Клава бежала к Артуру со всех ног.

Горячи и грустны были эти встречи — не молоденькие уже!

Дома Клаву провожал презрительным и сожалеющим взглядом приемный сын. Если мамка, забежав после работы, наскоро прихорашивается перед зеркалом и, пряча глаза, вскоре исчезает, значит, опять завелся у нее кто-то, ищет она свое счастье.

Парень кормил супом малолеток — названных братьев, загонял их делать уроки. Все знали: мать вернется под утро, виновато расцелует всех, полусонных. Что, станешь ей дерзить?! Детдомовец, один на свете, как перст, куда пойдешь, коли на дверь укажет? Она, когда что не по ней, любого скоро на место воткнет хоть в приюте, хоть дома.

Да и очередное увлечение у нее быстро пройдет: либо свежеиспеченный ловелас выдохнется, либо сама заскучает с ним, с тем, у которого одно на уме. И опять будет ходить замкнутая, задумчивая, с потухшими глазами…

У них с Артуром первое горячее времечко прошло. Теперь, часто молча, понимая друг друга без слов, обнявшись, сидели они на старой лавочке в кустах ивняка на берегу, прислушивались к тихому журчанию воды на речных перекатах. Прилепилась душа к душе, сами не заметили как — бывает же такое!

Клава, склонив голову, прикладывала ухо к груди Артура, чутко вслушиваясь, потом виновато заглядывала ему в глаза. Все в округе знали о его болезни, земля слухом полнится.

Артур грустно улыбался, подбадривая:

— Не расстраивайся, я буду жить вечно! Врач сказал, что еще не все потеряно. Операция предстоит, надежда есть. Поживем еще.

— И я с тобой! — отвечала Клава. — Сколько бы ни осталось…

И, казалось, не умудренные и побитые жизнью люди сидели в обнимку на лавочке, а юные влюбленные, у которых все еще было впереди…