Весна 1993 года. Стылая высь кафедрального собора — музея. В алтаре в ожидании архиерея служащая братия перетаптывается с ноги на ногу, от дыхания — пар клубами. На улице вовсю бушует весна, поздняя Пасха, а внутрь храма тепло не пропускают толстенные стены. Поморозня такая, что счастливчик тот, кто догадался зимнюю обувь надеть.

В поддерживаемой иподьяконами мантии, гулко ступая по истертым каменным плитам пола, идет к разверстым Царским Вратам владыка. Архиерею за восемьдесят лет; все: и духовенство, и прихожане — знают, что это его последняя служба, пришло ему время уходить на покой.

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе!

Восторженно, ликуя, разносятся по храму пасхальные песнопения.

Владыка стоит перед престолом, прикрыв глаза, сокровенно шепча молитву.

— А владыченька-то наш за годы управления епархией ни разу порога этого собора не переступил, — шепчет мне старый протодиакон. — Ему там про старинные фрески, про все прочее рассказывали, а он ответил, как отрезал: в свой кафедральный собор я войду как правящий архиерей, а не как в музей турист! Точно слово дал! И дождался вот, свершилось. Сподобил Господь!

Службы пасхальные недолгие, и эта Великая вечерня скоро подошла к концу. Владыка провел рукой по седой бороде: что-то блеснуло в ней. То ли это изморось от дыхания растеклась каплями, то ли слеза ненароком скатилась.