[настоящее время; Армариллис]

Тем временем, в том самом времени, которое Лунтьер Брандт с легкой руки богини теперь любезно называл «будущим, до которого надо как-то дожить», творилась тихая, но основательная неразбериха.

Эрик Кларксон, местный господин Пророк академии Армариллис и просто человек, привыкший к тому, что прошлое — это что-то стабильное, пыльное и прекрасно систематизированное на полках библиотеки, сейчас чувствовал себя так, будто кто-то взял эту самую полку и энергично тряс ее над его головой, пока все книги и папки не превратились в подобие интеллектуального салата.

Он нервно вышагивал по знакомому до последней трещинки в плитке коридору, заложив руки за спину. Его обычно безупречный вид был слегка помят, а взгляд выражал столь глубокую степень когнитивного диссонанса, что проходящие мимо адепты инстинктивно жались к стенам.

Всё началось с того, что проснулись все. Все жертвы эпидемии детства, кто еще утром не подавал признаков адекватности, просто взяли и выздоровели. Все, разом, на всех континентах, словно по волшебству.

Эрик, как ответственный сотрудник, ринулся на место событий в лечебницы, ожидая увидеть хаос, слезы радости и ликующих целителей, но вместо этого застал странное, почти бытовое спокойствие. Люди потягивались, просили поесть и с недоумением интересовались, что это они так надолго вырубились. Никто не мог внятно объяснить, что произошло. И что самое странное — даже лекари. Была эпидемия — и нет ее. И резко это всех перестало интересовать. Ну подумаешь, была и была. Нет же больше? Ну и всё, отстаньте!

Необходимо было срочно связаться с Лунтьером и разобраться, что вообще происходит.

Схватив за рукав первого попавшегося коллегу-архивариуса, Эрик выпалил:

— Лунтьер уже выходил на связь? Он хоть сообщил, что с ним всё в порядке?

Коллега, мужчина с умным лицом и вечными чернильными пятнами на пальцах, уставился на Эрика с недоумением.

— Прости, о ком речь? Лунтьер? Это новый фортемин?

У Эрика похолодело где-то в районе желудка.

— Какой еще новый? Лунтьер Брандт! Сын Ильфорте Брандта!

Архивариус медленно покачал головой, смотря на Эрика с растущей тревогой.

— Эрик, ты в порядке? У Наставника Ильфорте нет сына с таким именем. Ты, может, переработал? Кажется, тебе пора отдохнуть.

Эрик отшатнулся, будто его ударили. Он общался с Лунтьером совсем недавно! Общался же?

Погодите, да он, Эрик, ведь буквально пять минут назад общался с Бестианом, который сказал, что от Лунтьера пока никаких весточек не приходило! И отправился эти самые весточки добывать, Бестиан должен был связаться с эльфийской стороной вот прям сейчас.

Что происходит? Кто сошёл с ума — он, Эрик, или вот этот коллега?

Следующие полчаса господин Пророк провел, бегая по академии и задавая один и тот же вопрос всем, кого встречал: «Ты видел Лунтьера Брандта?»

Ответы варьировались от вежливого «Нет» до озабоченного «Тебе нужен целитель?».

Чем больше Эрик спрашивал, тем сильнее ему хотелось найти тихий уголок, свернуться калачиком и немножко поскрипеть от ужаса. А еще лучше — поорать. Протя-я-яжно так, в голос, чтобы все пташки с деревьев цветущей климе́нды испуганно послетали.

Эрик чувствовал себя героем романа, который единственный помнит, что мир был другим, а все вокруг смотрят на него, как на сумасшедшего. Это было стократ хуже любой эпидемии, честное слово!

Ну ладно — почти единственный. Возможно, где-то там сейчас так же бегает и таращит на всех глаза Бестиан.

В задумчивом состоянии Эрик забрел во внутренний дворик академии и замер, затаив дыхание.

У стены, у той самой, с легендарным отпечатком ладони первого Наставника, стоял Ильфорте Брандт. Наставник выглядел уставшим, но здоровым, его пальцы медленно водили по контурам древнего отпечатка в камне, а взгляд был устремлен куда-то внутрь себя.

Ага, выпустили из карцера, значит. Тоже выздоровел.

— Иль? Как самочувствие?

