Они вернулись в Минск 26 сентября, около 5 часов вечера. К партизанам подпольщики ходили, как правило, при оружии, но в городе действовали по-другому. У них были надежные документы (у Котикова – на имя Жарова Евгения Владимировича), во время частых облав это помогало лучше, чем револьвер. Не подозревая, что в эти дни в Минске уже начались аресты (24 или 25 числа был схвачен Вячеслав Никифоров – Ватик), он зашел на надежную конспиративную квартиру к Островскому (Беломорский тупик, Комаровка) и оставил у него в сарае личное оружие.96

Жан отправился по своим делам, а Оля, проводница из бригады Лопатина, ночевала на квартире у Василия Сайчика (Пушкинский поселок, в районе современной улицы Кузьмы Чорного). После их ухода Алексей Котиков отправился на Комаровский рынок купить табаку. Возвращаясь обратно по Цнянской улице, он случайно встретил идущих из бани Ивана Ковалева и секретаря Ворошиловского райкома Николая Шугаева. Для разговора они зашли на ближайшую конспиративную квартиру (Пугачевская улица, Николай Богданов). Котиков рассказал Ковалеву о том, что договорился с партизанами о выводе к ним пополнения и уточнил, что Лопатин, Воронянский и Пыжиков готовы принять до 3000 человек. Людей готовили секретари райкомов, поэтому дальнейшее руководство операцией взял на себя Ковалев. Он должен был известить райкомы о сроках (15 – 20 дней) и о порядке выхода людей из города.97

Переночевав у Островского, утром 27 сентября Котиков ушел в Пушкинский поселок к Василию Сайчику. Вечером, уже под покровом темноты он отправился на очередную конспиративную квартиру на улице Карла Либкнехта – там у него была назначена встреча с Никифоровым. До Комаровки его провожал Сайчик, дальше он шел один. На Комаровском болоте зашел в столовую поужинать; на выходе из столовой, примерно в восемь часов вечера он был арестован. «Брали» его люди в форме шуцполиции (местная белорусская полиция), как утверждал Котиков – человек 15 или 17. При задержании его избили до потери сознания, а потом затащили в ближайший полицейский участок на Логойском тракте.98 Отдельные подпольщики утверждали, что в столовой Котиков употреблял спиртное, у него, что называется, «развязался язык», он чересчур откровенно заговорил об особенностях жизни в оккупации и призывал присутствующих к сопротивлению врагу. Находившийся в помещении столовой агент-осведомитель, в задачу которого входило посещение многолюдных мест для выявления нелояльных режиму лиц, вызвал полицию. Как видим, его задержание могло носить случайный характер. В этом случае вполне логичным выглядело и препровождение Котикова в полицейский участок, а не в СД, куда его отправили только после того, как у полицейского начальства возникли подозрения относительно ранга попавшего в их сети подпольщика.

На допросе, состоявшемся в апреле 1957 года (в начале процесса реабилитации подпольного горкома), уже очень серьезно путаясь в датах и событиях, Константин Григорьев поведал еще одну версию произошедшего.

Вскоре после первых арестов, проведенных осенью 1942 года, были схвачены жена Котикова с ребенком (два года и два месяца) и его сестра, проживавшие в Минске по Койдановскому тракту №52 или 58 (так по-старинному Григорьев назвал Чкаловскую улицу, сегодня – ул. Чкалова). Спустя несколько дней в этом районе появились листовки, которые, как он утверждал, ему довелось читать лично. В листовках немецкие власти объявляли об аресте семьи большевика-подпольщика Котикова и призывали соседей и знакомых выдать его за вознаграждение. Самому Котикову предлагалось сдаться оккупационным властям, в этом случае гарантировалось освобождение его семьи.

