Несколько секунд в кабинете стояла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла.

— Всё-таки бесполезные они, — сказал Рубцов. Голос звучал устало, как у человека, который уже в сотый раз пытается вбить гвоздь в стену, а гвоздь каждый раз выпадает.

— Есть такое, — согласился я, откидываясь на спинку кресла.

— Уже сколько слушаю одно и то же, — барон потёр переносицу.

— Работа ведётся? — с лёгкой усмешкой спросил я.

— Именно, — он развёл руками. — Работа ведётся. Исследования продолжаются. Наблюдения фиксируются. А толку? Как возили воду из соседнего баронства, так и возим.

Один из управляющих, сидевший в углу, осторожно кашлянул. Негромко, вежливо, как человек, который понимает, что лезет не в своё дело, но молчать уже не может.

— Всё же не стоит их совсем уж списывать со счетов, ваше высочество, — сказал он, аккуратно подбирая слова. — Они хотя бы пытаются что-то делать. В отличие от некоторых, кто просто разводит руками.

— Я тоже пытаюсь стать миллионером, — ответил я, глядя на него с лёгкой улыбкой. — Но пока результат примерно такой же. То есть никакого. Зато процесс доставляет удовольствие.

Рубцов хмыкнул. Тот самый управляющий, который до этого серьёзно кивал, едва заметно улыбнулся уголком губ.

Амалия, сидевшая с краю, молчала. Но я заметил, как её пальцы чуть заметно барабанят по подлокотнику кресла — верный признак того, что её терпение медленно, но верно подходит к концу.

— Ладно, — сказал барон, хлопнув ладонью по столу. — Шутки шутками, но что дальше?

В кабинете ненадолго повисла тишина. Слышно было, как за окном ветер шевелит ветки старого дуба, как где-то в коридоре прошёл слуга, мягко ступая по каменному полу.

— Действовать, — первой ответила Амалия.

Я даже не удивился. Честно говоря, я ждал этого ответа ещё до того, как Рубцов задал вопрос. Только не от неё.

— Конкретнее? — уточнил я, хотя уже догадывался.

— Отправить людей искать источник, — сказала она, глядя мне прямо в глаза.

— Куда? — спросил я. — Вверх по течению? Вниз по дороге? Или просто в сторону заката?

Амалия с недоумением посмотрела на меня. В её взгляде читалось: «Ты что, издеваешься?» А я, честно говоря, и не отрицал.

Рубцов неожиданно кивнул. Не сразу, не поспешно, а так, обдуманно, как человек, который уже прокрутил этот вариант в голове не раз и теперь просто соглашается с очевидным.

— Вообще-то она права, — сказал он.

Теперь уже я посмотрел на него. Внимательно, с прищуром, как смотрят на человека, который только что предложил пойти купаться в прорубь.

— Серьёзно? — переспросил я. — Вы тоже считаете, что лучший способ найти иголку в стоге сена — это прыгнуть в этот стог с разбегу?

— Более чем, — ответил барон, и в его голосе не было ни капли сомнения.

— Болезнь распространяется, — сказал он, — Колодцы пересыхают. Дальше будет только хуже.

— Знаю, — кивнул я, хотя мог бы добавить: «И что?»

— Тогда чего мы ждём? — спросил барон, поворачиваясь ко мне.

— Информации, — ответил я.

— Какой ещё информации? — нахмурилась Амалия.

— Нормальной, — сказал я. — А не той, которую мы имеем сейчас. Где-то там происходит непонятное, айда разберемся.

Она закатила глаза. В очередной раз.

— Очень содержательно, — сказала она.

— Спасибо, — ответил я, ничуть не смутившись. — Я стараюсь. Но я не хочу гоняться непойми, где и непойми за чем только потому, что кому-то надоело сидеть на месте.

Рубцов нахмурился. На его лбу пролегла глубокая складка.

— Объясни, — попросил он.

Я лишь вздохнул.

— Сейчас мы знаем только одно, — сказал я.

— Что? — спросил Рубцов.

— Болезнь есть, — ответил я. — Она есть. Она распространяется. Вода уходит. Это факты. Всё остальное домыслы.

Амалия тихо фыркнула. Её фырканье было как у Гниды, только более... аристократичное, что ли.

— Думаешь, есть закономерность? — спросил Рубцов, внимательно глядя на меня.

— Надеюсь, — ответил я, пожав плечами. — Если её нет, то наши шансы что-то найти стремятся к нулю. Но если есть, то через два дня, когда придут новые данные, мы сможем её увидеть.

— А если нет? — спросил барон.

— Тогда будем думать дальше, — сказал я. — Других вариантов у нас всё равно нет.

