В путь двинулись на следующий день.

Снеррги умудрились за короткое время купить уйму всякой всячины, так что брамстонские повозки снова понадобились путникам, причем обе. Айду, правда, сама поехала верхом, да и для Оро, который заявил, что отправится с ней для охраны и помощи в пути, и это не обсуждается, тоже взяла коня. А еще принцессу, не смотря на ее уверенность в Оро, отправился сопровождать один из людей молодого лорда Конрэя – неразговорчивый воин со спокойным, сосредоточенным лицом, несколько более смуглым и широкоскулым, чем у прочих восточных элро.

Совместная дорога заняла три дня – потом Айду и ее сопровождающие выбрали дорогу, уходящую влево, и вскоре скрылись из виду, когда тропа обогнула очередной холм. Местность становилась все более сложной по рельефу, и Амир понял, что они сейчас проезжают предгорья. Не заставили ждать себя и прочие изменения вокруг, копящиеся день ото дня и не ускользающие от внимательных глаз. Амир со спутниками ощутимо забирались все севернее, и чем дальше они ехали, тем прохладнее становилось. Несмотря на то, что лето было в разгаре, Амир не мог не обратить внимания, что с заходом солнца воздух ощутимо свежел, утренняя роса была обильной и холодной, а по вечерам в ложбинках по бокам дороги скапливался туман.

А к концу еще двух дней пути к воздуху примешался соленый морской запах.

– Совсем как на родине! В Ак-Каране всегда, куда ни поедь, пахло морской солью, даже если заберешься далеко на сушу, – одобрительно потянул носом Вильманг, заметив, что Амир тоже принюхивается.

– До побережья еще далековато, но во Фрамстааг – а он как раз у моря – мы все равно поедем. Увидишь северное море наконец-то! Оно не чета каким-то там южным морям, уж поверь мне! – добавил Грамбольд.

– А ведь действительно – я вырос, считай, что на берегу, но это было теплое, южное море, – улыбнулся всадник. – Я вообще многого не знаю… даже о нашем народе – только со слов матери.

– Ничего, узнаешь и научишься всему, что потребно, ты ловок и умел, как я успел заметить, – снова ободряюще обратился к юноше старый конунг. – А северное наследие – это то, что в крови, это невозможно потерять, если твои родители впитали Север всей своей сутью еще до рождения.

– Учти, Имбар, если начнешь стесняться или ходить по нашим землям как гость – страшно обижусь! – добавил весело Вильманг

– Все обидимся! – поддержал Ингвар.

– Всем кланом! – с хохотом закончил Хельги.

– Обормоты, – с напускной суровостью, но при том пряча улыбку в усы, рыкнул Грамбольд. Воины засмеялись. Конунг немного помолчал и добавил, глянув на юношу пристально:

– Но, тем не менее, они правильно говорят, слышишь, парень? Привыкай – ты плоть от плоти, кровь от крови нашего народа, с того вечера, как я назвал тебя взрослым, а Хакон вручил тебе меч.

– Я знаю, – Амир улыбнулся. – Правда, все равно никак не могу поверить, что за половину лета я успел прожить и узнать больше, чем за предшествовавшие шестнадцать зим.

– Когда взрослеешь, оно всегда так, – кивнул Вильманг. – Я сам уже пятый десяток зим распечатал, да помню свое посвящение как сейчас… и первое, неудачное, и второе, которое с твоим отцом вместе проходили.

– Неудачное? – удивился Амир

– А что так смотришь? Бывает и такое! Ногу я сломал в первый свой заход, прямо на одном из испытаний – на пригорке нору кротовью не заметил. Ох, и досадовал я тогда!

– Лютовал так, что чуть дом родительский не раскатал по бревнышку, помню-помню, как же, – подначил Грамбольд. – Даром что на одной ноге прыгал до зимы!

– Эх, и ведь Боги-Хранители как знак подавали! – снова припомнил Вильманг. – Я же потом в бою точно так же ногу подставил по дурости… хромаю теперь.

– Хромаешь? Вильманг, ты, наверное, шутишь? – изумился Амир

– Правду он говорит, чистую. Вильманг у нас пластун, разведчик то есть – пехотинец из него… хороший, да недолго.

– Хромаю, хромаю, Имбар. Когда идти приходится долго. Просто ты не обращал внимания. Но зато своя польза есть – когда завьюжит, точно могу сказать! На метель нога, зараза этакая, всегда ноет, – Вильманг нисколько не печалился, а по-прежнему посмеивался со всеми.

– В бою? А с кем бились? – полюбопытствовал снова Амир.

– С гномами, с кем же еще! У-у-у-у, фьорберговы дети! – Ингвар усмехнулся. – Неужто не знаешь, как докучали они нам в Ак-Каране?

– Смутно. Мама больше о простой жизни рассказывала…

Услышав это, снеррги загомонили, и принялись наперебой припоминать разные истории стычек горскунцев с гномами – за этими байками, казалось, почти бесконечными, остаток дороги пронесся для Амира незаметно. И когда парящая в небе Льюла сообщила своему всаднику, что видит дома и людей впереди, Амир даже слегка разочарованно вздохнул – дорога под эти истории ему нравилась. Кроме того, в глубине души он все равно робел перед встречей с остальными сородичами – к своим спутникам он уже привык, как к семье, а как-то его встретят прочие?

Но опасался он зря.

Это была даже не деревенька, те дома, к которым они подъезжали – просто большая усадьба на несколько разных семей.

Дракону они удивлялись безмерно, даже сперва испугались, переполошившись от одной только тени, накрывшей двор. Но, заметив, что свои же товарищи-северяне ничуть не смущаются присутствием золотисто-сверкающего создания – вышли встречать, радостно и удивленно гомоня.

А уж встреча вышла веселой – люди севера всегда ценили новости и потому любили принимать в гостях сородичей, побывавших где-то в дальней поездке.

