Удачный побег не решал проблем Алексея Котикова, он даже некоторым образом усложнял его положение, дальнейшие перспективы представлялись неясными. Казалось бы, он имел возможность оставаться в Минске: «… отсиделся бы… на чердаке и потом начал бы работать [в подполье]». Загадочное его освобождение из-под стражи, однако, могло вызвать недоверие у остававшихся на свободе подпольщиков. «… раз вырвался из гестапо, значит завербован»119, – так, полагал Алексей Котиков, воспримут его побег бывшие товарищи по подполью.

Действительно, поверить в его непричастность к провалу горкома, вряд ли кто мог. В тюрьме на Володарского из одной камеры в другую передавались свидетельства об очных ставках с Алексеем Котиковым – хорошо выглядевшим, в приличной одежде и с отсутствием явных следов истязаний: он раз за разом признавал выставленных на опознание арестантов в качестве подпольщиков.

Сидевший в одной камере с членами подпольного горкома Ковалевым, Хмелевским и Короткевичем рядовой подпольщик Георгий Сапун вспоминал после войны их рассуждения насчет того, кто повинен в провале подполья. Подпольщики полагали, что  первыми (в одну ночь) были арестованы Ковалев, Шугаев, Сержанович, Никифоров и ряд других, которых Сапун не знал. Алексей Котиков к моменту их ареста находился уже в СД, там они его встретили, когда их доставили в университетский городок. (Это ошибочное суждение – сегодня ни у кого из историков не вызывает сомнения, что первым из членов горкома был арестован Вячеслав Никифоров – Е. И.)

В разговорах между собой (в присутствии Георгия Сапуна) они рассказывали друг другу, что Котик присутствовал на допросах и разоблачал их. Перед ними вставал сложный вопрос – был ли он арестован случайно, провалившись на чем-либо, и потом, не выдержав зверских пыток, выдал остальных, или же он изначально являлся провокатором? Дать однозначный ответ на этот вопрос они так и не смогли. Правда, некоторое время спустя заключенные узнали о побеге Котика из-под наблюдения агентов СД, и это усилило их подозрения.120

Спасение виделось в выходе из города. Алексей Котиков решил уходить на Палик – там стояли бригады, с командованием которых он был знаком еще с августа месяца.

До Палика он добрался быстро – 25 октября его уже допрашивали в бригаде у «Дяди Коли». Глеб рассказал ее командиру Петру Лопатину о своем аресте, о допросах в СД и о том, что он не выдержал многодневных пыток и выдал нескольких подпольщиков, в их числе и связную бригады Ольгу Курильчик. При этом он, вероятно, рассчитывал, что информация о готовящейся в Минске операции против бригады сыграет роль своеобразной индульгенции и избавит его от полагавшегося в аналогичных случаях расстрела. Котиков сообщил Лопатину, что к участию в нападении на партизан была привлечена и Ольга Курильчик, которая могла привести немцев на базы бригады и завершить задуманную в СД операцию без его участия. (Такая операция против партизан, как известно, не состоялась, а Ольга Курильчик в скором времени была повешена в Минске.121)

У Лопатина ему не поверили. Разбираться с обстоятельствами его дела, впрочем, там тоже не стали. Дядя Коля сообщил о Котикове в Москву и, вероятно, получил распоряжение отправить его через линию фронта.122

Это было горестное для него решение. В Минске оставалась его семья – жена, двухлетний сын и сестра. Еще летом Котиков пытался пристроить их в партизанский отряд, но безуспешно: «… кто возьмет с ребенком?» Он организовывал отряды, помогал им оружием и медикаментами, но жизни отряда не видел. Позже, в августе, когда он поближе познакомился с укладом жизни в партизанских бригадах, он сам передумал отправлять жену на Палик.123 Близкие Котикова остались заложниками в Минске. После его побега они были арестованы. 5 месяцев их продержали в тюрьме на Володарского. Его жена к моменту ареста была беременна, их дочь родилась в тюремной больнице.124 Как сообщала после войны Надежда Цветкова, сестра Котикова одно время находилась в одной камере с ее мужем и с Иваном Ковалевым. Вместе с Анной Ширко (связная горкома «Тетя Нюра») Котикова ухаживала за избитым до полусмерти секретарем подпольного горкома – перевязывала его после ежедневных допросов.125

Выход в советский тыл надолго отрывал Алексея Котикова от родных и близких; впрочем, оставаясь на Палике, он тоже ничем не смог бы им помочь. Ко всему прочему, решение об эвакуации в советский тыл не могло быть оспорено никем из участников тех событий.

