Созданный «самоуправно», без ведома властей, минский подпольный горком не имел связи ни с белорусским партийным руководством, ни с военными. Из-за линии фронта в Минск отправлялись курьеры ЦК, прибывали разведгруппы от Генерального штаба и от органов НКВД, но они, в лучшем случае, устанавливали связь с отдельными группами, а если и выходили на след подпольного горкома, то связать его с Москвой по различным причинам не удавалось (подробнее об этом см. «Капитан Гвоздев», «Капитан Вишневский»).

Горком и сам неоднократно пытался заявить о себе Москве – по многочисленным свидетельствам (Смоляр, Котиков и др.) без связи с Москвой они не ощущали себя полноценным партийным органом власти в оккупированном городе. Часто их попытки заявить о себе выглядели довольно наивными и таили в себе угрозу для самого существования подполья.

Так, например, в мае подполье собирало подписи под письмом белорусского народа тов. Сталину. Вполне очевидно, что эта акция не имела никакого значения для борьбы с оккупантами. Скорее она должна была засвидетельствовать «верноподданические» чувства оставшегося в оккупации населения – ну и заявить о существовании горкома, который сумел организовать сбор подписей – такая вот дань сложившимся в предвоенном СССР традициям.

Мария Осипова80, выступая 7 июля 1958 года на заседании комиссии ЦК КПБ по вопросам минского подполья, довольно резко высказалась по поводу этой акции – особенно это касалось методов ее проведения. Текста письма Сталину от белорусского народа она не видела. Однажды в мае Алексей Котиков принес тысячи полторы собранных подписей под письмом и поручил ей от имени горкома включиться в проведение этой акции. Подписи собирались с расшифровкой фамилии, имени, отчества подписавшего с указанием его адреса и места работы. Осипова не дала согласия собирать подписи по предложенной горкомом форме и сожгла принесенные Котиковым бумаги, усмотрев в этом мероприятии опасность для подписавшихся.81

Вряд ли эта акция носила провокационный характер, как это предполагала Мария Осипова, обвиняя Ковалева в подстрекательстве к ее проведению для последующей выдачи составленных списков немцам. По некоторым свидетельствам, инициатором письма к Сталину, являлся не Невский (не Ковалев), а Владимир Омельянюк. Об этом рассказала в своем выступлении на заседании комиссии ЦК рядовая подпольщица Надежда Цветкова. Подписку под письмом Сталину проводил Омельянюк Володя. «Когда это письмо писали, это могло быть [воспринято] как список для гестапо. А Омельянюк был у нас непорочный человек. Верно? Под этим письмом многие подписывались. Железнодорожники отказались, а мы, как дурачки, подписали.»82

***

Лето для Алексея Котикова выдалось богатым на события. В июле месяце ему с трудом удалось избежать ареста. В тот день (19 июля) он должен был встречаться с людьми капитана Вишневского, руководителя разведгруппы Генерального штаба Красной армии. Явка была назначена на окраине города, в конце Слонимской улицы, в районе совхоза Серебрянка. Встреча не состоялась, так как Котиков опоздал минут на 15, его задержали связные, прибывшие из бригады Никитина за медикаментами и махоркой. Возвращаясь после несостоявшейся явки с разведчиками по той же Слонимской улице, он заподозрил слежку – трое незнакомых мужчин пропустили его шагов на 50 и пошли следом. Минут 20 они старались перехитрить друг друга. Котикову удалось незаметно проникнуть в дом довоенного знакомого, некоего Кожевникова, который дал ему свою одежду. Переодевшись, он добрался до железнодорожной станции и укрылся у машиниста водокачки Федора Кирилловича Живалева (его квартира была обустроена в здании водокачки). У него Котиков провел, не выходя на улицу, две недели. Позже супруга Живалева отнесла Кожевниковым одежду, которой они снабдили Котикова для побега, и забрала у них его пиджак и брюки.83

Здесь его навестил Никифоров. Однажды приходила жена с ребенком. Для остальных подпольщиков и знакомых его пребывание у Живалева держалось в тайне. Из опыта гибели Владимира Омельянюка, которого застрелили на улице при схожих обстоятельствах, Котиков полагал, что в него агенты также выстрелят, не дожидаясь удобного момента для проведения ареста,84 но те промедлили.