Амир с удивлением заметил, что народ, живущий в усадьбе – не одни только горскунцы, которых ни с кем не перепутаешь, а еще какие-то чудноватые люди – невысокого роста, крепко сложенные, светловолосые или с рыжиной, часто с веснушками – но при этом широкоскулые и с хитрым, будто прищуренным вечно разрезом глаз. Молодые мужчины этого народа бород, против горскунского обычая, не носили – только короткие усы, и то не у всех они имелись. Да и промеж собой говорили они на каком-то странном наречии, с множеством протяжных гласных, перекатывающихся на языке, точно камушки в струях быстрого ручья.

– Что за люди такие чудные? – тихонько спросил всадник у своих товарищей, указав взглядом на парочку смешливых подростков, болтающих меж собою. Были те как раз из племени веснушчатых незнакомцев, инаких с лица и по говору.

– Это наши новые соседи, лисьи люди, – усмехнулся Грамбольд. – Сами себя зовут они – тайале. Ну, это то же самое и значит – лисьи люди, лисий народ.

Почему «лисий», Амир спрашивать не стал – он и так догадался, что же напоминает ему лукавый прищур зеленоватых или медовых глаз незнакомых людей да отчетливая рыжинка в светлых прядях каждого второго тайале.

– Они одни только тут и жили, в Нордгарде, когда мы приплыли – да и то сказать – жили! Одна охотничья избушка на пять лиг вокруг! – принялся рассказывать Вильманг. – Мы с ними здорово поладили за это время – вон смотри, даже селиться вместе стали, семьи смешанные появились… дети, правда, в таких семьях всегда вылитые горскунцы! Но да оно и неплохо, верно?

– Так еще бы, – улыбнулся Амир, действительно приметив маленькую женщину с лисьими глазами, ведущую за руку карапуза, похожего как две капли на высоченного северянина, что вышел во главе встречающих с пышным хлебом в руках. – Наши люди самые красивые, как мне кажется!

– Не без того, – радостно поддержал Хельги. – Но прехорошенькие девушки у любого народа имеются, «лисички» эти тоже бывают такие, что залюбуешься!

– С Хельги у нас все ясно, ты его, Имбар, не слушай, – подначил друга Ингвар. – У него дома подруга сердечная – как раз из тайале девица! У-у-у, такая же бешеная, как он сам!

– В нос дам, трепаться коли станешь, – проворчал Хельги

– А ну цыц, с хозяевами-то хоть поздоровайтесь! – шикнул Грамбольд. – Потом уже выясняйте, кто кому тумаков задолжал!

Они поздоровались со старшаком усадьбы – тем самым человеком, что поднес им хлеба.

Охотно приняли приглашение отдохнуть и разделить вечернюю трапезу, а взамен Грамбольд пообещал оделить поселенцев частью кое-каких товаров, что они везли со столицы.

Этому, казалось, поселяне особенно обрадовались. Хотя и новости, которые можно будет разузнать у гостей их, кажется, воодушевляли не меньше, чем обещанные товары-гостинцы.

Расположившись в большом общем доме – тот оказался точно таким, как Амир и представлял – отдохнув и сходив в специально для гостей растопленную баню, путники охотно присоединились к собравшимся на ужин обитателям усадьбы.

Ели, пили, шутили, разговаривали обо всяком, делились новостями, все просто и обыденно. Будто все друг друга знают не один десяток лет – хотя так оно и было, это всаднику все пока что внове. Амир отметил, что слухи ползут с удивительной скоростью – о том, что у гаэльцев становится все более и более тревожно, уже все прекрасно знали.

Грамбольд пока что предпочел воздержаться от подробностей, позвав обсуждать важные дела на большом тинге. На том и сошлись, вернувшись к темам попроще и полегче – ценам на разные товары, байкам из жизни общих знакомых, причудах погоды в этом сезоне, обсуждению охоты да рыбной ловли, да воспоминаниям прежних встреч.

Амир подивился тому, что его несколько причудливый наряд и тот не вызвал никакого особого интереса. Сейчас костюм всадника представлял хаотичное смешение предметов одежды гаэльской – нижняя рубаха да пояс, что ему подарили еще в Брамстоне родичи Оро, северной – верхняя рубашка, штаны и обувь, выданные ему запасливым Браном, и эллеральской – широкий плащ с капюшоном, то последнее, что осталось, кажется, от прежнего уклада жизни. Видать, торговые люди, захаживавшие на этот двор, тоже часто одевались пестро. Тому, что на него не особенно-то и таращатся, Амир был искренне рад. Впрочем, необычность наряда кто-то подметил все же, и к вечеру голову юноши украсила еще и тайальская красно-синяя шапка с вышивкой, нарядная и забавная. Поднесли ее с пояснением – «так со всех гаэльских живущих по дару получится, возьми-ко и от нас!» Юноша охотно посмеялся над замечанием подарившего – юноши примерно его же лет, да и взял вещицу. Носить не носить – а подарок вещь хорошая. Отдарился резным гребнем эллеральской работы – вроде и не требовали, а почему-то подумал, что так надо. Оказался прав – заметил Грамбольд этот поступок и обозначил одобрительным кивком. Всюду, казалось, поспевал старый конунг и все замечал. Незаметно пролетел и вечер – так же быстро, как и весь день до этого.

И уже совсем поздно, когда хозяева и гости принялись расходиться спать, а за общим столом засиделись только самые заядлые игроки в кости или слишком заболтавшиеся товарищи, к Амиру подошел один из тайале. Неопределенных лет мужчина с загорелым и обветренным, темным, что орех, лицом. Наряжен он был и сам причудливо и странно супротив прочих его соплеменников: на запашном кафтане его, густо расшитом узорами с изображениями всяких зверей, болталась уйма ленточек и медных бусин, а пояс отягощали круглые, с ладонь, медные же пластинки, позванивавшие при каждом шаге; пластина вроде этих, только выпуклая и вдвое больше, покоилась на груди, а шапку украшали совиные крупные и мелкие перья – тоже было их натыкано щедро и часто.

«Шаман», – догадался всадник.

– Послушай, Иимбаар, человек с драконом, – подошедший обратился к юному всаднику, непривычно растягивая гласные его имени. – За тобой ходит кто-то… кто-то черный, и недобрый.