Ильфорте обернулся. Его серые глаза, обычно столь ясные, сейчас были затуманены легкой печалью и недоумением.

— Физически я в полном порядке. Странная эта болезнь... Не оставляет после себя ничего, кроме...

Он замолчал, снова посмотрев на отпечаток.

— У меня ощущение, что я забыл что-то очень важное. Что-то жизненно необходимое. Щемящее... Но никак не могу вспомнить, что именно. Как обрывок сна, который ускользает сразу после пробуждения.

— М-м-м... Понятненько... А ты, случаем, Лунтьера сегодня нигде не видел?

— Кого? — Ильфорте нахмурился и перевёл растерянный взгляд на Эрика.

Эрик просто стоял и смотрел на Наставника. В горле пересохло, хотелось закричать: «Это Лунтьер! Ты с какого-то хрена забыл своего сына!!!». Но он не посмел. Потому что звучало бы это именно так, как и должно звучать из уст сумасшедшего.

Сумасшедшего...

Стоп. А что, если?..

Мысль ударила в висок с силой хорошо брошенного кирпича. Эрик стремительным шагом двинулся к телепортационным вратам Армариллиса, визуализировал знакомую поляну на окраине Зачарованного Леса и рванул с места в карьер, в прямом и переносном смысле. Мир сплющился в разноцветную трубку телепортации и выплюнул его на порог той самой уединенной лаборатории Маала Кахико.

Удобно получилось, однако, даже не пришлось искать эту треклятую лабораторию, которую Эрику в последнее время приходилось искать слишком часто.

Эрик не стал стучать. Он ввалился внутрь, едва не снесши дверь плечом, и застыл при виде того, кого хотел увидеть как можно быстрее.

Картина, открывшаяся его глазам, была на редкость будничной и оттого еще более зловещей. Маал Кахико стоял посреди своего царства из стекла, металла и тихо потрескивающих артефактов, спокойно собирая чемодан. Аккуратно, с какой-то почти бытовой педантичностью укладывал приборы, свитки и несколько безделушек, чье назначение Эрик не мог понять.

Услышав грохот, Маал не вздрогнул, не обернулся с испугом, он лишь слегка замедлил движения, будто ждал этого визита.

Сердце Эрика бешено колотилось где-то в горле. Он сделал глубокий, прерывистый вдох, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, кроме предсмертного хрипа.

— Лунтьер? — тихо, почти беззвучно спросил он, уже почти не веря в безумную догадку, но а вдруг?..

Маал замер на мгновение, плечи его слегка задрожали... А потом в лаборатории раздался смех. Тихий, мелодичный, до боли знакомый Эрику. Это не был безумный хохот сумасшедшего ученого, это был тот самый смех, что он слышал сотни раз от совсем другого человека.

Маал медленно обернулся. Он сиял широкой, победной, наглой улыбкой, так не похожей на привычное выражение лица безумного ученого.

— А я так и знал, что мироздание оставит тебе память обо мне! — провозгласил он, и голос его был уже совсем другим — более низким, бархатным, без тени искусственной безуминки Маала. — Должно же оно было как-то вознаградить тебя за все твои попытки просканировать мою жизнь твоим пророческим взором, верно?

Тело Маала прямо на глазах начало меняться, оно перетекало, как жидкий металл, подчиняясь какой-то немыслимой воле. Маал выпрямился, став выше и шире в плечах, его короткие фиолетовые волосы посветлели, вытянулись и стали беспорядочно падать на лоб знакомыми светлыми прядями. Черты лица поплыли, смягчились, приобретя ту самую насмешливую и одновременно уставшую выразительность. Он снял с лица свои фирменные круглые оранжевые очки и небрежно швырнул их в сторону. Затем его пальцы дотянулись до левого глаза: раздался противный щелчок, и стеклянный искусственный глаз выпал из глазницы, покатился по полу и застыл где-то под столом, тупо уставившись в потолок. На его месте, в здоровой глазнице, появился настоящий, живой глаз, и вот уже пара ярко-зеленых, насмешливых глаз смотрела на остолбеневшего Эрика.

Перед ним стоял не Маал Кахико — это был Лунтьер Брандт во всей своей красе. Почти такой же, каким Эрик видел его недавно, вот только... Только в глазах появилась незнакомая многовековая мудрость, а аура волшебника соответствовала ауре Древнего, а не простого полиглота Лунтьера Брандта.