За несколько дней до него в бригаде Лопатина появилось еще несколько активных участников минского подполья – Иосиф Будаев, Василий Сайчик и Владимир Казаченок. Их вывел из Минска Иван Кабушкин. Для непростого перехода по немецким тылам Лопатин сформировал специальную группу, в состав которой вошли не только подозрительные минские подпольщики, но и несколько гражданских лиц и раненых бойцов «Дяди Коли» и «Старика» – всего 27 человек. Владимир Казаченок утверждает, что руководство группой было поручено ему, но это не точно: скорее всего за линию фронта их выводил опытный проводник из числа партизан «Дяди Коли» или «Старика». В пути следования группу сопровождала вооруженное охранение.

Из бригады вышли 30 октября 1942 года. Брешь в линии фронта в районе Суража (Суражские или Витебские «ворота») с 25 сентября была закрыта, но, несмотря на это, 18 ноября без особых проблем в районе деревень Понизовье – Тимохи они вышли в советский тыл.126

24 ноября 1942 года Котиков составил и передал в ЦК КП (б) Б отчет о работе Минского подпольного комитета со дня его организации (согласно позднейшим его утверждениям, по требованию соответствующих инстанций и лиц он переписывал отчет несколько раз127; помимо Котикова, документ подписали Владимир Казаченок и Василий Сайчик, но это, скорее, для массовости, «за компанию» с Котиковым, так как они не входили в состав горкома)128.

27 ноября Алексей Котиков написал для ЦК еще один отчет – «Обстоятельства, при которых я был арестован и совершил побег».129

Выше мы неоднократно цитировали эти документы.

Наконец, 4 декабря 1942 года в Торопце с ним беседовал второй секретарь ЦК КП (б) Б, начальник Белорусского штаба партизанского движения, бригадный комиссар Петр Калинин.130 Стенограмму этого собеседования мы также использовали в качестве источника для рассказа о событиях 1941 – 1942 г. в Минске.

Здесь же отметим следующее. Алексей Лаврентьевич Котиков не мог не отдавать себе отчета в том, что с момента, когда он принял решение покинуть Минск содержание нависающей над ни опасности в значительной степени изменило свое содержание. Мы уже отмечали, что он не скрывал своей слабости – ни перед помогавшими ему подпольщиками (беседа с Живалевым в день побега), ни у партизан на Палике (допрос у Лопатина) – и готов был нести наказание за совершенное. Однако, уже на Палике стало очевидно, что его добровольное решение предстать перед партийными и государственными органами власти с покаянием влекло за собой более серьезные обвинения, чем выдача в оккупированном Минске нескольких подпольщиков.

Судя по вопросам, которые ему задавал Петр Калинин, партийное и партизанское руководство видело в нем не слабого человека, запутавшегося и не выдержавшего пыток, а коварного врага, немецкого агента, перешедшего линию фронта для выполнения некого тайного задания, полученного в Минском СД.

«Если бы я имел задание, я пришел бы и сказал об этом. У меня хватило бы на это мужества… Я чувствовал [что мне могут не поверить] и дорогой [с Палика] спрашивал себя: почему я не застрелился? … Лучше бы мне было покончить с собой»,131 – на такой эмоциональной ноте закончил Котиков свою беседу с Калининым. Судя по всему, уже по пути на Большую землю, он убедился, что ему не простят.

В день его беседы с Калининым, 4 декабря 1942 года, начальник Центрального штаба партизанского движения Пантелеймон Пономаренко отправил в адрес заместителя Наркома внутренних дел Союза ССР Абакумова имевшиеся в его распоряжении документы о событиях в Минске с сопроводительным письмом следующего содержания:

«Направляю Вам отчет о работе Минского подпольного комитета, а также телеграмму тов. Сацункевича – секретаря Минского обкома КП (б) Б, находящегося в тылу.