Шаман положил ладонь на плечо всадника и заглянул ему в глаза:

– Это нехорошо. Очень нехорошо – я даже рассмотреть не могу, кто это, а сумрачно делается все одно. Не иначе – злой какой-то унгээ15 повадился красть твои сны. Унгээ – они как люди, бывают хорошие, бывают злые, злых больше. Они прозрачные, глазом не видные так, за туманом живут, за Большой Рекой живут, кругом их полно, понимаешь?

– Унгээ – это дух, да? – осторожно уточнил Амир.

– Да, да, так еще говорят, верно. И я не настолько большой шаман, чтоб точно тебе сказать, кто за тобой идет – но если ты поедешь с многомудрым йохтэ16 Грамбольдом в его дом, во Фраамстааг, то приди там к людям, кто как я, и говори с Кайлеви, Кайлеви Туну-Кайха. Он шаман гораздо старше и больше, чем я – он подскажет. Когда за человеком унгээ ходит – это чаще всего плохо. Унгээ разные бывают, говорю же – но добрые от глаза шамана не прячутся вот так! Ты большой человек, в тебе силы много – прогонишь, если узнаешь, кто это. Но узнать надо, надо. Ты понимаешь, да?

– Понимаю, – кивнул Амир, про себя подумав, что наверняка этот тайальский шаман разглядел оборотня и теперь порывается спасать его от самого себя.

– Ты только обязательно ходи к моим и говори с Кайлеви, хорошо? Хорошо?

Тайале был настойчив, глаза его полнились тревогой.

– Хорошо, я обещаю, – еще раз кивнул всадник.

Подобная забота от незнакомого человека показалась удивительной.

«Да он только о своих печется, ты что! Как бы эта твоя тень кому другому зла не принесла, из его людей, его родни, вот и все!» – внезапно пришедшая мысль неприятно царапнула изнутри. Амир страшно удивился – теперь уже самому себе. Мысль была какой-то словно чужой, и оттого еще более неприятной. Про себя всадник решил, что поговорит с неведомым Кайлеви начистоту при встрече.

Приняв такое решение, юноша успокоился. Не смотря на все волнения и трудности, ждущие впереди – сейчас его жизнь Амиру нравилась. Иногда он даже говорил Льюле в шутку – а хорошо, что нас выгнали, правда? Дракон только смеялась и согласно кивала – хотя она и скучала временами по Скаю и Саире, гораздо больше, чем Амир – по матери и Фоксу с Силасом – она не могла не согласиться, что эта земля встречает их событиями и приключениями куда как больше, чем могли бы найти они в земле крайморской. А здешний народ, конечно, не однозначно хорош или плох, но что Амиру тут интереснее, чем где бы то ни было раньше, она видела. Да и самой драконице нравились многие новые знакомые – а возможность самим решать, что делать и куда идти, она и вовсе полагала бесценной.

Отдохнув и одарив хозяев, как обещались, городскими товарами, снеррги отправились снова в путь.

– Успеваем на Мидсуммэр, – сказал, едва они выдвинулись, Грамбольд. – Уже с завтра утром ну или самое позднее днем будем дома. Макушку Лета никак пропускать нельзя, это славно, что мы успели обернуться!

– Так раньше бы успели, если бы не застряли с гаэльцами, – заметил Хельги. – А сейчас быстрее-быстрее готовиться надо, почитай, три дня осталось… тинг опять же – ведь будет?

– Конечно, будет, – уверенно кивнул Грамбольд. – только вот что я скажу, Хельги. Время, говоришь, потратили? Гаэльцы нам не то, что первые из соседей – а те, кто в беде помог. Им самим сейчас не помочь – не годится никак.

– Так своя-то рубаха…

– Ты мне это брось! Тебе понравилось бы, если бы кто тебе припомнил тех лососей, что ты к своей подруге таскал?

– А какая связь?! Я их сам поймал, куда хочу, туда и несу! – Хельги аж подпрыгнул на месте.

– Так тоже – чужачка же, – хмыкнул Вильманг. – Грамбольд к этому клонит, я вижу. Нам не один десяток лет здесь жить – если и вовсе не навсегда. Разумеешь?

– Так вроде бы все уже сказано было не раз, – тихо сказал Амир. – И решение помочь, я помню, пришло потому, что если сейчас Империя пойдет всех под свою руку пытаться загрести – в одиночку никак нам против них не выстоять. А если всем вместе, да не ждать, пока беда сама на порог грянет… Зачем мы снова эту тему треплем?

– Так я чего, – смутился Хельги. – Я ж просто подумал, что на тинге…

– Вот на тинге все то же самое скажем снова. И столько раз, сколько потребуется, чтоб все поняли, – Грамбольд хлопнул ладонью по колену. – А ты, Имбар, смотри на народ, примечай, кто да как думает… ты все верно сказал, молодец. Но теперь вот таких вот недоверчивых да осторожных останется отыскать да убедить. Говорить ты хорошо умеешь, я думаю, если что – и поможешь, хорошо?

– Я? А меня послушают? – Амир немного растерялся

– Всякого, кто складно сказать сумеет, послушают, – кивнул Вильманг. – Ты, парень, отвыкай от всех этих штук, что у вас там, в Эллерале, были.

– Тебя еще потому послушают, что ты много где был, и видел многое – не смотря на юный возраст. Так что не робей, Имбар Ингольвсон, я уверен, что в нужное время у тебя все получится!

– Надеюсь, что так, – улыбнулся Амир, приободрившийся от таких речей старших товарищей.

Вскоре показалась еще одна деревня северян, побольше. На этот раз это был уже не малая усадьба, а большое поселение с довольно высокой стеной, и выглядела она, как точная копия поселения снерргов из рассказов Грамбольда.

На воротах этой стены даже имелась стража.

– Стоять! – грозно окликнул часовой, когда компания подошла к воротам. – Кто такие будете, да зачем?

– Я это буду, Грамбольд Эрлсон Стойкий, конунг народа Горскун, со своими людьми! – отозвался Грамбольд. – А вот это – мой преемник ярл Имбар Ингольвсон по прозванию Сын Волчицы, и Льюла, его дракон. Али не признал меня, а, Карл?