Далее Григорьев утверждал, что жена Котикова с ребенком и его сестра вскоре после появления листовок действительно были выпущены из-под стражи, и тогда среди населения и среди подпольщиков пошли упорные слухи, что Котиков сам, добровольно, явился в гестапо и за услуги немцам добился освобождения своей семьи.99

Другие источники не подтверждают озвученное Константином Григорьевым предположение (по крайней мере, мы таких свидетельств не обнаружили). Кроме того, его рассказу противоречит хронология происходивших событий. Принимая во внимание вполне доказанный факт, что Алексей Котиков был арестован 27 (самая крайняя из называемых в источниках дат – 28) сентября, предположение о его «явке с повинной» не выглядит убедительным: Григорьев, еще раз отметим, путаясь в датах, все же недвусмысленно говорит, что семью Котикова схватили спустя несколько дней после первых арестов в городе, а листовки с предложением Котикову сдаться властям были распространены еще через несколько дней после этого.100 Осенний провал минского подполья, как известно, начался в двадцатых числах сентября 1942 года – одним из первых был схвачен Вячеслав Никифоров (Ватик), Котиков датирует его арест 24-м или даже 25-м сентября.101 Если Константин Григорьев не запутался в своих утверждениях, а мы не ошиблись в наших подсчетах, то получается, что близкие Алексея Котикова не могли быть задержаны ранее 26 или 27 сентября, а листовки в районе их проживания не могли быть распространены до 28 или 29 сентября, что делает добровольную сдачу врагу Алексея Котикова маловероятной.

Сам Котиков лишь однажды упомянул о возможном использовании семьи для его розыска и ареста. В объяснительной записке об обстоятельствах его побега из минского СД он отмечал: «В процессе допросов [в СД] мне было сказано, что… была известна квартира, где проживает моя семья и что я не был схвачен раньше, потому что не я посещал семью.»102 И месяцем позже, на допросе в НКВД он еще раз затронул вопрос использования его близких в оказании давления на него. Допрашивавший его обер-лейтенант Бенедикт (в некоторых документах эта фамилия озвучивается как, Венедикт, а также Веденикт и Бедекинт, но это, вероятно, объясняется погрешностями при стенографировании его показаний), уговаривал его оказать содействие немецким органам безопасности в разгроме подпольных большевистских организаций и партизанских отрядов, за что гарантировал спасти жизнь ему самому и его семье. В случае согласия и выполнения полученных заданий, следователь обещал отправить его с семьей в Германию.103 Это предложение Бенедикта, однако, последовало уже после ареста Котикова, и, следовательно, не могло быть причиной его явки с повинной.

Ни на одном из допросов в органах НКВД/НКГБ/МГБ в 1940-х годах Алексей Котиков не упоминает о добровольной сдаче немецким властям в обмен на освобождение близких ему людей – и это при том, что на тех же допросах он был вынужден «признать» целую череду нелепых по своей сути обвинений (подробнее об этом речь пойдет ниже).

Исходя из сказанного, в дальнейших наших рассуждениях мы будем придерживаться озвученной выше версии его случайного задержания в столовой на Комаровке.

28 сентября утром за ним приехали из СД. Его заковали в наручники и на легковой машине отвезли в университетский городок, где размещались службы СД. Сразу по прибытии Котикова отправили на допрос. При себе у него был паспорт на фамилию Жарова, но следователя интересовало его настоящее имя. Он держался, не называл себя. Его уличали агенты, преследовавшие его в июле месяце на Слонимской улице, но он отрицал свою причастность к тем событиям. Через некоторое время у него была очная ставка с неким железнодорожником, завербованным специально для его розыска. Тот опознал Котикова, но он продолжал стоять на своем и называл себя Жаровым. Наконец, в кабинет к следователю привели Ватика, который назвал его настоящую фамилию104; Котиков, в свою очередь, опознал его как Никифорова. Много лет спустя, уже после войны он уточнил, что очная ставка с Ватиком проводилось два или три дня спустя после его ареста – и не в здании СД, а в тюрьме на ул. Володарского, куда его перевели после первого допроса. Эта процедура длилась две или три минуты. Котиков не вспомнил, кто первым назвал друг друга – он Никифорова, или наоборот, тот назвал его настоящую фамилию. После опознания его вновь отвезли в СД.105

В тот же день, ближе к вечеру, допрос продолжился. На этот раз следователя интересовал вопрос его знакомства с Ковалевым Иваном Гавриловичем. Котиков отрицал такое знакомство.

Тогда следователь СД Бенедикт показал ему схему структурного построения городской подпольной организации. На схеме были обозначены руководство подпольного горкома в лице секретарей Ковалева и Казинца и рядовые его члены, среди которых значились не только Котиков, Никифоров, Короткевич и Хмелевский, но и погибшие в результате весенних событиях Зайцев, Семенов, Рогов и Жудро, Омельянюк, а также, отошедший от дел Григорьев.