Эрик натурально схватился за голову, как будто пытаясь физически не позволить собственной психике разлететься на миллион осколков. Его мозг, верный слуга и рационалист, подал заявление об увольнении, без предупреждения.

Лунтьер невозмутимо расправил плечи, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Тебе суждено когда-то в будущем стать новым Древним, ты знаешь об этом? Ты величайший пророк всех времен, — заявил Лунтьер с непривычным пафосом. — Даже в древние времена таких не было. Уж я-то точно знаю, — он весело, почти по-дружески подмигнул Эрику, окончательно добивая того.

Эрик молчал целую минуту, потом медленно поднял указательный палец в воздух.

— Одну минуточку, — произнес он ровным голосом. — Мне надо проораться.

Эрик деловито подошел к ближайшему окошку в лаборатории, открыл его и заорал во всю мощь своих легких в окно. Просто так, чтобы пар выпустить. Долго орал, минуту беспрерывно, наверное. Или две?..

Потом элегантно закрыл окно и прошел обратно вглубь лаборатории.

— Вот теперь я готов к околоадекватному разговору, — как ни к чем не бывало произнес Эрик под аккомпанемент хохочущего Лунтьера.

— Так... — Эрик сглотнул, пытаясь совладать с голосом. — Так... что... произошло? Если, конечно, вопрос «как ты вообще существуешь?» слишком философский для начала разговора.

Лунтьер усмехнулся, в его улыбке читалась вся гамма чувств человека, который прошел через ад, чистилище и обратно, и теперь смотрел на всё это слегка уставшим, но все тем же саркастичным взглядом.

— Короткая версия: мы с Еленией закрыли тот проклятый колодец вместе с тварью, из-за которой расползлась эпидемия детства. Очень энергично закрыли, с таким энтузиазмом, что колодец, недолго думая, взял и перенес нас вместе с собой. Не только в пространстве, но и во времени. За десять тысяч лет до... всего этого, — он широким жестом обвел лабораторию, подразумевая, видимо, всю современную цивилизацию.

Он начал расхаживать по лаборатории, весело рассказывая историю, от которой у Эрика стыла кровь в жилах. Встреча с Пресвятой Мелией... Шок, осознание. Оживление Армариллиса одним прикосновением... Начало великой, долгой и невероятно тяжелой работы.

Эрик слушал и чувствовал, что его мозг начинал медленно закипать.

— Погоди... — перебил он, вновь поднимая палец. — Тот отпечаток руки на стене во внутреннем дворике Армариллиса... Это... твой отпечаток?

— Ага, — он весело помахал ладонью в воздухе. — В тот миг, когда я оставил отпечаток, до меня наконец-то дошло: я не просто оказался в прошлом, я всегда был в нем. Я и есть тот самый первый Наставник, чью историю я сам изучал в этих стенах... История, как выяснилось, закольцевалась. Очень, очень туго. Временная петля открыла свой путь именно в той точке. Для вас — в этой.

Эрик покачал головой, в его голосе звучало неподдельное любопытство:

— Как ты с ума не сошел от всего свалившегося на тебя?

— Крышей я ехал первую тысячу лет, потом полегче стало, — Лунтьер отмахнулся, словно речь шла о легком сезонном гриппе. — На самом деле, когда я полностью погрузился в дела Армариллиса и начал находить фортеминов, собирать их в академии, обучать потихоньку, мне стало не до того... Мы с Еленией с головой ушли в тренировки и воспитание фортеминов. А потом были войны... страшные войны.

Его лицо на мгновение стало серьезным, и Эрик увидел в его глазах ту тяжесть, которую можно увидеть только у тех, кто на деле знает, что такое сражаться насмерть в бою.

— Знаешь, те мрачные красивости, которые пишут в учебниках о Первой и Второй Древних Войнах, — это ничто по сравнению с тем, как это было на самом деле. История... Она романтизирует ту мясорубку, через которую нам пришлось пройти. И сейчас я искренне рад, что в мире в целом настали мирные времена.

Эрик задумался, кусочки пазла вставали на свои места с почти физическим щелчком.