Услышав в свой адрес «преемник», Амир был поражен, и, как бы не старался скрыть удивление, ему это далось с трудом. Кажется, хитрый старик все уже обдумал давным-давно – то-то прочие даже и не удивились! Переведя взгляд на Льюлу, Амир убедился, что и её шокировало внезапно обретенное наследство всадника. Меж тем часовой снял шлем и несколько сконфуженно кивнул в приветствии:

– Ак’ратум, вождь! Добро пожаловать в Карс, деревню гнорргов! Сейчас передадим ярлу Имору, что вы тут! Он будет рад.

Вождь гнорргов тепло встретил соотечественников. Только сейчас Амир узнал полностью историю появления своих сородичей на этой земле. Когда начался Катаклизм, обрушивший половину Эльфиза в море, бедствие не обошло стороной и земли прежней родины Горскуна, измяв береговую линию и обрушив большую часть тех скал, где жили снеррги. Им ничего не оставалось, как, собрав уцелевших, погрузиться на корабли и оставить содрогающийся и рушащийся берег. От и без того не особенно многочисленного клана осталась хорошо если треть народу. Больше повезло гнорргам. В численности они почти не пострадали, и воинов у них было не меньше семи сотен. Однако потеря родины – вернуться те, кто искал спасения, выйдя в море и надеясь вскоре оказаться на более крепких берегах, так и не смоги – тяжело далась всем.

– Мы думали – обойдем рушащиеся фьорды и пристанем с другой стороны, но море было неспокойно, к тому же спустился страшно густой туман… уже через пяток лучин пути мы поняли, что не знаем, в какой стороне берег. Еще через полдюжины – в туманной дали проступила темная линия суши, и мы решили пристать, чтобы это ни была за земля. Это оказался будущий Нордгард. Тогда этот берег вообще никак не назывался, – пояснил ярл Имор, когда они с гостями уже сидели за накрытым столом. – Местные говорили – земля-у-моря. А элро, которые вроде бы по праву хозяева всего континента, звали эти места «северный предел», и все.

– Как это возможно вообще? – изумленно воскликнул Амир, быстро в уме прикинув расстояние и время, что потребовалось бы его соплеменникам для того, чтобы добраться до Гаэли.

– У южных моряков есть такое словцо – «глаз Сэмрэ». Это как «колодец» на лесной тропе, но в море. Когда тебя из одной точки может закинуть куда угодно… и в когда угодно. Мы думаем, что в какое-то такое дело и угодили. – А вернуться мы не смогли. Не нашли земли, как ни искали. Позже годи17 сказал, что Хранители сокрыли нашу землю, и Ак—Каран сейчас пребывает в иной плоскости мира – туда только если с помощью магов можно добраться, и то – сколько времени оно займет, неведомо. Мы порассудили и пришли к выводу, что, выходит, такова воля Хранителей, и нам нужно обживаться здесь, – завершил рассказ товарища Грамбольд, подытоживая все сказанное.

– К тому же мы все помнили, как проснувшиеся во время землетрясения вулканы сожгли дотла долину, в которой жил олений клан, – мрачно добавил Имор. – Копаться в пепелище то еще удовольствие… А здесь – здесь ничуть не хуже, чем в Ак-Каране.

– Сосны в землях, что ближе к горам, повсюду густые ельники, лиственницы… а севернее – мхи, алые от клюквы болота, оленьи пастбища, ледяные фьорды, – кивнул Вильманг. – Здесь и в самом деле неплохо.

– К тому же нам вроде даже как рады были – что здешние элро, что лисий народ. Вот и обжились, – продолжил Имор.

– Мы сами удивились, что нас так охотно приняли. Но потом сообразили – их мало, очень мало! Что тайале, что эльфов. А жить в мире, где на твой берег может кто-то далеко не с такой мирной целью, как у нас, высадиться, они отвыкли. Их землю, ты же знаешь, в свое время постигла судьба Ак—Карана… ну, почти, – это на этот раз Хакон, заинтересовавшийся разговором, решил пояснить для Амира.

– Повезло гаэльцам больше – все обошлось без катаклизмов такого размаха. Но от всех остальных стран они оказались отрезаны, – кивнул Имор. – А мы взялись стеречь северную границу, когда оказались тут. Вот на том и сошлись.

– Поэтому помочь им нужно непременно, – Грамбольд ловко вывернул разговор на нужную ему тему и наскоро рассказал Имору о своих соображениях.

Против опасений Амира, ярл гнорргов отнесся к идее конунга одобрительно.

Амир видел неподдельную радость в глазах друзей-северян, очевидно соскучившихся по соплеменникам. Видно было, что и гости, и хозяева друг другу рады. Вот Вильманг, что-то оживленно пересказывающий соседям по столу, и Хакон, отмахивающийся, видимо, от присвоенных ему в рассказе Вильманга, достижений, пьют здравицы вместе с хозяевами застолья, вспоминают какие-то прежние совместные приключения. Вот девушки, собравшиеся на другом конце общего зала, где все и заседали – весело посматривают на снерргов, особенно удивленно Амир ловил взгляды на самом себе. Подносят угощения, улыбаются, отвечают на шутки – красивые, веселые! Амир только сейчас сообразил, что девушек-северянок до этого в таком количестве не встречал.

«И в самом деле красивые. Совсем иначе, чем девушки у эльфов, но вот так и не скажешь, какие лучше! Только красивее матери среди них ни одной нет, действительно» – Амир припомнил, как Вильманг говорил – Айенга, кроме волчьей ипостаси, носила обличье самой прекрасной из женщин Севера. Кажется, это было не вычурным поэтическим оборотом, а сухой констатацией факта.

Амир не стал слишком ломать над этим голову, предпочел послушать, о чем беседуют старшие.

Грамбольд тихо переговаривался с Имором, но Амир, даже не смотря на окружающий их шум, смог расслышать разговор. Всё-таки он научился сосредотачиваться на нужном ему звуке уже давно.

