Я замер в нелепой позе с вытянутой рукой, в которой медленно гас огонек подготовленного защитного заклинания. Мозг отчаянно пытался перезагрузиться и выдать хоть какую-то адекватную реакцию, но получилось только:

— Еля... Это... Ты...

Блестящее наблюдение, Брандт. Верховный маг-инквизитор в своем репертуаре.

— Ну, вроде я, — усмехнулась Еления. — Или есть какие-то сомнения?

Я медленно опустил руку, чувствуя странное оцепенение и непонимание, как себя вести.

— Я... — сглотнул ком, который внезапно образовался в горле. — Как ты вообще здесь оказалась?

— Бестиан помог, — пожала плечами Еления. — Да и Морф тоже. Он догадался смотаться своими теневыми тропками до твоего лучшего друга, и Бестиан передал мне весточку, сказал, где и во сколько примерно можно будет тебя найти. Я искала, куда тебя распределили, узнала, что ты в Бэйлиноре, ну и... Решила прибежать сюда лисой.

— Ты бежала сюда в обличии найоки? — удивился я.

— Ну да. Найоки умеют быть неприметными, и бегаем мы очень быстро. Но я все равно устала бежать через геросское приграничье и через Гайлорский мост, — криво улыбнулась Еления.

Я только сейчас обратил внимание, что она действительно запыхалась, как после длительного бега.

И меня до глубины души тронуло, что она бежала так много километров ради меня. Значит... Ей не все равно, да?

— Ну что ты на меня так смотришь? Мне до тебя иначе было не добраться. Телепортироваться я не умею, телепортационные артефакты стоят баснословных денег, да и в целом я не хотела привлекать к себе внимания, намеревалась по-тихому уйти из Геросса, а сделать это можно было как раз в обличии найоки. Я вообще думала, что тебя в Героссе где-то в камеру предварительного заключения разместили... Но Бестиан сказал, что в Геросс тебя, скорее всего, больше не пустят. Это так?

Я мрачно кивнул.

— Меня объявили персоной нон грата. Пожизненный запрет на пребывание на территории Геросса, под страхом немедленно смертной казни. Теперь я вне закона на эльфийской земле... Как супергерой. Или как разбойник, грабящий богатых и раздающий золото бедным...

— Или как лох, — любезно подсказала Еления.

Я громко фыркнул, скрестив руки на груди, и возмущенно глянул на Елению, хотя губы мои против воли растянулись в широкой улыбке.

— Могла бы и не озвучивать!

— Могла. Но не захотела, — хитро улыбнулась моя лисица.

Но тут же посерьезнела:

— На самом деле мне очень жаль, что всё так вышло... Я знаю, как тебе нравится Геросс...

— Никакие эльфийские земли не сравнятся с возможностью быть рядом с тобой, — негромко произнес я.

Еления смущенно улыбнулась.

Мне бы обнять ее, кинуться к ней с поцелуями... Но я стоял истуканом, как дурак, боясь пошевелиться. Как будто Еления могла исчезнуть от любого моего неосторожного слова или действия. Я и так уже достаточно наворотил... Вот теперь даже дышал через раз.

Она первая сделала неуверенный шаг вперед.

— Я видела вчера твое... послание. Очень, хм... креативное.

Я со стоном закрыл лицо руками.

— Пожалуйста, никогда, никогда не напоминай мне об этом! Я готов на всё, лишь бы стереть это из памяти всех людей, включая тебя.

Еления тихо рассмеялась.

— Кажется, ты вчера немного перебрал с айлинором.

— «Немного» — это слабо сказано, — пробормотал я сквозь пальцы.

Слышал тихие шаги Елении, потом почувствовал легкое прикосновение к своим рукам. Она осторожно оттянула их от моего лица и заглянула мне в глаза.

— Давай начнем все сначала, — тихо сказала она. — Без зелий в конфетах, без погромов и без, хм... Романтично уложенных стражников.

Я посмотрел в ее глаза — серьезные, чуть насмешливые, но без тени той ненависти, что плескалась в ней пару дней назад, когда я потянул из нее слишком много энергии. И впервые за этот бесконечно долгий день я почувствовал, как камень на душе сдвигается с места.

