[во дворе домика «графа» в Лакоре; несколько лет спустя]

Задний дворик дома Лунтьера в Лакоре напоминал иллюстрацию к сказке о вечной зиме. Сугробы искрились под ярким солнцем, деревья стояли в пушистых снежных шапках, а воздух был чистым и морозным. В центре этой идиллии разворачивалось настоящее буйство жизни.

Мальчик — уже подросший, но все такой же озорной — с визгом носился по снегу, швыряя снежки в алую лисицу, которая искусно уворачивалась. Найока — а это была Еления, обратившаяся в свою любимую личину — то ныряла в глубокий сугроб, пропадая из виду, то выскакивала прямо перед ним, задевая его пушистым хвостом по носу. Мальчик хохотал до слез, пытаясь поймать ее, и его смех звенел в хрустальном воздухе громче любого колокольчика.

Лунтьер стоял на крыльце, прислонившись к косяку, и с нежностью наблюдал за этой картиной. Уголки его губ были приподняты в мягкой, спокойной улыбке. Но внутри всё было иначе: там, внутри бушевал легкий, приятный и одновременно мучительный шторм. Потому что рядом с ним стояли двое людей, которых он не видел в таком формате много-много лет.

Справа — Ильфорте Брандт, Наставник академии. Его длинные платиновые волосы мягкой волной спадали на плечи, белоснежная мантия соревновалась с сугробами в своей белизне. Слева — Сиринити Брандт. Его мать. Он так давно ее не видел... Ее русые волосы развевались на зимнем ветру, а зеленые глаза, столь похожие на его собственные, с теплотой следили за бегающим по двору мальчиком. Обычно его на выходные привозил один Ильфорте, но сегодня они пришли вместе. И Лунтьер, этот Древний, видавший всякое маг, чувствовал себя на удивление взволнованным и немного потерянным.

Его размышления прервал Ильфорте, он что-то откопал в складках своей мантии и протянул Лунтьеру несколько конфет в ярких, праздничных фантиках.

— Угощайтесь, Ваше Сиятельство.

Лунтьер радостно принял угощение: это были его любимые конфеты с мятной начинкой, которые он обожал с детства и которые почему-то никто ему не покупал последнюю пару тысячелетий.

— О-о-о, спасибо! Очень их люблю, — искренне обрадовался он, уже снимая фантик.

— Знаю, — спокойно кивнул Ильфорте, глядя куда-то в сторону играющих. — Когда тебе пять лет было, ты постоянно таскал эти конфеты из ящика в моем кабинете.

Лунтьер застыл с полуразвернутой конфетой у самого рта. Рука его дрогнула, и сладкий шарик, словно в замедленной съемке, выпал из пальцев и полетел вниз.

Он обязательно упал бы на снег, если бы его не подхватила проворная рука Сиринити.

— А когда я однажды застукала тебя за этим увлекательным занятием, ты испугался и случайно превратил конфеты в мышей, — сказала она с легкой улыбкой, возвращая конфету Лунтьеру.

— Они разбежались потом по всей академии, — с наигранным, но теплым ворчанием добавил Ильфорте. — Искали их три дня, между прочим!

Лунтьер стоял, не в силах вымолвить ни слова, его сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел то на отца, то на мать, а в ушах у него звенело.

— Было весело, — наконец, выдавил он хриплый смешок, пытаясь сохранить маску беззаботного графа.

— Да-а-а, — мечтательно протянула Сиринити, глядя в небо, словно вспоминая тех самых мышей.

— Мне — не очень! — одновременно с ней возмущенно, но уже с явной улыбкой произнес Ильфорте.

И оба они рассмеялись. Тихо, счастливо, по-семейному так. А Лунтьер шмыгнул носом и быстро заморгал, отводя взгляд в сторону. Глаза его подозрительно поблескивали на зимнем солнце, но губы растянулись в широкую, мальчишески-счастливую улыбку.

Они помнят... Они вспомнили! И пришли вместе, чтобы сказать ему об этом без слов. Чтобы подарить ему этот момент — нежный, как первый снег, и теплый, как огонь в камине.

Лунтьер сжал в ладони конфету. Она была теплой. Как и его сердце, в котором после долгой зимы наконец-то наступила оттепель.