Из этих материалов видно, что член Минского подпольного горкома Котиков является агентом гестапо.

Полагаю целесообразным его арест и ведение следствия. Котиков в настоящее время находится в пути из Торопца в Москву.

Для сведения сообщаю, что указываемый Котиковым подпольный горком, членом которого он состоял, не является оставленным нами для подпольной работы и не включал в себя ни одного человека, известного нам и оставленного для работы в тылу. Весьма возможно, что этот подпольный горком был подставным для выявления и арестов оставленного для работы партийного актива…

Имеющиеся у нас материалы по этому вопросу в ходе следствия могут быть представлены.»132

6 декабря Котиков прибыл в Москву. В этот же день его вызвали в НКВД и после формальной беседы арестовали. Его дело вел начальник 2 отделения следственной части Управления особых отделов НКВД СССР старший лейтенант госбезопасности Иван Игнатьевич Бабич. С первых допросов Котикову стало ясно, что следствие лишь в незначительной степени интересует факт его личной измены. Скорее для порядка Бабич вынудил Котикова признать несколько большее число выданных им подпольщиков, чем это было на самом деле, и перешел к основной части действа.

В процитированном выше письме Пантелеймона Пономаренко Абакумову ясно просматривается его «негласная» просьба (рекомендация) о том, в каком направлении следовало бы вести дело: оно должно было показать провокационный характер «подставного» подпольного горкома в Минске. В этом отношении следствию повезло. В его распоряжении оказался Алексей Котиков – второй человек в руководстве минского подпольного комитета.

Правда, для того, чтобы добиться от него подтверждения провокационной сущности Минского подпольного горкома требовались более-менее серьезные свидетельства. Для их получения следствие привлекло командира партизанской бригады Николая Никитина.

Его бригада была сформирована при активном участии заведующего военным отделом горкома Алексея Котикова – по его распоряжению в июне 1942 года Николай Никитин отправился в Узденский район с задачей объединить в партизанский отряд скрывавшихся в тамошних лесах окруженцев. К осени на основе созданного им отряда была сформирована партизанская бригада, которая насчитывала в своем составе около 700 бойцов. Это партизанское формирование прославилось не только многочисленными стычками с немцами и полицейскими гарнизонами (72 боя за неполных пять месяцев – с июня по октябрь), но и чересчур широко распространенной партизанской вольницей, сделавшей бригаду Никитина узнаваемой по обе стороны фронта. В октябре по распоряжению 4-го Управления НКВД Никитин вывел бригаду в советский тыл, был хорошо встречен в БШПД (в то время многие его службы базировались на Калининском фронте); потом его вызвали в Центральный штаб партизанского движения в Москву, где он и был арестован 3 декабря 1942 года прямо в кабинете у Пономаренко (так утверждал впоследствии сам Никитин).133

Суть предъявленных ему обвинений была сформулирована следующим образом: попав в 1941 году в плен, он был завербован германской разведкой для предательской деятельности. Командуя созданной по инициативе немецких спецслужб бригадой, Никитин, в целях дискредитации партизанского движения, организовывал ее силами убийства и грабежи мирного населения, а также поджоги целых деревень.134

Дело Никитина вел заместитель начальника отделения 2 отдела УОО НКВД СССР лейтенант ГБ Герасимов Алексей Акимович, который вынудил его очернить подпольный горком как провокационный, а его руководство (в том числе и Котикова) как провокаторов и «самозванцев». Об этом чуть позже Никитин рассказал Котикову.

В один из дней января 1943 года – во время следствия – они встретились во внутренней тюрьме НКВД (Лубянка), явно неслучайно: на некоторое время их поместили в одну камеру. Никитин признался, что дал против него показания – заявил, что сформировал лжепартизанскую бригаду по заданию немецкого агента – заведующего военным отделом горкома Алексея Котикова. При этом Никитин утверждал, что был поставлен следователем в такие условия, что только оговор мог сохранить ему жизнь.

Несколько месяцев спустя, в Бутырской тюрьме, куда их вызвали для подписания решения Особого Совещания (приговора), Никитин еще раз подтвердил сказанное.135

«Уличенный» показаниями Николая Никитина, в скором времени не выдержал и Котиков. На очередном его допросе, состоявшемся 30 декабря 1942 года, присутствовал начальник Следственной части Управления особых отделов НКВД СССР майор госбезопасности Павловский Борис Семенович. Вдвоем с Бабичем они, что называется, дожали подпольщика.

