[где-то в Лакоре; примерно пять лет спустя]

Зима в Лакоре была не просто временем года, а состоянием души. Воздух звенел от мороза, снег хрустел под ногами, а с узких, покатых крыш невысоких домиков свисали сосульки размером с добрый меч. Эрик Кларксон, закутавшись в самую теплую зимнюю мантию из своего гардероба, шагал по заснеженной улочке, ежась от холода и с любопытством разглядывая витрины.

Лакор был очарователен. Невысокие, приземистые домики, похожие на пряничные, утопали в сугробах. В окнах магазинчиков поблескивали причудливые котелки для варки зелий, мотки светящихся нитей и кристаллы, мерцающие в глубине. Какой-то отчаянный смельчак, несмотря на лютый мороз, уплетал с аппетитом мороженое. Эрик содрогнулся и закутался плотнее в теплую мантию.

Он телепортировался в эту страну, откликнувшись на вызов Ильфорте Брандта. Наставник академии, обычно невозмутимый, как скала, поведал очень раздраженным тоном, что в одной из семей, проживающей в Лакоре, у ребенка проявилась магия фортемина. Не просто проявилась — вспыхнула, как новая звезда. Таких детей нельзя было оставлять без присмотра: необученный, неконтролируемый потенциал мог в одну секунду превратить уютный домик в груду щебня, а его обладателя — в горстку пепла. Таких детей сразу забирали в академию для обучения и защиты и обучали по системе своеобразного интерната.

Эрик быстро нашел нужный дом — солидное, но не вычурное здание. Ильфорте, тоже одетый в белоснежную зимнюю мантию, уже ждал его у входа, похлопывая себя в перчатках по бокам от холода. Его лицо выражало редкую для него смесь озадаченности и легкого отчаяния.

— Что, всё плохо? — спросил Эрик, глядя на нервного Ильфорте.

— Да кошмар просто, — Наставник вздохнул, и из его рта вырвалось облачко пара. — Ребенок... он невероятен. Такой силы я не видел со времен... ну, очень давно, в общем. Но есть одна проблема...

— Родители?

Ильфорте печально кивнул.

— Отец. Он категорично против того, чтобы отдать ребенка в Армариллис. Я уже в который раз к нему прихожу, как только ни пробовал его уговаривать — всё без толку..

— Понятно, — кивнул Эрик.

Они уже сталкивались с такими ситуациями многократно. Родители часто паниковали, не желая отдавать чадо в «интернат», каким бы элитным и необходимым для ребенка он ни был.

— Обычный страх. Объясним.

— Не думаю, что это просто страх, — мрачно произнес Ильфорте. — Граф оказался редкостным болваном! Истеричен, несговорчив... Уже полчаса орет, что мы похитители, и угрожает тростью. Отказывается даже слушать... Может, твоё красноречие сработает? Выручай, а? А то я близок к ментальному воздействию на эту семейку.

Эрик собирался что-то ответить, но в этот момент дверь перед ними с треском распахнулась. На пороге возник импозантный мужчина средних лет, короткие светлые волосы уложены с безупречной небрежностью, зеленые глаза сверкали не то гневом, не то весельем. Он был одет в дорогую бежевую мантию и сжимал в руке деревянную трость.

— А-а-а! Опять вы! — завопил он, комично размахивая тростью, как мечом, перед носом у Ильфорте. — Я же сказал, чтобы ваша нога даже не ступала на порог моего дома! Сына моего забрать захотели, ишь!!! Похити-и-ители! Поработители детских душ! Я пожалуюсь на вас императору!!!

Ильфорте вздохнул, но произнес спокойным, уверенным голосом:

— Я уже объяснял вам многократно, что никто не отнимает вашего ребенка навсегда! Академия Армариллис — это лучшая школа для таких одаренных детей! Это как... интернат для особо талантливых. Он будет под присмотром, в безопасности, будет приезжать к вам на каникулы, иногда — на выходные, и...