Рубцов покачал головой. Не осуждающе, скорее, с каким-то усталым пониманием.

— Мне это не нравится, — признался он.

— Мне тоже, — честно ответил я.

— Тогда почему ждём?

— Потому что через два дня прибудут те ребята, которых мы отправили на разведку, — сказал я. — И привезут новые сведения. Сейчас мы видим половину картины. Но уже сейчас понятно, что к чему.

— А через два дня? — спросила Амалия.

— Будем видеть всю картину, — ответил я.

— И что это даст?

— Поймём, где всё началось, — сказал я. — Или, по крайней мере, куда двигаться дальше.

Наступила тишина.

— Если болезнь распространяется от одного источника, — начал я объяснять, как школьник у доски, — новые сообщения покажут направление. Где-то заболевших больше, где-то меньше. Где-то вода ушла раньше, где-то позже. Сопоставив всё это, можно вычислить примерную зону.

— Мне всё равно не нравится сидеть без дела, — сказала Амалия.

— Кто сказал, что будем сидеть? — спросил я.

Она вопросительно подняла бровь.

— Гонцы продолжают собирать сведения, — начал перечислять я, загибая пальцы. — Управляющие проверяют деревни. Маги изображают бурную деятельность. А мы с вами, господа, планируем.

Рубцов хмыкнул. В этом хмыканье слышалось что-то вроде горькой усмешки.

— А мы? — спросил он.

— А мы ждём, — ответил я. — Потому что сейчас бежать и размахивать руками — значит только поднимать пыль.

— Тогда почему ты всегда предлагаешь именно это? — спросил барон. В его голосе не было упрёка, скорее, искреннее любопытство.

— Потому что иногда пара дней размышлений экономит пару месяцев беготни, — ответил я. — Я уже проходил это. И не раз. Там, где я был, бывало, что люди бросались решать проблему, не разобравшись, и в итоге только усугубляли её. А потом сидели и удивлялись: «Как же так вышло? Мы же старались!»

Рубцов с удивлением посмотрел на Амалию, а потом они вместе — на меня. В их взгляде так и сквозило: «И где ж ты такого опыта набрался?»

— Кстати, насчёт Поддубного, Мяснова и Гречихина, — сказал я, когда тишина в кабинете стала достаточно плотной.

— Что? — поднял голову барон и тут же поморщился. Его лицо приобрело такое выражение, которое обычно бывает у человека, который уже знает, что сейчас услышит что-то неприятное, но надеется, что ему показалось.

— Допустим, они всё-таки решат не платить, — продолжил я, стараясь говорить как можно более будничным тоном. Как будто речь шла не о шестидесяти тысячах золотых, а о том, что поесть на ужин.

Барон хмыкнул. Коротко, без всякого веселья. Скорее как предупреждение.

— Допустим, — сказал он, откидываясь на спинку кресла.

— Насколько большой проблемой будет, если я пойду забирать деньги сам? — спросил я.

Управляющий, который до этого старательно делал вид, что изучает какие-то бумаги, даже перестал писать.

Амалия, сидевшая в углу, посмотрела на меня с выражением, которое я не смог прочитать. То ли одобрение, то ли усталость от моих вечных приключений.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил Рубцов, наклоняясь вперёд.

— Конечно, — ответил я, пожав плечами. — Я вообще редко шучу про деньги.

— Очень редко, — тихо добавила Амалия, и я не понял, было ли это замечание или комплимент.

Рубцов неожиданно расхохотался. Громко, заливисто, как человек, который вдруг понял, что проблема, мучившая его несколько минут, на самом деле — не проблема.

— Если ты соберёшь сотню солдат, приедешь к Поддубному и начнёшь ломать ворота, то будут проблемы, — сказал он, отсмеявшись и вытирая выступившие слёзы.

— Насколько большие? — уточнил я.

— Ну, — барон задумался. — Вообще, если серьёзно, то сначала начнётся скандал.

— Переживу, — махнул я рукой.

— Потом остальные бароны начнут выяснять, что именно произошло.

— И?

— И если выяснится, что кто-то сам отказался платить по долгу, то сочувствия он много не получит, — Рубцов развёл руками, как человек, который констатирует очевидный факт. — Никто не любит должников. Особенно тех, кто отказывается платить, когда у них есть деньги.

Я задумчиво кивнул.

— То есть совсем трагедии не будет, — подвёл я итог.

— Не будет, — подтвердил барон. Он помолчал секунду, потом добавил: — Если, конечно, ты не сожжёшь при этом пару деревень. Такого никто не любит.

— Я аккуратно, — пообещал я. — Без фанатизма.

Рубцов покачал головой.

— Ты даже не представляешь, как меня напрягают такие вопросы, — сказал он.