«Признавшись в преступных связях с германской разведкой, вы не показали, однако, о своей провокаторской работе в Минском подпольном комитете партии, членом которого состояли длительное время. Предупреждаем, что, если вы не приступите к изложению правдивых показаний о всех совершенных вами преступлениях, следствие будет изобличать вас», – вежливо, как и полагается в присутствии большого начальства, приглашал Бабич Котикова к диалогу.

На что сломленный уже член минского подпольного горкома Алексей Котиков отвечал: «Прежде всего, я должен признать, что Минский подпольный комитет партии создан не без участия гестапо и возглавлялся ставленником немцев Ковалевым Иваном Кирилловичем – бывшем вторым (на деле третьим – Е. И.) секретарем Заславского райкома КП (б) Б.»136

Это было, вероятно, первое задокументированное свидетельство о существовании в Минске «подставного» подпольного партийного комитета. Противостоять высказанному вскользь мнению Первого секретаря ЦК КП (б) Б и начальника ЦШПД Пантелеймона Пономаренко Котиков, конечно, не мог, да и ход следствия к этому не располагал.

Как это видно из донесения Глазкова А. А., который с 12 февраля 1943 года по 17 января 1944 года делил с ним на Лубянке камеру №37, Алексей Котиков был подавлен допросами. «Органы следствия НКВД, обвиняя меня… в провокационной деятельности в бытность на подпольной работе и выполнении заданий гестапо [то есть, еще до ареста 27 сентября 1942 года – Е. И.], не могли эти данные получить ни от кого, так как особые задания от гестапо обычно получают лица совершенно секретно и наедине. Свидетелей в таких случаях не бывает. Поэтому органы следствия НКВД и не могут располагать конкретным обличительным документом»137, – рассуждал Алексей Котиков в камере. Он не отрицал своей вины в предательстве нескольких своих товарищей, из них доказанными, вероятно, следует считать пять или шесть таких случаев. Сам Алексей Котиков признавал себя виновным в выдаче Ковалева и Шугаева, хозяина их конспиративной квартиры Богданова, связной «Дяди Коли» Ольги Курильчик, секретаря горкома комсомола Сергея Благоразумова и сожительницы Василия Сайчика Лены. Трехдневное его хождение по городу в сопровождении агентов, как это было показано выше, результата не имело. Правда, на допросах ему пытались поставить в вину арест машиниста водокачки Живалева, к которому он заходил в те дни, но Федор Живалев, как свидетельствовала в 1957 году его жена, был схвачен немцами лишь в начале 1943 г.,138 что в значительной степени ставит под сомнение вину Алексея Котикова за произошедшее.

Работу на немцев в качестве агента он категорически отрицал, такой вины за ним, конечно же, не было. Тем не менее, следствие настаивало. Как это видно из его обвинительного заключения, Алексею Котикову инкриминировали вхождение по предложению Ковалева в сентябре 1941 года в состав так называемого Минского подпольного партийного комитета, созданного немцами в провокационных целях для выявления советских патриотов.

Котиков держался. На предварительном следствии он признал себя виновным только в преступлениях, совершенных после 28 сентября 1942 года – в том, что после ареста дал согласие оказывать немцам помощь в разгроме подпольных организаций, партизанских отрядов и выдал названных выше подпольных работников.

Обвинение в том, что он занимался преступной деятельностью еще до его ареста немцами, Котиков отрицал.139

Тем не менее, 13 октября 1943 года решением Особого Совещания НКВД СССР он был приговорен к 15 годам заключения в ИТЛ «за принадлежность к немецко-фашистской разведке и провокаторскую деятельность».140

Полученный срок он отбывал в Воркутлагере, куда его отправили в начале 1944 года.