— Ну уж нет! — продолжал истерично вопить граф, размахивая тростью. — Не отдам! Ни за что! Стража-а-а!..

Ильфорте беспомощно взглянул на Эрика, мол, ну, помоги, видишь, что творится?

Эрик видел. А еще он видел, как мужчина с тростью, не прекращая своей театральной истерики, вдруг весело подмигнул Эрику. Одним глазом. Быстро и почти незаметно.

Он вгляделся в эти зеленые глаза, в эту ухмылку, спрятанную за маской гнева, прислушался к своим ощущениям от магической ауры человека... И его осенило.

Лунтьер. Это же Лунтьер!

Эрик его давно не видел: после свадьбы Бестиана он скрылся с глаз Эрика, заявив о необходимости сменить личину и не появляться какое-то время в кругозоре господина Пророка, мол, так положено, правила мироздания, все дела. Эрик не спорил. Он и сам чувствовал, что ему лучше отойти в сторонку и ещё на какое-то время забыть о Лунтьере — потому что так надо, для формирования его новой личности. От Бестиана, продолжавшего общаться со своим лучшим другом, он знал, что у Лунтьера всё хорошо, и просто терпеливо ждал того момента, когда мироздание позволит ему узнать больше. Эрик умел ждать.

Но он не знал, что Лунтьер недавно принял личину этого «графа», переехал с семьей в снежный Лакор и теперь, ну наверняка веселья ради, устроил целое представление для своего же отца.

Эрик некоторое время смотрел на эту сцену: на невозмутимо-страдальческое лицо Ильфорте, на комично размахивающего тростью «графа»... И не выдержал — рассмеялся. Громко, искренне, от всей души, аж до слез. Он так редко смеялся, что Ильфорте аж вздрогнул и уставился на коллегу с полным недоумением, как на внезапно заговорившую статую.

Эрик, отсмеявшись до слез, вытер глаза и сделал шаг вперед.

— Ваше Сиятельство, — произнес он с подчеркнутой вежливостью, едва сдерживая новый приступ смеха. — Не сочтите наши действия за агрессию и попытку навредить вашему ребенку. Мы очень просим вас передать вашего сына на обучение в Армариллис и обещаем сделать всё для развития его магического дара.

Граф мгновенно успокоился. Он с важным видом поправил мантию, откашлялся.

— Ну, раз уж вы так вежливо просите... — он сделал паузу, явно наслаждаясь моментом. — Тогда ладно. Только на выходных я требую, чтобы сын был дома! Сами его привозить будете, некогда мне по вашим академиям разъезжать!

Ильфорте стоял с таким видом, будто только что увидел еще одно чудо света. Его мозг, привыкший к логике и порядку, отказывался обрабатывать эту мгновенную смену декораций. Он столько часов потратил на разъяснения с графом, уговаривал, объяснял, чуть ли не на колени падал — и ничего. А Эрик пришел, вежливо попросил один раз — и всё? Вот так просто? А так можно было?

Эрику было до смешного весело, хоть виду он не подавал. Он представил, как Лунтьер все эти пять лет готовился к этому моменту, как придумывал образ, репетировал истерику перед зеркалом... Все ради этого идиотского, гениального, совершенно такого лунтьеровского розыгрыша. Губы Эрика дрогнули в улыбке при воспоминаниях о личности Маала Кахико.

— Договорились, — серьезно кивнул Эрик «графу». — На выходные — домой. И с остальным... договоримся.

— То-то же! Но чай не предложу, ждите на улице! Заварку еще на вас тратить, и́роды окаянные...

Граф с достоинством удалился в дом, чтобы, видимо, подготовить сына к отъезду.

Ильфорте все еще стоял в ступоре, глядя на захлопнувшуюся дверь.

— Но... как?.. Почему?.. — это было всё, что он смог выжать из себя.