— Почему? — спросил я, хотя ответ уже знал.

— Потому что я не знаю, шутишь ты сейчас или уже план составляешь, — признался барон, глядя на меня с подозрением.

— Одно другому не мешает, — ответил я с максимально невинным выражением лица.

Амалия усмехнулась.

Рубцов сделал вид, что не заметил.

— Поддубный, Мяснов и Гречихин — не самые приятные люди, — сказал он, возвращаясь к делу. — Но на них многое держится.

— Например? — спросил я, хотя догадывался.

— Земли, торговля, налоги, дружины, — перечислил барон, загибая пальцы, толстые и узловатые, как корни старого дуба. — Пока они занимаются своими делами, баронства получают деньги. А когда деньги поступают, все сыты, одеты и хотя бы не бунтуют.

— То есть они полезны, — подытожил я.

— Очень полезны, — подтвердил Рубцов.

— Тогда я не вижу проблемы.

— А я вижу, — вздохнул барон. — И она называется: «ты».

— Я же сказал — аккуратно.

— Вы всегда так говорите, — тихо сказала Амалия.

Я сделал вид, что не услышал. Амалия тоже сделала вид, что не говорила. Мы оба сделали вид, что ничего не произошло. Очень удобная позиция, между прочим, жалко, что в дипломатии она работает не всегда.

— Думаете, они откажутся платить? — спросил я, возвращая разговор в нужное русло.

— Нет, — неожиданно ответил Рубцов.

— Так уверенно? — удивился я.

— Александр, они жадные, — барон понизил голос, хотя в кабинете и так все были свои. — Иногда очень жадные. Но не дураки.

— Это я уже понял.

— Они прекрасно понимают, что будет дальше, — продолжил Рубцов, вставая и подходя к карте на стене. — Сегодня они откажутся платить тебе. Завтра кто-нибудь откажется платить им. Всё держится на слове и обязательствах. Если признанный долг можно просто не отдать, то через пару лет здесь начнётся такой бардак, что все взвоют. Даже те, кто сейчас радуется, что не им досталось.

Я молча слушал. Барон говорил правильные вещи. Опытные, выстраданные, понятные.

— Значит, заплатят, — сказал я.

— Скорее всего, — кивнул он.

— А если нет? — спросил я, хотя знал, что ответ будет.

— Тогда иди и забирай, — Рубцов пожал плечами, как человек, который уже устал спорить и готов на любые условия, лишь бы этот разговор закончился.

Я усмехнулся.

— Вот так просто?

— Не просто, — барон покачал головой. — Ничего в этой жизни не бывает просто.

— Тогда почему?

Рубцов посмотрел мне прямо в глаза. Долго, внимательно, как будто видел меня впервые и пытался понять, стоит ли иметь со мной дело.

— Потому что ты не местный, — сказал он наконец. — Будь ты одним из баронов, мне пришлось бы вмешиваться. Потому что завтра другие роды решили бы, что можно решать вопросы силой, без суда и без разбирательств.

Я кивнул. Теперь понял.

— А я пришлый, — сказал я.

— Именно, — подтвердил барон. — Если не отдадут долг, это уже будут их проблемы. Но не думаю, что они будут портить себе репутацию. Ты здесь не задержишься, а им жить с этим дальше.

— Очень хорошо.

— Знаешь, — сказал Рубцов, нарушая тишину, — мне почему-то кажется, что после этого разговора я должен переживать не за тебя.

— Правильная мысль, — кивнул я.

— А вот мне она совсем не нравится, — вздохнул барон и потянулся к графину с морсом.

Разговор был окончен.

По крайней мере, до тех пор, пока эти трое не решат, платить им или нет.

А там посмотрим.

Главное, чтобы у них хватило ума сделать правильный выбор.

Но судя по их сыновьям, я бы на это не рассчитывал.

***

На следующий день всё оказалось… почти спокойно. Что уже само по себе выглядело подозрительно.

Первым приехали люди от Поддубного.

Его человек передал мешок с монетами. Мешок был увесистый, из плотной кожи, с металлическими заклёпками на углах.

Мой человек пересчитал. На всякий случай. Жаба с хомяком внутри меня сидели тихо и даже не шевелились — видимо, боялись спугнуть удачу.

— Полностью закрыто, — сказал я, когда мне сказали, что все ровно.

Амалия приподняла бровь. Одну, левую. Это у неё всегда означало лёгкое удивление, смешанное с недоверием. Если бы у неё поднимались обе, можно было бы начинать волноваться.

— Он просто взял и отдал? — спросила она.

— Видимо, умнее оказался, чем его сынок, — пожал я плечами.