– Наследник! Вот ты меня удивил, не сказать больше! Грам, ну кому ты врешь, у тебя же не было больше детей, твоя жена погибла тогда на перевале вместе с сыном, я прекрасно помню…

– Я тоже помню, когда погибла моя семья, не напоминай! – сурово оборвал Грамбольд. – И решение взять Имбара в ярлы оправдано его происхождением, он самый настоящий снеррг! Ты вдумайся – сын Айенги! А его отец? Он же был нашим лучшим воином, Имор! Вот кто, если не он?

– Но он уже всадник, при том – эллеральский всадник. Не будут ли после этого эльфы крутить нами, как им вздумается? – с сомнением протянул пожилой гноррг.

– Что ты несешь, Им! Всадник не может быть «чьим-то». К слову, Ингольв тоже был всадником, это раз, и два – пока я жив, я не позволю каким-то остроухим политиканам с Краймора лезть в дела моей страны! К тому же – я уверен, что Имбар в этом меня поддержит, он и сам не жалует их, уж поверь. И вообще, ты мне веришь или нет? – Грамбольд, кажется, начал сердиться.

– Ладно, будь по-твоему, Грам. Я пойду за тобой сейчас и, когда придет день, пойду за этим мальчиком также. Надеюсь, ты успеешь вырастить из него мудрого правителя раньше, чем тебя призовет отец Онгшальд, старый ты волчище!

– Ненамного старше тебя, седой олень!

На этом давние друзья рассмеялись над шуткой, назвав друг друга по именам родовых клановых зверей, и столкнули полные кружки. Больше они о политике не говорили в этот вечер.

«Вот так новость! Значит, это вовсе не шутка! Почему Грамбольд мне-то ничего не сказал? И почему же, правда, именно я?» – Амир снова вернулся в размышлениях к неожиданно обретенному «титулу». Амир, выждав время, когда Грамбольда можно будет застать одного, подошел к нему обсудить этот вопрос о «наследнике». Он его мучил с самого приезда в Карс.

– Я догадываюсь, что именно ты хочешь спросить, – заявил Грамбольд, только увидев Амира, решительно направившегося к нему.

Юноша слегка растерялся, и вместо заготовленного вопроса неожиданно брякнул с ходу:

– Но почему я, Грамбольд? Что, если ярл Имор прав, и я не справлюсь?

– Почему – потому что нет более достойного, – тихо сказал вождь, положа руку на плечо Амиру и чуть придвинувшись к нему. – Я уже слишком стар, мальчик, и у меня нет прямого наследника, Имор же немногим моложе меня самого. И его сыновья, и те снеррги, что приплыли со мной, конечно, без сомнения, достойные воины, но на такую должность никто из них не подойдет. К тому же – отдавать символ власти гнорргам я не хочу, не смотря на всю нашу дружбу. Снеррги от самого сотворения Севера Хранителями были вождями, правителями Горскуна. Наш клан сейчас переживает не лучшие времена, далеко не лучшие! Нас меньше сотни воинов, если говорить только о снерргах, и я уже сказал – нет никого, кто смог бы встать во главе, не расплескав достигнутого предками.

– Я тем более ничего не знаю на самом деле о порядках собственного народа, – ужаснулся Амир.

– Ты отказываешься? – резко спросил Грамбольд.

– Нет, – мотнул головой Амир. – Я просто боюсь, что не смогу выполнить то, чего от меня ждут!

– Видишь ли, – продолжил Грамбольд, смягчившись. – Наш клан очень древний, старейший в Ак—Каране. Снеррги были еще тогда, когда Боги-Хранители еще жили среди нас как люди, и сохранять честь верховного клана – единственное, что нам осталось на этой земле. А ты справишься с этим лучше всего, что бы ты не говорил сам о себе, наслушавшись подозрений Имора. Он очень, очень осторожен и подозрителен, всегда таким был. Если тебя пугает отсутствие опыта в управлении – всему, что я знаю сам, я тебя обучу. Почему я выбрал тебя – я уже сказал. Ты сын одного из лучших наших воинов, сын Хранительницы. Как же расценивать твое появление, как не наследника, данного самими Хранителями? К тому же… я был очень дружен с твоим дедом, старым Моуром, и Ингольва почитал едва ли не за еще одного сына. Но судьба жестоко пошутила и над Моуром, и надо мной, да. Может, ты в силах будешь сломить нависшую над правителями Горскуна неудачу. В конце концов, ты всадник! Кто, как не всадник, сможет вести народ долгие и долгие годы намеченным курсом?

– Пойдут ли за мной, я ведь чужестранец для многих!

– Это ты брось. Судишь по обычаям крайморцев, у нас все не так – отмахнулся Грамбольд. – Ты высокого рода, и с таким наследием тебя примут всюду на Севере. Подумать только, сын Айенги! Рожденный Волчицей! Так что прими и ты с достоинством эту ношу, ярл Имбар Ингольвсон.

– Хорошо, Грамбольд. Спасибо за доверие, я… я постараюсь соответствовать.

Амир вышел из комнаты и направился к Льюле. Дракона разместили в соседнем пристрое, использовавшемся обычно для хранения лодок, и она, уловив возбужденное состояние своего всадника, ждала Амира рядом с бревенчатой стеной.

Всадник рассказал драконице о разговоре с вождем.

– Амир! – изумленная Льюла возбужденно дернула крыльями. – Это же просто превосходно!

– Ой, не знаю, Льюла, – засомневался всадник, повторяя снова свою неприятную мысль. – Всё это так ново для меня, и… я боюсь, что не справлюсь.

– Справишься, – уверила его дракон, ткнувшись мордой в плечо. – Я в тебя верю.

– Все так верят в меня… мне бы самому хоть пятую часть этой уверенности в самом себе!

– Какой-то ты неподобающе мрачный, – покачала Льюла головой. – Не дело!

– Слишком много ответственности, – вздохнул Амир. – Но бегать он нее, от ответственности, я тоже считаю неправильным, вот в чем дело!

– Амир, у нас в окружении столько людей, готовых поддержать тебя. В конце концов, у тебя есть я! Вдвоем мы точно справимся, а?