Эрик просто похлопал его по плечу, внутренне все еще давясь смехом.

— У меня просто харизма получше твоей будет. Но я могу преподать тебе несколько уроков на эту тему, если хочешь.

— Издеваешься? — устало вздохнул Ильфорте.

— Да ну что ты, разве я могу над тобой издеваться?

Вот как бы так не лопнуть от сдерживаемого смеха?..

***

[четверть часа спустя; в доме «графа»]

Дверь захлопнулась, оставив в доме тишину, нарушаемую лишь потрескиванием поленьев в камине. Лунтьер не сразу отошел от окна. Он стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, и с улыбкой наблюдал, как три фигуры удаляются по заснеженной улице. Две высокие — Ильфорте и Эрик, и одна маленькая, закутанная в теплую мантию, — его сын.

Мальчик обернулся и помахал рукой родителям. Лунтьер улыбнулся еще шире, его сердце сжалось от щемящей нежности. Он тоже помахал в ответ.

На его плечо легла теплая рука. Еления прижалась к нему сбоку, тоже глядя в окно, и послала сыну воздушный поцелуй.

— Волнуешься? — тихо спросила она.

Лунтьер вздохнул. Не то чтобы тяжело, но с той самой родительской тональностью, в которой смешалась гордость, грусть и вечная тревога.

— Да... Я знаю, что сыну будет хорошо в Армариллисе, что он в надёжных руках. Я знал, что в нем проснется сила фортемина, и настанет тот день, когда передам его Наставнику академии Армариллис. Я ждал этого так долго, если уж на то пошло. Но все равно... Волнительно так. В первый раз все-таки!

— А что волнительнее — отпускать сына на обучение или общаться с отцом, который тебя не помнит?

Лунтьер скривился, будто проглотил что-то кислое.

— Не сыпь мне соль на рану, а?

— Прости... — Еления прижалась к нему крепче. — Просто интересно, вспомнит ли когда-нибудь нас с тобой кто-нибудь из наших родителей. Мне кажется, у тебя шансов больше. Ты хотя бы в образе чудаковатого графа пообщался со своим отцом. А мои...

Она пожала плечами, и в этом жесте была целая вселенная легкой, давно привычной грусти.

— Я наблюдала за ними... Они живут своей жизнью, и мне важно, что у них всё хорошо. Даже у братца, который встал на путь исправления. А я... А мне главное, что ты со мной рядом. Ты и наш любимый сын.

Лунтьер повернулся к ней. Он с любовью смотрел на эту женщину, прошедшую с ним сквозь огонь, воду и медные трубы длиною в десять тысячелетий. На ее глаза, в которых отражался огонь камина и вся их бесконечная история. Он видел в них не печаль, а тихую, непоколебимую уверенность и бесконечную любовь, ту самую, что всегда придавала ему сил.

— Мне тоже это важнее всего, — прошептал он.

Он привлек к себе Елению, обняв за талию, их лбы соприкоснулись. Он чувствовал запах ее парфюма — смесь лаванды и чего-то неуловимого, травяного. Он наклонился и нежно коснулся ее губ своими, и в этом поцелуе было нечто большее — молчаливая клятва, тихое напоминание о том, что они — одна команда, один островок в бушующем океане времени. Поцелуй, в котором была и грусть от вынужденного временного расставания с сыном, и радость от того, что они все равно вместе, и благодарность за каждую прожитую рядом секунду.

Еления ответила ему с той же нежностью, положив ладонь ему на щеку, в этом жесте было столько любви и понимания, что любое волнение, любая грусть отступали, растворяясь в тепле камина и их общей, почти вечной истории.

«Десять тысяч лет, — подумал Лунтьер, отрываясь от губ Елении и глядя ей в глаза. — А до сих пор как в первый раз».

Ирония судьбы, конечно, была чудовищной. Но иногда она преподносила и вот такие, самые настоящие сокровища.