***

Некоторое время спустя уютный панорамный ресторан в Лакоре поглотил их своим теплом и ароматами горячего айлинора и свежей выпечки. Они устроились за деревянным столиком у огромного окна, откуда открывался вид, от которого перехватывало дух даже у таких людей, как Лунтьер. Заснеженные горы, будто одетые в сахарную пудру, и на самом видном холме — полуразрушенный, но оттого не менее величественный храм Пресвятой Мелии, чьи древние камни поблескивали на солнце.

Еления тем временем увела их сына в сторону туалетной комнаты, чтобы привести в порядок его рубашку, испачканную в чем-то сладком и липком — слишком активно тот радовался и ел мороженое, что аж перевернул креманку на себя.

Лунтьер, Ильфорте и Сиринити какое-то время сидели молча, просто с улыбками глядя в окно, наслаждаясь зимним пейзажем.

— Красиво тут, — задумчиво вздохнул Ильфорте, его взгляд был прикован к силуэту храма на холме. — Прямо как на открытке.

— Да... — тихо согласилась Сиринити, подпирая подбородок рукой. — Жаль только, что храм не сохранился в идеальном состоянии до наших дней. Таким древним постройкам нужен особый уход.

— Ага, — кивнул Ильфорте. — Руки бы оторвал тому, кто разрушил когда-то этот величественный храм. Историческое наследие, не чета нынешним новоделам!

Лунтьер, до этого момента с наслаждением отпивавший большой глоток обжигающего чая, выдержал паузу. Он поставил кружку на стол с легким стуком, посмотрел на родителей, потом на храм, потом снова на родителей.

— Это я его взорвал, — произнес он абсолютно спокойно, как если бы сообщал, что сегодня на ужин будет жаркое.

Ильфорте и Сиринити удивленно уставились на сына. Ильфорте замер с кружкой на полпути ко рту, а Сиринити застыла с кусочком пирога на вилке, ее кошачьи зеленые глаза стали круглыми-круглыми.

— Ты это вот сейчас серьезно?

Лунтьер лишь пожал плечами, с видом человека, которого незаслуженно обвиняют в пустяках.

— Ну да. Однажды в эмоциональном запале кинул дротик в портрет Пресвятой Мелии и слегка перестарался с вложенной в бросок силой. Ну что вы на меня так смотрите? Я был зол на выходку Мелии и тем, как она требовала от меня разбираться с Древними Войнами, мне нужно было куда-то выплеснуть пар! Ну вот... Выплеснул.

Он улыбнулся самой невинной и обаятельной улыбкой из своего арсенала, но в его глазах танцевали веселые искорки.

Вот так всегда. Создашь Армариллис, переживешь пару-тройку апокалипсисов, а тебя потом всю жизнь будут судить по одному случайно взорванному храму. Неблагодарное это дело — быть живой легендой!..

— Сынок, — произнесла Сиринити с неподражаемой материнской серьезностью. — В следующий раз, когда тебе нужно будет «выплеснуть пар», купи себе боксерскую грушу. Они, насколько я знаю, редко бывают памятниками архитектуры.

Лунтьер рассмеялся, и его смех подхватили родители. И долго так смеялись, уже без какой-то причины, а просто так — потому что смеяться хочется, потому что душа поет от счастья, о котором необходимо сообщить всем вокруг.

И в этом звонком смехе таилась простая, но вечная истина: боги могут требовать подвигов, миры — рушиться и вновь возрождаться, а древние храмы — рассыпаться в прах от одного неловкого жеста, но ничто во всех вселенных не способно отменить простого человеческого счастья — сидеть за столом с теми, кто помнит тебя и любит, даже если ты случайно стёр с лица земли парочку исторических памятников. Ведь что такое счастье, как не возможность в семейном кругу искренне смеяться над последствиями собственного великого прошлого?

КОНЕЦ

________ Примечание автора: драгоценные мои, спасибо, что прошли со мной этот путь героев! Надеюсь, история пришлась вам по душе. Буду рада вашим откликам)) спасибо вам большое за комментарии, они очень вдохновляют!))

Буду рада видеть вас в своей следующей книге "Рождество по-драконьи. Лучшие враги". История будет проходить в рамках этой же магической Вселенной, заглянем в зимний Лакор и другие близлежащие области. Заметка для постоянных читателей, знающих героев других моих книг: это будет история про Кьяру Родингер))

На е книга появится после ее дописания. Спасибо вам большое, и до встречи на страницах других книг!