Жаба с хомяком, обычно готовые спорить по любому поводу, на этот раз молчали и, кажется, даже немного уважали Поддубного за своевременную оплату.

Следом прибыли люди от Гречихина.

И тут всё стало интереснее. Не то чтобы плохо — просто интересно. Как если бы вместо ожидаемого дождя пошёл мелкий град. Вроде бы не катастрофа, но осадочек остаётся.

Они привезли деньги. Но не все. Остальное, судя по всему, должно было прибыть в виде чего-то ещё.

Его человек выглядел немного дерганным. Даже слишком. Видимо понимал, что я могу и буянить начать.

— Барон просил передать, что оставшуюся часть долга он готов закрыть провиантом, — сказал он.

— Сколько не хватает? — спросил я.

— Пять тысяч, — ответил гонец, даже не моргнув.

Я мысленно прикинул. Пять тысяч золотом это много. Не горох, не соль, не мешки с мукой, которые через месяц могут испортиться, если их неправильно хранить.

— Это считается оплатой? — спросила она, глядя на меня.

Я пожал плечами.

— Наверное, — сказал я и повернулся к гонцу. — Но провиант мне не нужен, по крайней мере, пока. Я готов подождать.

Гонец заметно расслабился. Плечи его опустились, дышать стал глубже, даже цвет лица из бледного превратился в бледно-розовый.

— Передать так? — уточнил он.

— Именно так, — кивнул я.

Он кивнул и быстро ушёл, явно довольный тем, что разговор не превратился в проблему. Я даже заметил, как он на выходе вытер лоб тыльной стороной ладони — видимо, переживал. Даже несмотря на внешнюю невозмутимость.

Амалия проводила его взглядом, полным подозрения.

— Он не выглядел расстроенным, — заметила она.

— А зачем ему расстраиваться? — ответил я. — Он свою работу сделал. Деньги привёз, предложение передал. Что с ним дальше будет — не его забота.

Примерно через полчаса в кабинет вошёл третий гонец.

С письмом.

И с таким выражением лица, что я сразу понял: сейчас начнётся. Жаба с хомяком, которые недавно успокоились после визита Поддубного, снова зашевелились и начали принюхиваться.

— От Мяснова? — спросил я, хотя ответ уже знал.

Гонец кивнул. Потом ещё раз — видимо, для убедительности. Или чтобы выиграть время перед тем, как сообщить плохие новости.

И выражением лица человека, которому очень не нравится его работа. Настолько не нравится, что он, кажется, уже пожалел о всех своих карьерных решениях за последние десять лет. Гонец мялся, переминался с ноги на ногу и вертел в руках письмо так, будто оно было заражено чумой.

Я взял письмо у гонца, даже не давая ему возможности выдохнуть.

Бедняга, кажется, надеялся, что я буду читать вдумчиво, не спеша, может быть, даже присяду для важности в кресло. А я просто разорвал конверт прямо при нём. И начал читать.

В письме было написано красивым, каллиграфическим почерком, что барон Мяснов не посылает нас всех подальше. Он считает сумму завышенной, дуэль — нечестной, а мои требования — оскорбительными для его рода. Там было ещё несколько витиеватых фраз про «честь и достоинство», но я перестал вникать после третьего предложения.

Я сложил письмо и протянул его Амалии.

— Прочитай, — сказал я. — У меня уже глаза болят от этого замечательного стиля.

Она взяла лист, пробежалась глазами. Молча. Без эмоций. Даже бровью не повела.

И только кивнула.

— Понятно, — сказала она, возвращая письмо.

— Послезавтра с утра собираем всех и выдвигаемся, — сказал я, откладывая письмо в сторону.

— К замку Мяснова? — уточнила Амалия.

— Ага, — я кивнул. — Если он хочет закончить всё без лишних последствий, у него есть шанс.

Амалия тут же вызвала Лёху и начала давать указания. При гонце. Я даже не просил её этого делать. Гонец стоял, переминался с ноги на ногу и, кажется, пытался стать невидимым. Получалось у него плохо.

Я на секунду задумался и потом добавил:

— Только уже не двадцать тысяч, а двадцать пять.

Лёха получив указания кивнул и вышел. Даже вопросов лишних не задавал, потому что прекрасно понимал, что сейчас нужно не рассуждать, а делать.

Я кивнул в сторону гонца.

— И передай ему: предложение действует до того момента, пока мы не дойдём до замка.

Гонец побледнел. Сначала побледнело лицо, потом — кончики ушей, а потом мне показалось, что даже его камзол стал на тон светлее.

— Думаешь, эта угроза поможет? — спросила Амалия, когда гонец ушел.

— Посмотрим, — ответил я. — Что он выберет.