— Теперь понятно, — прошептал он, — почему у тебя цифры на запястье мелькали и никак не могли определиться... Ты просто был не в том времени, да? И поэтому я не мог видеть твое будущее — потому что ты как бы не принадлежал этому времени... Тебя не должно было быть в этом времени. Постой... А получается, что у тебя вообще был конфликт мироздания, да? Ты, тот прошлый Лунтьер, родился в этом времени, но при этом ты существовал здесь же в личине Маала Кахико. А так быть не должно... Мироздание такое будет выплевывать.

Лунтьер кивнул с видом учителя, чей ученик наконец-то блеснул сообразительностью.

— Оно и выплевывало. Моя телесность всегда была нестабильна, я даже следов на земле часто не оставлял, приходилось регулярно «заземляться» магией, чтобы не уплыть в небытие. Причем чем ближе я был к дате столкновения с колодцем, тем больше проблем с телесностью у меня было... Эдакая голография с помехами. Так проявлялся конфликт реальности, которой смертельно не нравилось, что в одном мире существует целых два меня. Один — молодой и неопытный, который вот-вот должен нырнуть в колодец. Второй — древний и мудрый, играющий роль сумасшедшего ученого. Реальность терпела это лишь потому, что так было надо для сохранения временной петли, но терпела со скрипом, постоянно пытаясь стереть меня, как ошибку.

Эрик без сил опустился на ближайший ящик с приборами. Ему вдруг страшно захотелось очень крепкого чаю. Или чего-то покрепче. Последним Эрик почти не баловался, но сейчас он бы не отказался хлебнуть темного айлинора прямо из горла.

Эрик сидел, смотрел в одну точку, чувствуя, как его представление о реальности трещит по швам и превращается в некое подобие мозаики, собранной пьяным художником. Он смотрел на Лунтьера, того самого, который только что был Маалом Кахико, а до этого, если верить его словам, успел побывать и первым Наставником, и бог знает кем еще. Мысли в голове пророка метались, пытаясь найти хоть какую-то логику в этом безумии.

— Поэтому... — начал Эрик, лихорадочно соображая. — Поэтому ты принял столь... специфичный облик сейчас? Чтобы максимально отличаться от себя самого и сгладить этот твой конфликт реальности? Фиолетовые волосы, стеклянный глаз и всё остальное... Это всё, чтобы мироздание меньше бунтовало?

Лунтьер кивнул, с легкой ухмылкой поправляя воротник рубашки.

— Ну да, это одна из причин: чем меньше сходства, тем слабее «трение», назовем это так. Но это была не главная причина.

Он замолчал на мгновение, взгляд его потускнел.

— А еще... Я просто хотел быть рядом с близкими мне людьми. Хоть как-то, — тихо добавил он. — Пресвятая Мелия запретила мне напрямую влиять на чью-то память и раньше срока слишком много времени проводить с родными просто так, без веской на то причины, чтобы не нарушать равновесие мира, и бла-бла... — Лунтьер неприязненно скорчился, будто съел лимон. — Боги весьма категоричны в таких вопросах. Скучные они, ей-богу. Поэтому мною был выбран образ, который позволил бы на честных условиях хотя бы раз в год видеться с отцом и матерью.

— Образ безумного ученого, который приходит к Наставнику с докладом об «аномалиях временного континуума»?

— Почему бы и да? — пожал плечами Лунтьер. — Поиграть в безумного ученого было даже интересно. Я за эти годы, знаешь, сколько личин сменил?

— Догадываюсь, — хмыкнул Эрик, с содроганием представляя себе этот бесконечный маскарад. — Наверное, твое резюме выглядит как полное собрание сочинений по истории цивилизации. С автобиографическими вставками.

— Кем я только ни был... — Лунтьер задумчиво уставился в потолок. — И в императора успел поиграть, и в беглого крестьянина, поднимавшего восстание против агрессивного барина, однажды я даже был придворным шутом. Ирония, считай, моя вторая профессия. О, и в моем нежно любимом Героссе я долго жил, обожаю эльфийские земли, несмотря на то, что они привели меня в далекое прошлое. Только семейство Блювэйн-Каллосов не люблю, у меня с ними древние тёрки.

Эрик покачал головой, представляя, как Лунтьер в колпаке с бубенцами издевается над каким-нибудь королем.