— И ты мне сейчас расскажешь всё очень подробно, — категоричным тоном заявила Еления.

Она помахала передо мной левой рукой, на которой горели огненные эрнилы — два, вместо недавних трех.

— Я тебе жизнь спасла, и сама об этом не знаю. Как увидела пропавшее кольцо, так сразу всё и поняла, но, хм... В общем, я больше суток в отключке провалялась. Без помощи Морфа это вообще на неделю растянулось бы, думаю... Ты задолжал мне уйму объяснений, тебе не кажется?

— Даже не представляешь, какую уйму, — криво улыбнулся я.

***

Мы уселись прямо на пол, и я начал свой рассказ. Говорил и о том пожаре в детском саду, и о том, как почерпнул от Елении силу, о том, что нас вообще связывает, кто такие фортемины, рассказывал про академию Армариллис и нашу связь как Бойца и Стража... На наших запястьях сейчас как раз вновь мелькали золотистые цифры от нуля до десяти, и Еления смотрела на них уже совсем другим взглядом.

— Да... Думаю, если бы ты раньше рассказал мне обо всем этом, то я бы не поверила ни единому твоему слову, — медленно произнесла Еления, водя пальцем по запястью с мелькающими цифрами. — Слишком уж странно и дико для меня всё это звучит. Как выдуманный бред, для того чтобы закадрить меня и обдурить.

— Потому я и не торопился с объяснениями, — развел я руками. — Думал, что у меня есть достаточно времени, чтобы постепенно погружать тебя в нужную информацию.

— Но вмешался случай, да? — печально улыбнулась Еления. — Случайно налаженная связь, незакрытый энергетический канал и затем — опасная для жизни ситуация, которая повлекла за собой бесконтрольное взаимодействие по открытому потоку... Я очень испугалась на тот момент, от боли очень плохо соображала, ничего не знала про этих фортеминов, поэтому подумала о худшем...

— Прости, — уже в который раз подряд прошептал я. — Понятия не имел, что тяну из тебя силу, и что делаю тебе больно... Никак не могу себе этого простить... Я ведь в самом деле мог тебя убить, если бы черпнул еще больше энергии...

Меня все еще потряхивало от этих переживаний, особенно учитывая, что мы сейчас сидели на полу, на подушках, друг напротив друга, и я держал Елению за руки, на которых еще оставались бледные серебристые шрамы, тонкими нитями обвивающие руки: следы, оставшиеся от моего грубого магического воздействия. Легкими массирующими движениями я уже сделал эти шрамы бледнее, вливая в Елению свою магию, но необходимо было восстанавливать так в течение нескольких дней.

Еля, словно бы чувствуя мое подавленное состояние, ласково погладила меня пальцами по ладоням и тепло улыбнулась.

— Всё в порядке. Теперь — всё в порядке. Главное, что мы оба живы, и мы здесь, вместе. Слушай... Ты сказал, что фортеминами, как правило, становятся либо родственники, либо истинные пары?

Я кивнул.

— Стражем и Бойцом. Между ними всегда образуется такая плотная связь, какая возможна только либо между родственниками, либо между истинными.

— Вря-я-яд ли мы с тобой похожи на родственников.

— Совсем не похожи, — хмыкнул я.

— Теперь понятно, почему ты был уверен, что мою ситуацию с эрнилами можно легко и просто решить: ведь ты уже понимал, что мы и есть истинные, не так ли?

— Но сказать тебе об этом было страшно, — вздохнул я. — Знаешь... Я так рад, что ты пришла на самом деле... Я и не надеялся увидеть тебя сегодня...

— А ты думал, что я тебя одного за решеткой оставлю прозябать? Я не могла тебя бросить.

— Почему? — тихо спросил я, не сводя с Елении напряженного взгляда.

— Потому что... люблю тебя, — тихо сказала она, смущенно отведя взгляд в сторону.

Но я развернул ее к себе за подбородок, чтобы посмотреть в ее красивые зеленые глаза и сказать:

— Я тоже тебя люблю. Больше всего на свете.

