В храме литургия уже завершилась. Богомольцы, в основном бабушки, закутанные в черные платки, собрались у поминального кануна, заставленного зажженными свечами.

Клава и Артур с зажатыми в ладонях свечками пытались к нему потихонечку протиснуться. Собрались помянуть бедолагу Мишку: девятый день. Артур о таких тонкостях не ведал; Клава же поутру, повязав голову черной косынкой, потянула его в храм: «Обязательно свечу за помин души поставить! Брат же твой поминка просит!»

Пока Клава за лавкой покупала свечи, подавала записки, Артур топтался в притворе храма, больше всего опасаясь встретить кого-нибудь из знакомых. «Из школы-то точно здесь никого нет!» — успокаивал он сам себя.

Наконец удалось продвинуться к кануну. Вслед за Клавой Артур тоже перекрестился — неумело и впопыхах, неуклюже толкнув кого-то локтем.

Вышел из алтаря с дымящим кадилом в руке священник, началась панихида.

— Со святыми упокой, Господи, раба Твоего! — шептала Клава, вторил ей и Артур…

Когда все завершилось и люди, крестясь, стали выходить из храма, Артура кто-то негромко окликнул.

Учитель истории, первогодок!

— Рад вас видеть здесь, Артур Александрович! — смущаясь, сняв очки и без толку крутя их в пальцах, уставился на Артура беспомощными близорукими глазами молодой коллега. — Я, бывает, захожу в храм, но за год, ни одного педагога из нашей школы здесь не встретил. Помянуть пришли новомучеников местночтимых?

И тут же сам ответил на недоуменный взгляд Артура:

— Священников, на Поповых горах расстрелянных. Сегодня их память церковь отмечает.

Перед глазами Артура вдруг предстал высокий крест над камнем на полянке в глухом еловом урочище; на камне том, заваленном увядшими цветами и венками, табличка с именами мучеников. Потом представилось — низко нависшие тучи, непроглядно затянувшие небо, заполошный ливень и бегущие по раскисшей полевой дороге три ссутуленные и жалкие людские фигурки…

А юный учитель, водрузив на веснушчатый нос очки и казавшийся теперь более солидным, рассказывал дальше:

— Они в этом храме служили… В тридцать седьмом году здесь, возле стены храма, власти задумали железнодорожную ветку проложить. Понятно, что и храм бы закрыли, а потом и здание бы его разрушили. А отцы честные в защиту письмо сочинили и с подписями прихожан в Москву в приемную самого Калинина так сумели доставить, что местные энкавэдэшники прозевали перехватить. Зато в отместку они обвинили священников в контрреволюционном террористическом заговоре и подвели под расстрел… Но самое интересное и удивительное! То ли письмо в руки Калинину попало и распорядился он храм не трогать, то ли, скорее всего, сам Господь помог по молитвам — отменили прокладку ветки, в другое место перепланировали. А уж памятники и кресты с погоста бульдозером начали сносить… И вот стоит храм во славу Господню, молятся люди…

Уже на обратной дороге Клава, словно спохватившись, как-то странно поглядела на Артура и спросила:

— А Мишка-то хоть крещеный был?

— И я? Хочешь спросить? Крещеный! — ответил Артур. — Крещены мы были оба во младенчестве, втайне от отцов — узнал Мишка от матери. И меня по православному Николаем нарекли… Помнишь тот поклонный крест на Поповых горах? Прощения нам надо просить у тех, кто под ним безвинно лежит! За наше беспамятство.