В июле и в сентябре 1942 года по решению горкома он дважды ходил на Палик (озеро на Березине, Борисовско – Бегомльская партизанская зона, северо-восточная часть Минской области) в отряды (а потом – бригады) Лопатина и Старика. Прибывшие из-за линии фронта, они имели радиосвязь с Москвой. Подпольный горком предпринял попытку через партизан связаться с ЦК или ЦШПД (Белорусский штаб партизанского движения в это время еще не был сформирован). Для выполнения этой задачи к партизанам были откомандированы Котиков и Жан (Иван Кабушкин), которых в качестве проводника сопровождал на Палик и обратно в Минск Иосиф Будаев.85

В конце июля они прибыли к Лопатину. Из-за неустойчивой работы его радиостанции радиопереговоры с Москвой затянулись86 (к Старику радисты прибудут лишь в августе). Котикову пришлось на некоторое время задержаться у партизан. Пользуясь случаем (присутствие представителей Минского подпольного горкома), 12 августа 1942 года Василий Пыжиков (Старик) созвал совещание командного состава действующих на Палике отрядов. К нему на базу (хутор Старина севернее озера Палик) прибыли представители (командиры и комиссары) практически всех партизанских групп, базировавшихся в тех краях. Пыжиков выступил с докладом. Ссылаясь на полученные от Пономаренко полномочия, он предложил объединить разрозненные группы и отряды в более крупные формирования – партизанские бригады. Котиков от имени Минского подпольного комитета поддержал предложение Старика.

В результате на совещании 12 августа 1942 года была заложена основа для создания партизанских бригад «Дяди Васи» (майор Василий Воронянский, действовал в районе Логойска и Плещениц), «Дяди Коли» (сержант госбезопасности Петр Лопатин, его базы располагались на западном берегу реки Березина) и «Старика (Василий Пыжиков, партийный работник, батальонный комиссар; его отряд стоял на восточном берегу Березины)87.

Не дождавшись установления связи с Москвой (со стоявшим во главе ЦШПД первым секретарем ЦК КП (б) Б Пантелеймоном Пономаренко), Котиков вернулся в Минск.

На Палике он оставил письмо в ЦК от имени горкома и текст радиограммы. Лопатин и Пыжиков обещали, что при восстановлении радиосвязи телеграмма будет передана в Москву по радио, а письмо они отправят через линию фронта с курьером.

Партизаны сдержали свое слово. Послание минского подпольного горкома в адрес ЦК КП (б) Б Василий Пыжиков 23 августа 1942 года отправил через линию фронта со связным. Оно представляло собой краткий отчет о работе горкома, и содержало просьбу прислать в бригаду «Старика» или «Дяди Коли» «тройку» Минского обкома (легального, из-за линии фронта) – для проверки деятельности минского подпольного комитета и ознакомления с ситуацией на месте. Горком сообщал также об имеющейся возможности оборудовать в Минске радиостанцию и просил для реализации этого плана выслать в его распоряжение радиста с передатчиком. «… 20 сентября с секретарем городского комитета т. Ковалевым… будем в бригаде „Старика“ или „Дяди Коли“, желательно, чтобы к этому времени явилась в эти бригады областная тройка»88, – сообщал Котиков в ЦК в этом отчете.

Вместе с отчетом Котикова, Старик отправил в Москву и собственноручно написанное письмо Пантелеймону Пономаренко следующего содержания: «Уважаемый Пантелеймон Кондратьевич, довожу до Вашего сведения, что мне удалось связаться с Минским подпольным центром, который о своей деятельности пишет Вам короткую информацию. Направляю Вам эту информацию связным и убедительно прошу Вас ускорить командирование руководящей тройки центра и тройки для руководства Минской области. Условия для работы им будут созданы. Прошу держать со мной тесную связь и помогать мне оружием и людьми. Я приму все меры к тому, чтобы выполнить приказ вождя нашей партии тов. Сталина… С ком. приветом Владимиров89. /Василий/”90.