— Я правильно понимаю, что сейчас ты вновь сменишь личину? Маал Кахико, со всеми его аномалиями, свое отслужил?

— Ну да, — Лунтьер кивнул на свой собранный чемодан. — Его миссия, можно сказать, завершена. Колодец закрыт, временная петля замкнулась. Впрочем, внешность в этот раз можно не менять, а вот личность — да. Маалу Кахико пришел конец. Он тихо исчезнет во время своих «исследований» где-нибудь в глубинах Зачарованного Леса, и о нем никто не вспомнит. Мне не привыкать.

— И... — Эрик с опаской посмотрел на него. — Кем ты будешь в этот раз?

Лунтьер повернулся к нему, на его лице расцвела загадочная улыбка.

— Увидишь, — произнес он, и в его зеленых глазах заплясали бесенята. — Ты точно узнаешь об этом в числе первых.

Пока Лунтьер заканчивал свои сборы странных штуковин в чемодан, взгляд Эрика упал на единственный предмет, не вписывавшийся в хаос лаборатории: на отдельном столике лежал пульт управления, явно собранный руками Маала-Лунтьера. На пульте была всего одна большая красная кнопка, такая, на которую очень хочется нажать, но страшно, что от этого взорвется если не мир, то уж точно что-то большое и важное.

— А это для чего?

Лунтьер проследил за его взглядом и хмыкнул.

— О, это? Это — финальный аккорд. Люблю спецэффекты! Пойдём на улицу — покажу.

Эрик послушно направился за ним к выходу, чувствуя себя участником какого-то сумасшедшего ритуала.

— У нас, Древних, — начал Лунтьер воодушевлённо, — есть негласное правило: когда мы меняем личность, мы капитально подчищаем за собой следы. Не оставляем даже намека на свое пребывание. Я в этом абсолютный мастер.

На свежем воздухе, под сенью древних деревьев, Лунтьер обернулся к своей лаборатории и вытянул вперед руку с пультом управления.

— Тебя нет, — твердо произнес Лунтьер, глядя на лабораторию.

И уверенно ткнул в большую красную кнопку.

Эффект был мгновенным и оглушительным: лаборатория разлетелась на куски, при этом ее осколки попросту стирались в воздухе прямо на глазах, не долетая до Лунтьера с Эриком, словно гигантский ластик прошелся по реальности. Стены, стекла, приборы — всё начало терять цвет, плотность, форму, растворяясь в воздухе с тихим, протяжным гулом, похожим на вздох самого мироздания. Фейерверк получился тот еще, но при этом не оставил за собой ни единого следа: через минуту на месте, где стояло внушительное здание, не осталось ровным счетом ничего. Ни щепки, ни обломка, ни травинки, примятой чьей-то ногой.

Более того, на освободившемся пространстве тут же, как в ускоренной съемке, взметнулись ввысь рослые, могучие деревья, будто они росли здесь испокон веков.

Эрик просто стоял и смотрел, забыв дышать. Его мозг, порядком перегруженный свалившейся информацией, сдался и просто записывал происходящее в рубрику «Да, и такое бывает».

— Ну вот, — с удовлетворением констатировал Лунтьер, пряча пульт в карман. — Теперь в мире ни у кого не осталось никаких моих вещей, моих следов пребывания...

— Вообще никаких? — прошептал Эрик, все еще не в силах отвести взгляд от идеально чистого леса.

— Что я действительно хорошо умею делать, так это стирать за собой следы. Напрочь, отовсюду. Не подкопаешься. Пресвятая Мелия любит шутить на тему того, что я — стирательная резинка мироздания. Стираю редко, но метко. И — навсегда.

— А если... кто-то вспомнит тебя сам? Или не забудет. Ну вот как я.

Лунтьер пожал плечами, и в его глазах мелькнул задорный огонек. — Значит, так мироздание захотело. Мне самому интересно посмотреть, кто и когда вспомнит меня, и вспомнит ли.

— А Еления где? Она... — Эрик боялся услышать, что за десять тысяч лет могло случиться что-то страшное.

Но лицо Лунтьера озарилось такой счастливой, такой молодой и беззаботной улыбкой, что стало понятно всё.

— Жива, конечно, куда она от меня денется, — сказал он просто, и в этих словах был целый океан нежности. — Я ее очень люблю. Столько времени прошло, а она мне так и не надоела, представляешь?

