные шнуры. Сизой завесой они заслонили мир, видимый через невысокий лаз охотничьей засидки, и заполнили воздух многоголосым шепотом ливня – захочешь, не разберешь чего иного в неумолчном разговоре воды. Зеленое, рыжее, песчаное, хвоисто-темное и травянисто-светлое – все скрылось под тускло-серым серебром водяного потока.

– Нас тут снизу не подтопит?

– Нет, – Кайлеви кивком показал отводную канавку, прокопанную хитрыми устроителями убежища.

Амир успокоился, устраиваясь удобнее.

На полу маленького схрона был накидан лапник, можно было даже прилечь, подобрав ноги – что юноша и сделал. Тойке, повертевшись, улеглась рядом. Амир опустил руку на пушистый песий загривок, и зверь довольно вывалил розовый язык да наклонил голову, охотно подставляя для почесывания шею. Шум дождя, перемежаемый громовыми раскатами, действовал убаюкивающее. Бок грела собака – и это тоже настраивало на дремотное состояние.

– Вздремни, ежели хочешь – эта кутерьма надолго. На пяток лучин, не меньше – у нас грозы по лету всегда долгие, – заметив, что спутник его начал сонно смаргивать, шаман подал дельный совет.

Сперва Амир подумал – не стоит, наверное. Но его все равно сморило – опустил голову на согнутый локоть, подложил шапку, прикрыл на секунду глаза – и провалился в дрему. Снилось ему, что идет он через какой-то лес – просто идет, и все. Рядом трусит Тойке, где-то впереди шуршит ветками второй его спутник. Никакой тревоги в этом сне не было, чего-то другого – тоже, вообще никакого связного сюжета – словно они с Кайлеви просто не останавливались на привал, а продолжили идти. Спокойные сны – тоже радость, что ж.

Вынырнув из бархатной дремы, всадник обнаружил, что шаман зачем-то вышел под уже стихающий дождь, оставив в шалаше большую часть одежды – и стоит, раскинув руки. Босой и без рубахи, в сплошь набрякших водою ровдужных штанах лишь. Мокрую жилистую спину старика оплетал странный узор тонких темных линий – змеи, звезды, солнца, луны, птицы и звери самого разного вида, все переплетено в каком-то сложном сюжете, так с ходу и не понять.

Сколько шаман так стоял под дождевыми потоками – кто ж его знает! Подивившись причуде старого тайале, парень тихонько выглянул из схрона, с удивлением заметил, что ливень уже практически закончился, а отбушевавший свое гром только тихо, сыто порыкивал, ворочаясь уже по другую сторону горизонта – за море гроза ушла. Тойке носилась, обнюхивая мокрые кусты, то и дело пофыркивая от попадающей в нос воды.

– А, отдохнул? Ну и славно! Сейчас огня разведем, маленько обсохну – да пойдем! – Кайлеви обернулся через плечо, совершенно спокойно и обыденно, будто не он только что изображал изваяние, высеченное из древесного корня. – Умеешь ли после ливня огонь разводить, а, йохтэ?

– Только по рассказам знаю, как. Самому – не доводилось. После легкого дождика – да, а вот так вот – нет, ни разу, – смущенно почесал макушку юноша.

– Ну да то не такая уж хитрая наука, сперва мха из-под лесного подстила добудь. Он в самом нутре всегда сухой остается, вся вода по верху скатывается же.

Под неторопливые наставления деда Амир вполне успешно разложил сперва скромный, а потом и нормальный костер, на котором они даже согрели питья и поджарили хлеба да сала – тот кусочек солонины, что, по горскунской привычке, сунул в котомку собирающемуся в путь товарищу Хакон, сейчас пришелся как нельзя кстати. Потемневшая же от воды лосиная замша-ровдуга, вот диво, сохла близ огня довольно быстро – Амир аж удивился. Но Кайлеви, казалось, вовсе не беспокоили промокшие штаны – выглядел он бодрым и довольным. Сколько вышло, обсох. Потом надел рубаху с кафтаном, закинул на плечи короб, снова мелодично посвистал собаке – и двинулись они дальше.

До дому вообще дошли, не заметив, как: время точно ускорило бег. Пока в одну сторону шли – казалось – далеко, а обратно – как будто за грибами ходили в соседний лесок. Даже то, что во Фрамстааг они вошли уже перед самым закатом, Амира не смутило – все равно казалось, быстро.

Проясневшее к вечеру небо неистово полыхало алым, таким чистым, словно недавний дождь обновил все краски. Первой, конечно, юношу и старика встретила Льюла – за пару дней драконица, вынужденно оставшаяся в поселении (на это была настоятельная просьба шамана) успела соскучиться по своему всаднику. Упала золотой стрелой с неба прямо перед Амиром, потыкалась носом в плечо, радуясь встрече, и сообщила:

– А тебе письмо. Сегодня перед грозой вестник прилетел.

– О, и что, и как?

– Сидит под крышей дома у Хакона, тебя ждет. От обычного стрижа и не отличить со стороны, – усмехнулась драконица. – Экие все же интересные заклинания у наших гаэльских друзей!

Всадник поспешил к дому друга – очень уж интересно было, о чем письмо-то!

Шаман, о чем-то своем покумекав, тенью проскользил следом.

Вестник, кажется, почуял приближение своего адресата – подлетел и упал в ладонь еще с полпути.

Амир прочел наскоро, улыбнулся. Заметил стоящего рядом Кайлеви.

– Дед, помнишь, ты говорил про подсказки и все такое? Как думаешь, то, что мне предлагают съездить поучиться к жрецам Сокрытого… оно может быть этим самым? Снова про это Айду пишет!

– Айду? Это ванхайми-шаманка, дочь ванха-йохтэ там, за горами сидящего? – уточнил шаман

– Ага. Теперь уже точно, говорит, знает, как туда добраться.

– Тогда точно оно. Что за жрецы-то? Что шкуру менять умеют, да ловко делать это и тебя обучить могут?

Амир, потрясенно кивнув, ответил:

– Ага… только вот…

– Имбар, ну ты меня кем почитаешь? Я же тебя со всех сторон видел, как по тропинке в тумане пошел! А догадаться после было и несложно. А что, поезжай. Хорошее дело – ванхайми много чего доброго знают и умеют, а жрецы их, ну, вот эти самые – они вроде меня. Только по-своему шаманят. А так – может, они тебе больше моего помогут да подскажут!

С этими словами шаман развернулся, свистнул собаке и потопал к себе домой.

Амир – тоже направился восвояси. Надо было написать ответ для Айду – на обороте этого же свитка, как она и подробно объяснила.

А еще Айду обещала приехать сама… Попозже, но приехать. Эта новость отдельно очень радовала и грела изнутри, как маленькое солнышко – всадник совершенно точно понимал, что он ужасно соскучился по ней.