Ниже на схеме были обозначены подпольные райкомы (все шесть) и стоявшие во главе них секретари.

Убедившись, что немцы располагают полными данными о горкоме и предполагая в дальнейшем совершить побег, Алексей Котиков «… встал на путь предательства и согласился работать на немцев».106

От него потребовали выдачи работников горкома и райкомов, и он назвал три адреса – квартиры Василия Сайчика в Пушкинском поселке и Николая Шугаева на Пугачевской улице, а также место расположения явочной квартиры для связных, приходивших в Минск из партизанских отрядов (Беломорская, 146). Подписав документ о сотрудничестве, Котиков вынужден был участвовать в арестах приходивших по этим адресам подпольщиков: приводил туда агентов СД и опознавал находившихся там людей.107

Сначала он поставил под удар квартиру на Беломорской. Возвращаясь с Палика, они принесли в Минск 6 магнитных мин и 10 термитных шашек. Котиков спрятал их у Будая (Будаева) Владимира (двоюродный брат Иосифа Будаева), проживавшего по этому адресу. После завершения допроса ему надели наручники и ночью на автомашине повезли на Беломорскую. Мины и термитные шашки, как и ожидалось, были найдены в погребе во дворе, но сам Владимир Будай успел выпрыгнуть в окно и, таким образом, избежал ареста (позже об этом рассказал Котикову Иосиф Будаев).108

Василия Сайчика и ночевавшего у него Жана в Пушкинском поселке они не застали, но в его квартире были арестованы связная из бригады «Дяди Коли» Ольга Курильчик (пришла с Палика вместе с Котиковым и Жаном) и Сергей Благоразумов – секретарь подпольного горкома комсомола, участвовал в выпуске «Звязды».109

3 или 4 октября 1942 года он вынужден был участвовать в задержании секретаря подпольного горкома Ивана Ковалева. На двух автомашинах в сопровождении пяти агентов они выехали на его арест. Не доезжая до Пугачевской, спешились и прошли к названному Котиковым дому. Вошли все сразу, но в помещении застали только хозяина, старика Богданова. Агенты СД запретили ему выходить из квартиры и стали ждать. Спустя непродолжительное время вошли Ковалев, Шугаев и сын Богданова. Вошедшим скомандовали: «Руки вверх!», произвели личный обыск, посадили в автомашины и доставили в университетский городок в здание СД.110

Потом следователь Бенедикт устроил ему несколько очных ставок с задержанными без его участия подпольщиками. Котиков опознал связную горкома с партизанскими отрядами «Тетю Нюру» (Анна Ширко), а также связную партизанского отряда Лунина (отряд Штурмовой) «Асю» и хозяйку конспиративной квартиры горкома «Надю».

В деревне Прилепы (Логойский район) существовала строго законспирированная квартира – своего рода связующее звено между минским подпольем и партизанскими бригадами на Палике. На очной ставке с хозяйкой этой квартиры Алексей Котиков отрицал свое знакомство с ней как с подпольщицей, но подтвердил, что по пути на Палик дважды ночевал у нее в Прилепах.111

6 или 7 октября, его и связную «Дяди Коли» Ольгу Курильчик на автомобилях вывезли по Логойскому шоссе в сторону Борисова. Котиков опасался, что их везут на расстрел, но, как потом выяснилось, колонна из 5 или 6 легковых автомобилей двигался в местечко Мстиж (сейчас это Борисовский, а в те годы – Бегомльский район). Двумя днями ранее там был разгромлен продвигавшийся из-за линии фронта отряд, сопровождавший партийное руководство для Минского подпольного межрайкома партии (базировался в Червенском районе). Во время боя был пленен один из командиров этого отряда – в СД его считали командиром бригады (Петром Лопатиным?). Котиков и Ольга Курильчик должны были его опознать.

«Когда меня с ним поставили на очную ставку, то он оказался для меня неизвестным, после чего я был увезен обратно в Минск»112, – так Алексей Котиков подвел итоги этой поездки.