— Представляю, — хмыкнул Эрик, и его собственные мысли невольно перенеслись к его собственной супруге, Элизабет. К ее спокойной улыбке, к ее терпению, к тому, как она всегда ставила ему чашку горячего чая, когда он допоздна засиживался в кабинете, копаясь в архивах.

И глядя на Лунтьера, на этого уставшего, но счастливого человека, Эрик подумал, что он бы не прочь пройти со своей супругой такой же долгий-долгий путь. Даже если бы в конце пришлось нажимать на большую красную кнопку и стирать за собой все следы.

— Твой отец... — произнёс Эрик негромко, подбирая слова. — Он тебя пока что не помнит...

Лунтьер вздохнул, и в этом вздохе было уже не море, а целая океанская бездна грусти, но на его лице не было ни злобы, ни обиды.

— Я знаю. Думаю, он вспомнит позже... — он пожал плечами, смотря куда-то вдаль, на верхушки деревьев, покачивающихся на ветру. — Видимо, сейчас так надо — исчезнуть из его поля зрения. Но для меня было счастьем иметь возможность контактировать с ним иногда. Пусть даже как странный ученый, приносящий отчеты об аномалиях. Хоть как-то привносить в его жизнь яркие краски. Или хотя бы фиолетовые, — он с легкой усмешкой указал на свои волосы.

У Эрика снова сдавило горло, он резко кашлянул, отводя взгляд, и решил сменить тему на что-нибудь менее душераздирающее.

— И как ты теперь? — спросил он, с трудом представляя себе жизненный путь Лунтьера. — Мне сложно представить такую долгую жизнь... Но твоя жизнь на этом ведь не заканчивается, верно?

В его голосе прозвучало неподдельное беспокойство. Всё-таки он уже привык, что Лунтьер — это постоянная величина, пусть и в разных обличьях.

— Я еще нескоро уйду на покой, — кивнул Лунтьер. — Где-нибудь через тыщу-другую лет, не раньше. Я подумаю, когда. Мне пока не надоела эта жизнь, знаешь ли, и торопиться мне некуда. Время вообще — понятие весьма растяжимое... Это поначалу я с ума сходил от этой цифры, а сейчас оглядываюсь и думаю: как время быстро пролетело, однако... А я еще столько всего не увидел! Ну и... надо же мне посмотреть, каким у меня первенец вырастет, верно? Да и не хотелось бы только им ограничиваться. И так слишком долго ждал.

Эрик замер с откровенно открытым ртом, его мозг, уже смирившийся с войнами, богами и временны́ми парадоксами, на этом с виду простом, бытовом заявлении дал очередную трещину.

— То есть, вы за все эти годы... — он запнулся, боясь показаться бестактным.

Лунтьер понял его с полуслова и криво улыбнулся.

— Мы не могли иметь детей. Вернее, физически-то могли, но боги предупредили, что появление нашего ребенка в прошлом очень сильно нарушит равновесие мира, и ребенок, скорее всего, просто не выживет, потому что не наступило время его появления на свет. Не его эпоха. И мироздание будет постоянно пытаться его убрать. Стереть, как ошибочное звено. Мы не захотели рисковать.

— Боги... запретили?..

— Пресвятая Мелия — та еще вредная дамочка, — с искренней досадой в голосе проворчал Лунтьер. — Намучился я с ней в свое время... С ее запретами, условиями и вечными «нарушениями равновесия». Хотелось иногда ткнуть ее носом в ее же мироздание.

— Получается, вы дожили до этого промежутка времени, и только теперь можете...

— Да, — лицо Лунтьера озарилось такой радостью, что на мгновение он снова стал тем самым юным Лунтьером, каким знал его ранее Эрик. — Еления беременна. И я жду не дождусь появления нашего ребенка на свет.

Он замолчал, и его взгляд стал теплым, немного отстраненным.

— Знаешь, мы были заняты воспитанием фортеминов многие годы, потом отдыхали от этого, потом развлекались с приютами... Вроде как мы постоянно возились с детьми и на полную катушку реализовывали свои отцовские и материнские инстинкты, нам никогда не было одиноко. Но все равно у нас не пропало желание воспитать именно своего, собственного ребенка. Наконец-то мы сможем это сделать!