– Ох, ну раз ты ставишь вопрос именно так! – Амир улыбнулся. – Погоди, еще впереди тинг, вот что-то там нам сказать перед народом придется!

– Не беда! Скажем, раз надо, – Льюла не теряла оптимизма.

Всаднику осталось только согласиться.

На следующее утро они снова двинулись в путь. Все сильнее в воздухе пахло морской солью и свежестью близкого океана. Южное море залива близ Эллераля даже зимой пахло иначе – отметил про себя Амир.

Фрамстааг приближался. Еще полтора дня пути – и они были на месте.

Размеры главного поселения поразили Амира. Это был город едва ли меньше Даар-Кандра. Не каменный и массивный, как у эльфов, и не обремененный излишествами вроде парков и площадей – но тоже весьма основательный. Дома из бревен, крепкие и просторные. Богатые, обширные дворы. Многочисленные хозяйственные постройки у каждого двора, сушащиеся снасти, лодки на берегу. Величественная, в два уровня, богато украшенная резьбой громада Мэйн-Холла вообще казалась не менее прекрасной, чем королевский дворец в недавно посещенной столице.

– Мы еще не до конца отстроили все, что хотели, – смущенно хмыкнул Вильманг, неверно истолковав взгляд Амира. – Но уже не в трех курятниках живем, так что грех жаловаться!

– Да уж и сказал… в трех курятниках! Тут не хуже, чем в гаэльской столице! Даром что не из камня! – возразил Амир.

– Когда мы только прибыли, в первую зиму пришлось туго. Но обжились, да, неплохо обжились! – степенно кивнул Грамбольд. – И эк мы вовремя приехали! Мидсуммэр-то уже меньше, чем через полдюжины дней!

– Как раз к празднованию!

К упомянутому празднованию народ готовился на широкую ногу. В почти всех домах пеклись пироги, заранее наваренное пиво из заботливо отложенного именно для этой цели зерна теснилось в бочонках в специальном сарае, там и сям коптились наловленные удачливыми рыбаками крупные лососи и нерки, славные своим нежным розово-красным жирным мясом, а снующие туда-сюда в предпраздничной суете люди были веселы и широко улыбались встречным.

Амир понял, что ничего общего с эллеральским «праздником середины лета» горскунский Мидсуммэр не имеет. Даже день был у северян другой – на добрую седмицу раньше принятого крайморцами вообще и эллеральцами в частности. «Мы по солнцу смотрим, а серебряные по звездам как-то там по-своему вычисляют», – пояснил Грамбольд, когда Амир решил уточнить этот вопрос.

Каатар-ку-Манаам в Эллерале звался этот праздник. Амир толком не вникал в то, что там такое отмечают – ну, то есть, конечно, он знал, что для эльфов этот день точно так же, как и для остальных народов, связан с солнечным светом и летней щедростью земли, за которую благодарят богов, с прошениями о будущем урожае и всем таком. Но обычно, как Амир помнил, в день, положенный быть праздником Мидсуммэр, мать вечером поджигала ароматные травы, они сидели подолгу в саду, она пела и рассказывала о прежнем доме ему, он же слушал, запоминал – но едва ли как-то связал бы праздник в этом виде, как сейчас, с теми летними вечерами. Когда через седмицу весь Эллераль вскипал в предпраздничной суете, Амир никак в ней старался не участвовать. Фокс обычно любил удирать с праздника где-то уже после первой полудюжины лучин – а с ним и его подруга принцесса Мила, конечно же. Летали со Скаем где-то над лесами и заливом поди, вполне довольные таким развлечением, и ни о ком больше не вспоминали.

Приятели Амира, коих у него было всегда немного, разумеется, согласились бы его принять в компанию, но тут уже скучно стало бы очень скоро самому Амиру. Тем общих для разговоров было мало, а, чем старше становилась молодежь, тем чаще все в компании разбивались на парочки, ходить за которыми третьим лишним было мало веселья.

Поэтому эллеральское празднование обычно у юноши связывалось в памяти только с довольно скучной толкотней в шумной толпе, обилием лакомств, да еще фейерверками. Вот это и правда было интересно – когда огненные ажурные цветы из миллионов искр, соткавшиеся в небе на краткий миг, расцветают то тут, то там, и над столицей делается от них светло, как днем, хотелось замереть и любоваться ими, забыв обо всем. Но на этом все по-настоящему стоящие развлечения заканчивались. Видимо, в новой жизни и это пустовавшее ранее место обещало заполниться.

Амир внезапно подумал, что, кажется, словно толком и не жил до этого года. Не смотря на по-прежнему грызущую досаду и обиду на эллеральцев и это изгнание, юноша даже радовался, что ему довелось узнать столько всего, ранее бывшего для него только какими-то смутными образами, как картинками в тумане.

На сам Мидсуммэр во Фрамстааг стали съезжаться гости отовсюду, из каждого поселения. Амир узнал некоторых людей из Карса, хозяина первой на пути сюда хусабю, но это и все.

От новых знакомств и новых имен голова шла кругом, казалось – всех запомнить будет нереально.

День большого праздника начался с тинга. Огромного ежегодного тинга для всего нордгардского народа.

На нем было по которому разу уже повторено, что слышал Амир столько раз – все пересуды о грядущей военной компании повторились, практически в точности, как тогда в Брамстоне. Разница была только в том, что горскунцы относились несколько проще к вопросу самой войны. «Это люди, привыкшие постоянно с кем-то сражаться, то с гномами, то с соседними народами, сам вспомни хотя бы книжную историю» – напомнила всаднику Льюла, и Амир перестал этому удивляться.

Амир тоже выступил и сказал о своих соображениях – и, что удивительно, к ним отнеслись совершенно серьезно. Грамбольд, кажется, был совершенно прав, когда предполагал такой ход событий.

Когда был решен самый важный вопрос, тинг занялся разбором мелких тяжб и бытовых вопросов, касающихся земель, охоты, рыбалки, ведения хозяйства или споров между соседями на эту тему.

За тем, как Грамбольд решает те или иные вопросы, Амир смотрел в оба – понимал, что ему тоже нужно учиться рассудить и поругавшихся из-за блудной коровы либо козы, и тех, кто собирался освоить новый кусок дикой земли, и еще кучу всяких неожиданных вопросов помочь решить.