Несправедливая часть обвинения сильно его беспокоила, он стал искать себе смерти (первая попытка свести счеты с жизнью у него была, судя по всему, еще во время следствия – однажды сокамерники вытащили его из петли). В лагере он решил умереть тихо и незаметно для окружающих – чтобы никто не смог воспрепятствовать этому. Часами по ночам простаивал он босиком на морозе, затем стал искать себе смерти в шахте, тайком пробираясь по запрещенным выработкам, «… но никакой черт не брал меня». Он стал чуждаться людей; вскоре окружающие заметили его нелюдимость и сумели убедить Алексея Котикова отступить от такого деструктивного поведения. С течением времени он стал приходить в себя. Он начал забываться в труде, из рядового шахтера дорос до десятника, а на второй год пребывания в Воркутлагере возглавил один из ответственных участков на шахте №2. С нетерпением ожидал Алексей Котиков победы над немцами, полагая, что с освобождением Белоруссии его переведут в Минск, где у него появятся шансы на то, что местные органы разберутся в его деле, а также с его помощью смогут восстановить правду в отношении минского подпольного горкома.

15 января 1946 год из Воркуты его действительно этапировали в Минск. Это, однако, никак не было связано с его надеждами на восстановление справедливости в отношении его приговора. Он полагал, что на Минском следствии достаточно будет дать ему очную ставку с уцелевшими подпольщиками и те подтвердят факт его честного участия в подпольном движении до момента ареста 27 сентября 1942 года. Этого, однако, не произошло. По прибытии в Минск его поместили во внутреннюю тюрьму МГБ БССР, содержали в мокрой камере и добивались подтверждения его участия в «провокационном» горкоме и, главным образом, от него требовали новых показаний против Ивана Ковалева.141

В свое время он оговорил секретаря подпольного горкома. На «московских» допросах в декабре 1942 года, рассказывая о деталях ареста Ивана Ковалева на выданной им явке (Пугачевская, 10), он подтвердил его участие в создании инспирированного немцами горкома. Как представляется, в то время у Алексея Котикова был сильный мотив свидетельствовать против Ковалева. Подтверждая его сотрудничество с немецкими спецслужбами, Алексей Котиков как бы снимал часть вины за собственную слабость, подразумевал, что не может считаться предательством выдача провокатора – отсюда и записанный в протоколе его допроса эвфемизм «был мнимо арестован» при описании задержания Ивана Ковалева.142

Ко времени описываемых событий, однако, у белорусских партийных властей наметились перемены в интерпретации деятельности минского подполья начального этапа оккупации. Пройдет два года, и в июне 1948 года заместитель министра госбезопасности БССР генерал-майор Ручкин озвучит ее следующим образом. В докладной записке на имя заместителя министра ГБ СССР генерал-лейтенанта Огольцова С. И. он сформулирует новую версию происходивших в 1941 – 1942 годах событий: Минский подпольный комитет не был провокационным, он был создан осенью 1941 года в качестве партийного горкома Иваном Ковалевым, который, как оказалось, не состоял на службе у немецких спецслужб, но, будучи арестованным в октябре 1942 года, не выдержал пыток и перешел на службу к немцам: «… ходил с сотрудниками СД по городу и выдавал им участников организации, указывал их адреса, места встреч и конспиративные квартиры. В начале 1943 года… был вывезен в Берлин…»143

На допросах 1946 года следствие, видимо, хотело получить от Котикова новые признания, которые бы подтверждали рождавшуюся концепцию. Для этого необходимо было каким-то образом изменить его прежние показания 1942 – 1943 годов, в которых он свидетельствовал об изначально провокационной роли Ивана Ковалева в минском подполье. В связи со сказанным было проведено отдельное разбирательство.

На допросе 9 апреля 1946 года соответствующий вопрос был сформулирован недвусмысленно: «Вы видели в действиях Ковалева и других членов Минского горкома подозрения на связь с немецкими разведорганами?»