Эрик слушал и, кажется, только сейчас со скрипом осознавал, что перед ним стоит древнее, могущественное существо, прожившее десятки тысяч лет. А еще — просто счастливый будущий отец.

Воистину, какие бы боги, войны, древние колоды и твари не пересекали дорожку, а в итоге всё сводится к самому простому и важному — к надежде на продолжение, даже если для этого приходится ждать так долго.

Эрик молча протянул руку и похлопал Лунтьера по плечу. Слов не было, да они были и не нужны. В этом жесте было и поздравление, и понимание, и даже капля зависти к такому немыслимому жизненному пути.

Так странно было стоять рядом с Лунтьером... Это был уже другой мужчина, которого Эрик не узнал бы в толпе. Нет, внешность осталась та же, просто потому что внешность мага зависит от его магической силы и желания поддерживать свой облик в определенном виде. Однако же если закрыть глаза и не смотреть на Лунтьера, то совершенно невозможно догадаться, кто стоит рядом.

Эрик уже открыл рот, чтобы задать следующий вопрос, но мир решил внести свои коррективы.

Воздух позади них треснул, как гром среди ясного неба, и зарябил от мощного выброса энергии телепортации. Прежде чем Эрик успел обернуться, из эпицентра искажений вырвалась фигура, несущаяся с такой скоростью и яростью, что напоминала пушечное ядро, заряженное яростной обидой.

— Вот ты где! Ар-р-р-р-р, прибью! — раздался рычащий голос Бестиана.

Его обычно добродушное лицо было искажено гримасой ярости вперемешку с паникой. Он не просто бежал, он летел, как разъяренный бык, увидевший красную тряпку перед собой.

Бестиан на полном ходу врезался в Лунтьера, коротким ударом повалил на землю, и в следующее мгновение вцепился ему в грудки, приподняв над травой.

— Я ДУМАЛ, ЧТО ТЫ ПОГИБ!!! — заорал он Лунтьеру в лицо. — Что происходит? Почему тебя никто не помнит? Они не прикидываются, они действительно не помнят, я проверял! Я обежал весь Армариллис, но мне все говорят, что я сошел с ума! Вместе с Эриком сошел с ума, потому что Эрик тоже ходил и спрашивал всех про «какого-то Лунтьера»! Како-о-ого-то! — передразнил Бестиан и еще раз тряхнул Лунтьера за грудки, будто желал вытряхнуть из него душу. — Нет, ну что за дела, ты что там учудил с этим колодцем?! Мне сказали, что Эрик отправился в Зачарованный Лес сюда, и я решил проверить... Ну и вот! Ты где пропадал? А ну, отвечай!

Эрик с насмешливым взглядом наблюдал, как Лунтьера атакует его лучший друг, и атакованный даже не думал сопротивляться: на устах его застыла счастливая, недоверчивая улыбка, а глаза сияли так, будто он только что получил желанный подарок на Рождество.

— А ты... ты тоже... Помнишь меня? — тихо спросил Лунтьер, приподнимаясь на локтях. — Ты меня не забыл?

— Я, по-твоему, похож на человека, который страдает склерозом?! — возмущенно воскликнул Бестиан, глаза его метали молнии. — Ты же мой лучший друг! Как я мог забыть тебя, даже если бы захотел?! Объясняй сейчас же, что за бесовщина происходит?!

Вместо объяснений Лунтьер рассмеялся, искренне так, радостно, с чувством колоссального облегчения. А потом обнял Бестиана, крепко-крепко, несмотря на возмущенное и сердитое выражение лица друга.

— Даже не представляешь, как долго я ждал этого момента, — пробормотал Лунтьер.

Бестиан перестал трясти друга и теперь смотрел на него с недоумением.

— Эй, ты чего? С тобой всё в порядке?

Он перевел растерянный взгляд на Эрика, молчаливо требуя хоть какого-то объяснения.

Господин Пророк тяжело вздохнул, потирая переносицу. Он чувствовал себя универсальным переводчиком с языка «Безумие» на язык «Еще Большее Безумие».

— Бес, — начал он устало. — Присаживайся... В смысле, отцепись от Лунтьера, ты ему все ребра отдавишь. И приготовься слушать странную сказочку на ночь... Предупреждаю: история будет длинная и очень, очень странная. Если, конечно, твой мозг не взорвется на середине, как мой.