Ее губы дрогнули, тронутые улыбкой, а в зеленых глазах плеснулась такая нежность, что у меня самого перехватило дыхание. Расстояние между нами составляло всего несколько сантиметров, и оно казалось таким невыносимо большим...

Я видел каждую ее ресницу, каждую веснушку на переносице, крошечную родинку в уголке губ, чувствовал ее теплое дыхание на своих губах. Весь мир сузился до ее лица, ее взгляда, полного предвкушения.

Я медленно приближался к Елении, будто боялся спугнуть этот хрупкий миг, боялся, что она сбежит куда-нибудь, исчезнет, что всё это сон, который вот-вот рассыплется... Первое прикосновение моих губ к ее губам было совсем легким, как дуновение ветерка, едва ощутимым, просто касание, теплое, сладкое от недавно выпитого травяного чая. Еления положила ладонь на мою грудь, и от этого прикосновения по моей спине пробежали мурашки, и в сердце что-то ёкнуло, сладко и томительно.

Я целовал ее медленно, лаская языком, словно бы прося прощения и давая обещания одновременно. Наслаждался чувственным поцелуем, о котором так мечтал последние пару дней...

Прикоснулся к щеке Елении, проводя пальцем по скуле, погружая руку в ее рыжие волосы, такие мягкие, с легким цветочным ароматом.

— Твой поцелуй — как бокал небесного нектара, — шепнул я в ее губы, на миг отстранившись.

— Оу, от тебя прям эльфийским флёром повеяло, — усмехнулась Еления, и в ее глазах заплясали озорные искорки.

— Ни слова об эльфах! — рыкнул я под аккомпанемент смеха Елении.

Но ей пришлось быстро умолкнуть, потому что я вновь накрыл ее губы поцелуем, и на этот раз действовал уже активнее.

Поцелуй углублялся, становился всё более уверенным, жаждущим, я как будто пытался утолить жажду и никак не мог напиться. Обвил рукой талию Елении, притягивая ее ближе, пересаживая к себе на колени, стирая последние миллиметры между нами. Мои поцелуи спустились ниже — к уголку ее губ, к линии подбородка, к трепетно бьющемуся пульсу на шее. Она запрокинула голову с тихим полустоном, и этот звук будто ударил меня током и заставил кровь бежать быстрее. Поцелуи мои становились всё порочнее, а пальцы тем временем уверенно расстегивали пуговицу за пуговицей на рубашке Елении. Я прикоснулся губами к впадине у основания ее горла, чувствуя, как она трепещет от каждого моего прикосновения.

Мои руки скользнули под рубашку, и я шумно втянул носом воздух, наслаждаясь горячим телом Елении. Так хотелось избавить ее от ненужной одежды, под которой была она вся, вся целиком, моя-я-я, только моя, и никакие эльфы ее тела никогда не коснутся, муа-ха-ха-ха-ха!..

Рубашка с тихим шелестом соскользнула на пол, а вслед за ней бесшумно упал рядом и кружевной лиф, сдавшись под моим напором. Я шумно втянул воздух, опьяненный прекрасным видом, мои руки скользнули по спине Елении, впитывая жар, гладя шелк кожи, ощущая под пальцами каждую косточку позвоночника. Я ласкал ее плечи, талию, бедра, а мои губы не прекращали своего пути, оставляя влажные, горячие следы на ее шее, ключицах, спускаясь всё ниже... Не удержался — легонько прикусил нежную кожу шеи, не больно, но ощутимо, и одновременно с этим пальцами позволил себе скользнуть по груди такими порочными ласками, что у Елении сбилось дыхание.

— Лэнни... — выдохнул она, и в этом шепоте было всё: и просьба, и разрешение, и нетерпение.

М-м-м, как же мне нравилось, когда она меня так называла...

Теперь я целовал ее уже без намёка на нежность, с голодом, который настойчиво прорывался на свободу. Глубоко, властно, требуя ответа, и она отвечала мне с той же страстью. Ее пальцы вцепились в мои волосы, потом спустились на плечи, ее прикосновения были непривычно смелыми, жадными, и это подзуживало меня только больше.

Еления прижималась ко мне всем телом, ее ноги обхватили мои бедра, притягивая меня ближе, и в ее глазах я читал то же пожирающее пламя, что бушевало и во мне.