Несколько ранее радистам Дяди Коли удалось установить связь с Москвой и отправить радиограмму Котикова. Судя по тому, что на нее пришел ответ, там, наконец, проявили внимание к минскому подпольному горкому партии. Вместе с тем, в белорусском ЦК и в партизанских штабах, вероятно, не вполне понимали, кто такой Алексей Котиков и потребовали подтверждения его личности.

На это требование Глеб дал вполне удовлетворительный ответ. В первых числах сентября в сопровождении Будаева и Жана он вновь прибыл на Палик. Отвечая на запрос ЦК, он, во-первых, сослался на работника ЦК КП (б) Б Сарычева, который знал его до войны, и который точно находился в Москве.91 Во-вторых, Котиков указал на заместителя начальника железной дороги Никифорову (выступала в паровозном депо, в 1939 г. принимала его в партию), а также на начальника управления кадров Народного Комиссариата путей сообщения, где находилось его личное дело. Как полагал Котиков, названные лица (а также три его брата – Григорий, Владимир и Иван) также находились за линией фронта и могли подтвердить его личность.92

У Партизанских комбригов (у Петра Лопатина и Василия Пыжикова), персона Алексея Котикова не вызывала сомнений, как не вызывал сомнения и тот факт, что он представляет минский подпольный горком партии. Сопровождавший его Иосиф Будаев, не последний человек в «иерархии» минских подпольщиков, коммунист со стажем, был знаком со Стариком (Пыжиковым) с 1917 – 1918 г., в том числе по участию в борьбе против кайзеровских войск в пограничной Орше (Будаев организовывал выход партизанского отряда Пыжикова в немецкий тыл).93

Второй спутник Котикова, Жан (Иван Кабушкин) имел на Палике знакомых по 1941 году. До конца декабря он работал в минском подполье с комиссаром Пыжикова Борисом Бывалым, а в феврале – апреле 1942 года был разведчиком в отряде полковника Ничипоровича, комиссаром которого являлся Николай Покровский, в описываемый период – командир одного из отрядов бригады «Старика».

Отчет Алексея Котикова и письмо Василия Пыжикова секретарь Минского обкома КПБ (базировался на Калининском фронте) Иван Климов получил 10 или 11 сентября; 14 числа он направил эти документы в ЦК КПБ, куда они поступили лишь 5 октября 1942 года (ходили по инстанциям дольше, чем чем связной Старика по немецким тылам – от Палика через Суражские ворота в Торопец).

21 октября на тексте поданного ему письма Василия Пыжикова Пономаренко наложил резолюцию следующего содержания: «1. Тов. Сергеенко: через этот отряд [отряд „Старика“] можно в Минске развернуть дело; 2. тов. Авхимович: на Минск надо уполномоченного ЦК»94. Казалось бы, дело, наконец, сдвинулось с мертвой точки, недоверие к минскому подпольному горкому может быть преодолено. Увы, но что-то пошло не так.

Две недели Алексей Котиков и Жан ждали в бригадах у «Старика» и «Дяди Коли» представителей обкома или хотя бы радиограмму из Москвы. Ответа из Москвы, однако, не было. В двадцатых числах сентября подпольщики засобирались в Минск – готовить к выводу на Палик пополнение для партизанских бригад. Заведующий военным отделом подпольного горкома Алексей Котиков сумел убедить партизанских комбригов (Лопатина, Воронянского и Старика) принять под свое начало от 2500 до 3000 наполовину вооруженных бойцов, подготовленных горкомом из числа городской молодежи (по словам Котикова, одних только железнодорожников – около 600 человек).95

После выполнения этой неотложной в тех обстоятельствах задачи, дней через 10 – 15, Котиков планировал возвратиться в партизанскую зону.