Эрик с Лунтьером поведали о колодце, о путешествии во времени, о Пресвятой Мелии, о первом Наставнике, о тысячах лет и о том, почему никто не помнит Лунтьера, и по мере повествования лицо Бестиана менялось. Гнев сменился недоумением, недоумение — недоверием, недоверие — шоком, а шок... Шок застыл на его лице в виде маски полнейшей прострации. Бестиан сидел с отвисшей челюстью, широко раскрыв глаза и пытаясь переварить информацию о том, что его лучший друг — это древнее существо, основатель академии и вообще — ходячий временно́й парадокс.

Бестиан сидел на земле, напоминая человека, которого только что огрели по голове увесистым фолиантом по истории магии. Его мозг, обычно занятый расчетом магических коэффициентов, а в последнее время — еще и планированием свадебного банкета, явно перегревался, пытаясь обработать информацию вселенского масштаба и уйти в официальный бессрочный отпуск.

— Так, стоп, стоп, стоп, — он ткнул пальцем в сторону Лунтьера. — Ты... первый Наставник Армариллиса? Тот самый, что когда-то вдохнул жизнь в академию и оставил отпечаток своей руки на стене? Да ты гонишь, бро! Это же какой-то... миф! Легенда!

— Судьба у меня такая, — легендой быть — криво усмехнулся Лунтьер. — Тихой такой легендой, о которой никто не помнит, ага. Ластик, как он есть.

Бестиан потер лицо ладонями, тяжело выдохнул, а потом в его глазах зажегся знакомый ехидный огонек.

— Слушай, если ты не хотел быть свидетелем на моей свадьбе, то так бы и сказал! — заявил он с широкой ухмылкой. — Ну не хочешь — не надо! Зачем было придумывать такой сложный финт ушами, чтобы улизнуть от обязанностей свидетеля? В колодец зачем-то нырял, десять тысяч лет в прошлом провел, в древних войнах сражался, Армариллис основал... Ну мог бы просто сказать, что у тебя голова болит — я бы понял!

Эрик фыркнул, а вот Лунтьер отреагировал на удивление серьезно:

— Я не пытался улизнуть. Более того, я, можно сказать, дожил до этого момента, чтобы на свадьбе лучшего друга погулять!

Он сунул руку в карман своих брюк и извлек оттуда сильно потрепанный и явно видавший виды клочок бумаги.

— Я даже приглашение на свадьбу сохранил! Вот, зацени.

Он протянул смятый листок Бестиану, и тот взял его с некоторой опаской. Бумага выглядела так, будто прошла не одну войну, а все сразу, включая несколько апокалипсисов. Она была истонченной, пожелтевшей, по краям проступала бахрома, а буквы местами расплылись, будто от слез или дождя. От нее пахло пылью веков, старой магией и чем-то неуловимо грустным.

— Поистрепалось немножко, — с улыбкой прокомментировал Лунтьер. — Как мог, защищал чарами, но за столько времени любая бумажка, даже с крепкими защитными чарами, начнет рассыпаться, сам понимаешь...

Бестиан не понимал. Он не мог понять масштаба произошедшего, но смотрел на этот древний, едва не рассыпающийся в прах клочок бумаги — на свое же собственное приглашение — который его друг пронес через тьму веков, через войны и забвение. Он смотрел на выцветшие некогда золотые чернила, на свое имя, и его собственное ехидное выражение лица медленно сползло, сменившись чем-то мягким и растроганным.

Он не стал ничего говорить. Просто сжал в кулаке эту хрупкую реликвию, словно боясь, что она исчезнет, и посмотрел на Лунтьера. Во взгляде Бестиана больше не было ни шока, ни недоверия — лишь тихая, бездонная благодарность и понимание того, что его друг прошел через немыслимое и пронес дружбу через сопротивляющуюся реальность. А это дорогого стоило. Да что там — это было бесценно!..

Эрик наблюдал за этой сценой с философской полуулыбкой и думал, что если бы в учебниках истории было больше таких историй, то студенты не засыпали бы на лекциях. Летописцы вечно сосредотачиваются на битвах и договорах между странами, тогда как самое интересное всегда происходит между строк — в таких вот маленьких, истончившихся клочках памяти.