Но это все было днем.

К вечеру же дела завершились – и начался именно праздник.

Вкусная еда, песни, огненные потехи, разные соревнования в силе и ловкости – в общем-то, оказалось, нет ничего такого сильно уж отличного от принятого у других народов. Разве что огненные потехи – они были сильно попроще, без цветов-фейерверков н полнеба да факиров-фокусников с юга; в соревнованиях же с одинаково веселыми лицами и одерживали верх, и проигрывали помногу раз, а те, кто и расстраивались проигрышу, то негодовали хоть и шумно, но недолго.

Девушки и здесь тоже дарили парням венки и ленты, и то тут, то там прогуливались веселые парочки, но сейчас одиноким в толпе Амир себя не чувствовал – хотя бы потому, что один он и не болтался: его то и дело окликали, приглашали присоединиться к компании или зазывали в какую игру или соревнование. Махнув рукой на свою прежнюю нерешительность, Амир охотно принимал участие и в том, и в этом, и вскоре так умаялся, что упал спать в полном изнеможении немного за полночь. А прочие же гуляли до самого рассвета – если вообще можно сказать, что в эту ночь солнце на самом деле заходило.

Празднование длилось несколько дней, потом шумная кутерьма потихоньку улеглась, и жизнь стала втягиваться с обычную колею. Амир свел знакомство с семьями прежних друзей его отца – мягкой и тихой Уной, женой Олло, что часто приглашала юношу заходить на пироги, которые печь была превеликая мастерица. С супругой Хакона, чуть насмешливой, но очень основательной и приветливой Норой – спасибо ее добрым рукам и щедрой натуре, половина нового, теперь уже полностью северного гардероба Амира была пошита ею! С хитроглазой и действительно, что парень, дерзкой и ехидной подругой Хельги по имени Тария тоже познакомился, да. Веселая девушка оказалась. У всех, кроме Хельги и Вильманга, уже были взрослые дети. Захаживал в гости Амир и к Брану, жившему со своей младшей сестрой и ее семьей. Бран, узнал Амир, овдовел рано, а второй раз так и не женился. Вильманг же тоже был холост – его сердечная подруга жила, как рассказали всаднику товарищи, в деревушке в паре дней пути к северу, и была вдовой кого-то из гнорргов. Отчего Вильманг все не позовет ее замуж сам, недоумевали все, и периодически подначивали друга на эту тему. Тот лишь отмахивался да отшучивался – реже обижался и принимался ворчать. Тогда уж от него тут же отставали.

Сам же молодой всадник квартировался в основном в Большом Доме – на этом настоял Грамбольд.

На первое время было вообще-то все равно, где обитать – Амир не успел еще обрасти привычками и имуществом в должной мере, чтобы для них требовался свой дом. Потом, как-нибудь попозже, думал он, надо бы все-таки обзавестись своим домом. И что с того, что ярл. Грамбольду, верно, боги еще немало лет отмерят – а у него все же немного своя жизнь, не только в делах управления. Да, свой дом нужен, но потом, как закончим это все с немирьем и прочими проблемами – говорил юноша сам себе.

Жизнь текла, что воды равнинной реки – ровно, привольно, размеренно.

Но даже эту неспешную вроде бы жизнь обычной было назвать сложновато – чего стоила только первая встреча с «вестниками»! Это была такая странная гаэльская ворожба, но Амир о том тогда не знал. Сперва Амир было решил – над головой у него беспокойно вьется стриж, только отчего-то слишком светлого цвета у птицы оперение.

– Амир, протяни руку! – подсказала Льюла, сообразившая раньше всадника, что это такое может быть.

Тот послушно вытянул ладонь вперед и вверх – птица, покрутившись, буквально упала в нее. Как ни странно, ни тепла, ни шероховатости мягких перьев юноша не почувствовал. И весила птичка на удивление мало. Отчего так, Амир понял буквально через секунду – когда «птица» задрожала и растеклась клочком тумана, а в руке у всадника остался только плотно запечатанный небольшой свиток – явно письмо.

Письмо было крупно подписано – и адресовалось оно самому Амиру.

Он живо сорвал ленточку и развернул послание.

«Амир, не удивляйся, это письмо пишу тебе я, Айду. Такая птица зовется „вестник“, ею пользуются маги для быстрой отправки писем. Я решила, что так будет надежнее, к тому же мне несложно их создавать по мере необходимости. В следующий раз я отправлю тебе вестника, который сможет отнести твой ответ мне. А сейчас я просто хочу сообщить, что кое-что новенькое узнала о тех, кто, возможно, будет нужен как союзник и тебе, и нам вообще. Помнишь же разговор о жрецах Зора? Кажется, я смогу тебе помочь их отыскать. А еще…»

Амир углубился в чтение. В письме вперемешку шли какие-то бытовые мелочи, ловко вставленные косвенные упоминания о успешно идущих переговорах с клановыми и какие-то совершенно личные переживания, чаяния, надежды. Почему Айду с ним делится этими чаяниями и надеждами, Амир не то, чтобы не сообразил, но крепко задумался. Не только ли ради конспирации принцесса писала все эти вещи? Как бы там ни было, на душе от письма стало удивительно тепло. Улыбаясь себе под нос, юноша еще раз пробежал глазами короткое послание, потом сунул его себе за пазуху, пробормотав удивленно:

– Ишь ты… вестник! Льюла, а ты откуда знаешь про вестников?

– А я вспомнила! Такие штуки умели маги в древности делать, мне мама рассказывала!

– Странно, а я ничего подобного ни от кого не слышал, хм!

– Ну так вот, а я зато знаю! Птичка, вылепленная из магии, гораздо быстрее и надежнее приносит письма, чем голубь. Голубя могут съесть хищники, он может сбиться с пути, хотя и редко, и голубю нужно время, чтобы отдыхать и что-то есть. А вестнику это ничего не нужно – он летит без устали, ни один хищник не угонится за ним, и путь он точно не потеряет, и доставит письмо в руки только тому, кому оно отправлено. Очень, очень хорошая придумка! Только вот почти во всем мире маги разучились их отправлять – вроде как Сумрачники умеют еще, но не особенно балуют этим искусством своих адресатов.