Допросы в СД продолжались до 18 октября. «Вытянув» из него максимум сведений, Бенедикт, вероятно, остался недоволен их количеством и качеством и перешел к активной фазе его разработки. Он предложил Котикову принять участие в готовившейся против партизан Палика операции. В СД планировали использовать авторитет этого высокопоставленного минского подпольщика среди командования базировавшихся в тех местах партизанских бригад.

Первой к разгрому намечалась бригада «Дяди Коли». Она стояла в лесах на западной окраине Паликовских болот, что делало ее уязвимой для внезапного нападения со стороны Минска.

Главная роль в операции отводилась Котикову. Вместе с Ольгой Курильчик они дали согласие привести в бригаду «Дяди Коли» под видом пополнения подготовленную в СД спецгруппу (200 человек из числа русскоговорящих – последнее условие определяло успех операции).

Затем Котиков, как член горкома, должен был созвать командный состав бригады на совещание, подставив его тем самым под удар спецгруппы. Планировалось, что после расправы над командованием, Котиков возьмет руководство бригадой в свои руки. Обезглавленные партизаны, как полагали в минском СД, не смогут оказать сопротивления проникшему в лагерь «спецназу» и будут истреблены либо пленены.113

В случае успеха подобным же образом (с участием Котикова) планировалось ликвидировать бригады «Дяди Васи» и «Старика».114

Пока шла подготовка операции (переводчик СД сообщил ему, что в эти дни шло формирование спецотряда115), Котикову не позволили сидеть без дела. Он получил задание содействовать розыску и задержанию Константина Хмелевского, последнего из членов горкома, остававшегося на свободе, а также заведующего подпольной типографией Василия Сайчика и руководителя группы по борьбе с провокаторами Жана (Ивана Кабушкина). На протяжении трех дней несколько агентов СД водили его по городу, однако, никого из интересующих СД лиц встретить им не удалось.116

В первый день, 21 октября 1942 года его сопровождали пять агентов СД из числа латышей и эстонцев. Он выбрал те улицы города, на которых точно не мог встретить никого из знакомых. Вел себя послушно, старался притупить бдительность свои соглядатаев.

22 октября его повели три агента, два латыша и один эстонец. В этот день у него была полная возможность скрыться, однако бежать без оружия он не решился. Ему нужно было разыскать Островского, у которого он оставил свой револьвер. Переходя по пешеходному мосту железную дорогу возле пассажирского вокзала, Котиков на некоторое время ускользнул из поля зрения агентов и забежал к знакомому подпольщику-железнодорожнику Сокольчику на Борисовской улице (сегодня не существует; располагалась в районе современной Могилевской ближе к Володько и Маяковского). Дома он его не застал. Перейдя пути через Червенский рынок, зашел к машинисту водокачки Живалеву, который сообщил ему, что Островский переменил место жительства и переехал на ул. Провиантскую (часть современной улицы Захарова от ул. Румянцева до железной дороги), но сохранил его револьвер.

Котиков опасался реакции латышей на свою длительную отлучку, но те, похоже, почувствовали облегчение, когда он сам вышел им навстречу, расположив таким образом их к себе.117

Эти же агенты повели его по городу и на следующий день. Бенедикт был недоволен отсутствием результата, возможно он даже заподозрил Котикова в своего рода «саботаже», так как пригрозил вернуть его в СД для допросов, если хождение по городу будет оставаться бесплодным.

Как обычно, опекаемый агентами Котиков шел впереди, наученные случившимся днем ранее инцидентом латыши держались рядом. Они шли по Красноармейской. За парком культуры и отдыха имени Горького его конвойные повернули на улицу Пулихова и зашли в пивную. Котикова, естественно, агенты вынуждены были взять с собой.

Они заказали самогон («из-под полы», так как легально он в городе не продавался); ему тоже налили рюмку. Спустя минуту Котиков попросил вывести его в уборную. Один из латышей вышел с ним на улицу и остался ждать у входа в заведение. Котиков направился в сторону уборной, а потом побежал дворами между сараями. Было ли преследование, стреляли в него или нет, он не помнил, настолько сильно был возбужден.118

Завернув на Слесарную, Котиков добрался до Провиантской, к Островскому и, захватив оружие, вышел на Логойский тракт, откуда вел кратчайший путь на Палик – по знакомому ему маршруту через Логойский и Смолевичский районы.