Она помогла мне избавиться от так раздражающей сейчас оставшейся одежды, и наши тела, наконец, встретилась во всей своей обжигающей наготе. Еления была такой хрупкой в моих руках, я чувствовал каждый ее мускул, каждое биение ее сердца, слившееся в унисон с моим...

Я двигался очень медленно, испытывая блаженную пытку, наслаждаясь тем, как Еления принимает меня, обволакивает жаром, как ее тело открывается навстречу. Для меня сейчас существовала только она, только ее взгляд, только ее податливое тело в моих руках.

Не было больше слов. Было только дыхание, слившееся воедино, бешеный стук сердец, влажное тепло и всепоглощающее, дикое единение. Это был своего рода танец — неторопливый, чувственный, полный глубокого, первобытного ритма. Мы спешили наверстать упущенное, забыть все страхи и боль, раствориться друг в друге, и в этом огне были только мы и наша яростная, всепобеждающая любовь.

Бедра Елении плавно двигались мне навстречу, ее ноги обвивали мою талию, позволяя действовать напористее. Ее вздохи становились громче, отрывистее, и я чувствовал, как внутри нее всё сжимается, готовое сорваться на грани пика... Это ощущение сводило с ума, распаляло пуще прежнего, и я ускорил ритм, уже не сдерживая себя, отдаваясь во власть инстинктов.

Ее дыхание, ранее ровное и глубокое, стало срываться на короткие, прерывистые вздохи, а ее пальцы, ласкавшие мои плечи, впились в них с такой силой, что потом точно останутся следы. И я поймал себя на мелькнувшей мысли, что счастлив этим будущим отметинам.

— Лэнни...

Ее шепот, словно искра, прожег меня насквозь.

Мир сузился до тёмной точки, до запаха кожи любимой женщины и наших слившихся воедино тел. До ее крика, который вырвался наружу, когда волна наслаждения накрыла с головой, и до моего собственного стона, когда я, не в силах больше сопротивляться, последовал за ней в бездну.

Из ее груди вырвался долгий, глубокий, содрогающий всё её существо выдох, и Еления обмякла в моих объятиях, навалившись на меня всем телом. Пальцами слабо перебирала мои волосы, и я не видел сейчас ее лица, но ощущал, как она счастливо улыбается. Поцеловал ее в висок, прижал к себе, чувствуя, как бешено стучит сердце, и замер, давая Елении насладиться последними отголосками бури, пронесшейся по ее телу. Она прижалась лицом к моей шее, ее дыхание было таким горячим и неровным...

Мы так и сидели, сплетенные воедино, в полной тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра за окном и нашим постепенно утихающим дыханием. Я не мог отпустить Елению, словно боясь, что этот миг рассыплется, как дым, и даже когда она попыталась встать, чтобы сесть рядом, я не дал ей это сделать, продолжая крепко обнимать.

— Не пущу, — с улыбкой произнес я.

— Кажется, теперь я твоя заключенная, Лэнни, — насмешливо прошелестела Еления.

Я рассмеялся, легонько целуя ее плечо.

— Это я в плену у тебя. И не на какие-то там сутки, а, кажется, навсегда. Поздравляю, тюремщица!

— Это самые прочные решетки на свете, — вяло ворочая языком, произнесла Еления. — Из собственных рук, м-м-м...

— И самые лучшие, — я поймал ее губы в коротком, нежном поцелуе. — Знаешь, что я сейчас почувствовал?

— М-м-м? — она приподняла бровь с игривым любопытством.

— Что мы только что создали наше самое главное заклинание. Сильнее любой магии, сильнее любой эльфийской стражи и искандерской инквизиции.

Она помолчала, вглядываясь в мое лицо.

— И как оно называется?

— «Навсегда», — прошептал я, касаясь ее щеки. — Оно называется — «навсегда». И его никто и никогда не разорвёт.

Она не сказала ничего в ответ, только накрыла мои губы нежным поцелуем. И в этом жесте и этом молчании было больше клятв, обещаний и признаний, чем в самых красивых словах на всех языках мира.