– А гаэльцы, выходит, умеют до сих пор!

– Так они сколько времени провели вне остального мира!

– И то правда…

– Ты ведь рад письму, правда? – Льюла вдруг сменила тему.

– Конечно! Я почему-то скучаю по нашим прежним товарищам, – признался Амир. – Хотя здесь вроде как моя новая семья. А они… Айду, Оро, Верден, я имею в виду, ты понимаешь же! Ну, они просто первые, кто принял меня здесь как друга, правда?

– Я поняла, – давясь почему-то смехом, лукаво откликнулась Льюла.

– Лью? – Амир озадаченно вскинул брови, уставившись на веселящуюся драконицу.

– Нет-нет, ничего! Кстати! Жрецы, да, о них в письме было? Чем ждать чего-то от неведомых жрецов, нам надо будет отыскать тайальского шамана! Помнишь, в усадьбе нам говорил и про него?

– Помню, но не сегодня. И даже не завтра! И вообще, Льюла, почему ты снова меняешь тему?

– Почему не сегодня и даже не завтра? Чего мы ждем?

– Я на рыбалку с Вильмангом и Хельги договорился идти! Это завтра. А сегодня я зачем-то потребен Грамбольду, вот.

– Ну хорошо… только не тяни, ладно?

– Ладно-ладно, ишь, разворчалась… давай лучше над побережьем летать!

– Давай!

Полеты над морем были их общей страстью – как у всех акларийских драконов и их всадников.

Нордгард продолжал свою ровную, как те волны в погожую погоду, жизнь. Даже к близкой возможной войне эти люди умели готовиться не спеша и основательно. Это внушало уверенность и спокойствие и молодому всаднику. Уверенность и спокойствие им – и человеку, и дракону – еще ой как пригодится, хотя они оба даже не подозревают, насколько.

***

– Аарвайд, не расстраивайте меня, – Император пристально глянул на мага поверх развернутого свитка. – Вы просиживаете штаны при дворах в обеих частях Гаэли не первый год, и пытаетесь играть сразу в несколько ворот. Я прекрасно вижу вас насквозь. И если с моим простодушным, хотя и упертым братом у вас прекрасно получается запланированное ведение за нос – то со мной такой фокус не пройдет. Я знаю даже, что у вас за пазухой так называемый амулет красноречия. Активированный. Так вот, после нашей сегодняшней беседы он сойдет только на подарок кому-то из слуг. Я очень не люблю, когда меня дурачат. Как вам не совестно… или не страшно, а, господин маг?

Названный Аарвайдом судорожно сглотнул.

Взгляд гаэльского Императора, казалось, прожигал насквозь.

– Мне интересно ваше предложение – но только его первая часть. Вы будете приносить мне свежие новости и без дополнительных условий с вашей стороны. За мной никогда не водилось, если помните, стремления утаить награду от заслужившего ее.

– Но поймите и меня, Ваше Величество, я хочу быть уверен, что…

– Вы можете быть твердо уверены, – сладко улыбнулся Император, поднимаясь на ноги и в три широких шага огибая рабочий стол – Что награда будет достойной – и исключительно согласно вашим деяниям, Аарвайд. Я никогда не отказываю в воздаянии за верную службу… но и в наказании за предательство тоже.

С этими словами Император поднял руку и сделал легкий, изящный жест кистью – точно цветок раскрывается. Сомкнутые пальцы разошлись в стороны – в этот же момент Аарвайд схватился за горло, надсадно кашляя, точно шею ему захлестнуло тонкой удавкой.

Император продолжил непроницаемо улыбаться. Резким движением он сжал незримый цветок в ладони, и маг, наконец, смог нормально вдохнуть. «Он это зовет „розой пустынных ветров“», —вспомнил, судорожно переводя дух, Аарвайд. Заклинание было очень странным и каким-то пугающим в своей изысканной жестокости. Одно такое движение – и в горле жертвы словно начинал расправляться ком туго смятого шелка, мягко и неумолимо заполняя все пространство и перекрывая доступ воздуха. Маг из последних сил старался сохранить лицо. Получалось с трудом. Аарвайд не держался и злобно зыркнул на государя украдкой.

Тот сухо рассмеялся – в прозрачных глазах не было ни следа злости или раздражения. Только скука.

– Вы меня хорошо поняли, правда? Можете продолжать дурить своих соратников в Даар-Кандре, но та информация, что вы приносите мне, должна быть наиточнейшей. И да, разберитесь с тем, что там за слухи о всаднике из пророчества. Я нахожу их вредными и глупыми. Мне бы было очень удобно, чтобы эту точку зрения разделили вообще все гаэльские жители. Мы договорились, господин маг?

– Разумеется, Ваше Величество, – наконец Аарвайд совладал с собой. – Разумеется. С вашего позволения, я отбуду сегодня же, чтобы разобраться с ситуацией. У меня имеются доверенные лица при Совете Даар-Кандра, и… я понял ваше пожелание.

– Замечательно, – Император покровительственно взмахнул рукой. – Я всегда знал, что вы умный человек, и приятно еще раз убедиться в этом. Ах да. Обратите еще внимание на север страны. Что там происходит, выясните обязательно. Можете идти!

Аарвайд еще с секунду посозерцал Императора, потом со вздохом развернулся и пошел к себе.

Почему-то он разом перестал злиться на грубую демонстрацию силы со стороны Императора – наоборот, эта выходка его восхитила решительной дерзостью и исключительно приличествующей правителю страны накануне войны жестокостью.

Странно сказать – но он на самом деле готов был бы за такого правителя в огонь и воду. Аарвайд тряхнул головой. Никогда он не страдал раньше от приступов излишней привязанности к своим «работодателям», как он называл это. Но сейчас почему-то ему хотелось говорить «Государь» и почтительно ждать приказов.

«Нашей стране действительно нужен такой герой – а не этот выскочка с драконом!»