На этот раз Алексей Котиков категорически отверг вероятность сотрудничества Ковалева с немецкими спецслужбами до момента его ареста в октябре 1942 года: «В действиях Ковалева и других [членов горкома] … до их ареста ничего не замечал. Все члены горкома вели борьбу с немецкими оккупантами и организовывали на эту борьбу оставшихся на оккупированной территории коммунистов и вообще советских граждан.»144

Допросы длились всю весну. В деле самого Котикова существенных изменений не произошло. Минское следствие, по словам Котикова, отличалось от Московского только тем, что здесь не били.145 На одном из допросов (хранящаяся в Национальном архиве его копия, к сожалению, не датирована, но, надо полагать, этот допрос состоялся в Минске, вероятнее всего в том же 1946 году), Алексею Котикову зачитали его показания от 18 декабря 1942 года в той их части, в которой шла речь о том, что он выдал немцам секретаря железнодорожного подпольного райкома партии Матусевича, секретаря сельского райкома партии Ковалевского-Козловского и заведующего военным отделом Ворошиловского райкома партии Будая Иосифа. После чего следователь, как это требовалось по процедуре ведения допроса, задал ему дежурный вопрос: «Вы подтверждаете эти показания?»

На этот вопрос Алексей Лаврентьевич Котиков отвечал так: «Показания от 18 декабря 1942 года мне оглашены. Матусевича, Будая и Ковалевского-Козловского я на допросах в СД не называл и эти показания категорически отрицаю.

На предварительном следствии со стороны допрашивавших меня Лихачева и Герасимова применялись незаконные методы следствия, эти лица держали меня на допросах ночами, не давали спать и избивали. Были случаи избиения меня также со стороны следователя Бабича.

Не выдержав всех этих издевательств на предварительном следствии, я дал ложные показания о том, что якобы назвал в гестапо Матусевича, Будай и Ковалевского-Козловского, что не соответствует действительности.

Матусевич немцами был арестован до меня или после, не знаю, но в его аресте я совершенно не виновен, так как немцам его не выдавал.

Что касается Будая и Ковалевского, то эти лица немцами вовсе не арестовывались и оба теперь проживают в Минске.»

В Минске его дело вел заместитель начальника 1-го отдела следственной части МГБ БССР капитан Самохвалов. Его, помимо прочего, интересовали сведения о некоторых выживших минских подпольщиках.

20 февраля Котиков давал показания о Федоре Кузнецове. На состоявшемся в этот день допросе он вынужден был «согласиться» со следователем, что Кузнецов, являясь членом бюро и секретарем партийной организации железнодорожного депо, к работе относился пассивно, должной инициативы не проявлял, кроме того, часто не выполнял поручений партийной организации.146

Интерес следователя к Федору Кузнецову не был праздным. В марте 1944 года начальник отделения «СМЕРШ» Белорусского фронта (в апреле будет переформирован в 1-й Белорусский фронт) подполковник Белоусов отправил в Белорусский штаб партизанского движения на имя заместителя начальника штаба Ивана Ганенко письмо под грифом «совершенно секретно». Процитируем его полностью:

«тов. Ганенко

В партизанском отряде «Мститель» партизанской бригады «Народные мстители» имени Воронянского в качестве помощника командира роты по политчасти работает Кузнецов Федор Спиридонович, 1913 года рождения, член ВКП (б), высшее образование, ранее работал начальником паровозного депо ст. Минск.

Нами установлено, что Кузнецов являлся участником «подпольного минского комитета» созданного немцами, а затем по заданию немцев был заброшен в партизанский отряд.

Под предлогом использования Кузнецова в Советском тылу, как железнодорожника, без ареста на месте, прошу отозвать из отряда и по прибытии его в штаб сообщить нам для ареста.

Начальник отделения «СМЕРШ»

подполковник Белоусов»147

Федор Спиридонович Кузнецов

Отметим, что ко времени завязавшейся переписки ведомства Абакумова с Белорусским партизанским штабом Федор Кузнецов занимал должность комиссара бригады «Народные мстители», но неточность, имевшая место в обращении Белоусова к Ганенко, вряд ли могла остановить занесенный над его головой топор. Как вспоминал после войны сам Федор Спиридонович, в марте 1944 его и командира бригады Василия Семенова вызвали в Москву. По пути к аэродрому при переходе железной дороги их обстреляли, Кузнецов получил тяжелое ранение, но сопровождавшие его партизаны доставили комиссара к Бегомлю. Чуть позже с Бегомльского аэродрома его самолетом отправили за линию фронта. В госпитале он провел несколько месяцев, вплоть до освобождения Минска.148 Это ранение, вероятно, несколько отсрочило его знакомство с подполковником Белоусовым, что и спасло его от практически предрешенного ареста. С течением времени, после завершения войны, как это мы показали выше, факт участия в деятельности минского подпольного комитета переставал быть смертельно опасным в биографии участвовавших в подпольной работе коммунистов. Кузнецов к этому времени имел заслуги и ордена (орден Красного знамени и два ордена Красной звезды), тяжелое ранение и его, похоже, оставили на некоторое время в покое. А позже изменившаяся конъюнктура при оценках деятельности минского подпольного комитета и вовсе отвела от него опасность ареста.

Следствие не могло оставить без внимания также и поведение в подполье Константина Григорьева (был арестован и осужден после освобождения Минска в 1944 году). 8 мая 1946 года на очередном своем допросе Котиков поведал о самоустранении бывшего члена горкома от подпольной работы после казни Исая Казинца и многих других подпольщиков. В деле Григорьева, впрочем, следователя в большей степени интересовал другой вопрос: почему тот не был арестован немцами ни в ходе мартовских событий, ни позднее, в сентябре – октябре 1942 года, хотя факт его участия в подполье ни для кого не являлся секретом. Котиков не смог ответить на этот вопрос своего следователя.149

Собственно о Котикове на «доследовании» в 1946 году говорили мало. Отрицая сотрудничество Ивана Ковалева с немецкими спецслужбами на этапе создания и первых месяцев существования подпольного горкома, он, вольно или невольно, угодил в ловушку, которую сам же и построил на допросах 1942 года. Придуманная тогда оговорка о «мнимом» аресте немцами своего агента Ивана Ковалева на допросах 1946 года переставала работать и ему пришлось по новому озвучивать детали своего участия в разгроме минского подпольного горкома.

«Я считал, что виновником ареста Никифорова являлся Ковалев и поэтому назвал немцам Ковалева как секретаря горкома партии. Никифорова назвал потому, что он уже был арестован»150, – такой логикой на этот раз оправдывал Алексей Котиков свою слабость, проявленную на допросах в Минском СД.

Следствие 1946 года не изменило его положения. Вскоре после завершения допросов Котикова отправили в лагерь «доотбывать» срок, правда, на этот раз его этап был намного короче – он завершился в Орше. Несколько месяцев он провел в Оршанской пересыльной тюрьме, а затем его снова вернули в Минск. Это, вероятно, было связано с развитием дела в отношении Ивана Ковалева. Целый год Котиков провел в городской тюрьме на Володарского, знакомой ему по 1942 году.

Обвинения в провокационной сущности Минского подпольного горкома к тому времени в значительной степени уже были сняты, но его руководство в лице секретаря подпольного горкома Ивана Ковалева подозревалось в измене после ареста. Алексей Котиков в полном соответствии с изменившимися оценками истории возникновения и деятельности минского подполья подтвердил эти подозрения. «Из числа участников подпольной организации, арестованных в сентябре 1942 года, мне известны следующие лица: Котиков – я, Ковалев Иван Кириллович, который выдал Короткевича Дмитрия, Матусевича Ивана Ивановича и впоследствии стал на путь сотрудничества с немцами», – такие показания дал Алексей Котиков в подтверждение новой концепции 3 июня 1948 года.151

Впрочем, до полной реабилитации минского подполья было еще далеко. На допросах 1948 года он очередной раз признавал и свою вину – по-прежнему, только в части содеянного. В феврале 1948 года из минской тюрьмы он писал в этой связи секретарю ЦК ВКП (б) Андрею Жданову: «Я не выдержал пыток гестапо. Я потерял партию. По сути, потерял жизнь, но работать на немцев не стал, бежал от них, наперед зная, что буду наказан, за то, что не выдержал пыток… У меня есть сын, которому сейчас 7 лет, который в двухлетнем возрасте томился в немецкой тюрьме за мой побег. Дочь, которую я еще не видел, родившаяся в немецкой тюрьме, которая еще в утробе матери платила за голод и холод, когда я работал в подполье против немцев и мучившихся вдобавок 5 месяцев, когда я сбежал от немцев. Что я могу принести им, даже в лучшем случае, если я выживу, забыв 15-летний срок? Могу ли я с этой формулировкой возвратиться к детям?»152