В XIX в. в деревнях сохранялся обычай сватать невесту исключительно родителями жениха, без его ведома и участия; до отмены крепостного права жену крестьянскому парню мог выбирать помещик. Иногда жених впервые видел невесту при венчании, когда священник приподнимал покрывало с ее лица.

До начала XX в. и в ранний советский период — в 1920-е гг. — дошло обыкновение знакомить невесту с женихом только во время сватовства. Хотя существовали и формы знакомства молодежи на осенне-зимних «посиделках» («беседах», «поседках») по вечерам в специально нанятых у одиноких стариков домах: девушки пряли и вышивали, их навещали парни из родной деревни и соседних населенных пунктов, играли с ними в любовные игры с поцелуями, угощали пряниками, конфетами и орехами. На такие собрания могли приходить на «смотрины» родители жениха из соседней деревни, чтобы увидеть намеченную для сватовства девушку или приглядеть другую. Затем родители жениха просили хозяйку дома, где они остановились, узнать у родителей девушки, можно ли к ней посвататься.

В Калязинском уезде Тверской губернии существовали весенние гулянья, начинавшиеся с Пасхи и проводившиеся по воскресеньям до Петровского заговенья, и там родители сыновей приглядывали им невест. На Бердовских гуляньях на поляне близ с. Крутец наряженные девушки стояли неподвижно, как статуи, а родители женихов рассматривали их, даже поворачивая им головы, чтобы убедиться в том, не кривая ли шея, не косят ли глаза. Позже девушки стали прогуливаться, с ними заводили беседы кавалеры и на них поглядывали родители сыновей.

В Ветлужском крае Макарьевского уезда Нижегородской губернии невеста могла потребовать привезти жениха, если он был из другой деревни, чтобы посмотреть на него. Он приходил на «беседку», где собирались девушки с рукоделием. На вопрос жениха о ее согласии выйти за него замуж она отвечала: «Сватайся к родителям, я против их воли не пойду»[45].

При выборе невесты родители жениха обращали внимание на доброе имя главы семейства, здоровый род, возраст девушки и ее хозяйственные навыки; не брались в расчет красота и образованность (последняя считалась ни к чему). Родители невесты соблюдали очередность выхода замуж дочерей, говорили: «Заднее колесо вперёд переднего не ездит» (с. Исады Спасского района Рязанской области)[46]. Если старшая обладала каким-то физическим изъяном, то случалось, что невесту подменяли: при сватовстве показывали ее младшую сестру, а обман обнаруживался только при таинстве венчания. Замуж старались выдавать при наступлении брачного возраста: через несколько лет девушка считалась старой девой — «засиделой», «перестаркой», «вековухой». Такую сватали только за вдовца (обычно с детьми) или инвалида.

Девушки, переселявшиеся навсегда к жениху, тосковали по родному дому. Их приоритет в выборе супруга отражен в пословицах: «Не вздыхай тяжело, не отдадим далеко: хоть за нищего, да в Конищево» (1904)[47]; «Замуж выходить лучше за курицу, но на свою улицу; за помело, но в своё село» (с. Озёрки Сараевского района Рязанской области)[48].

В русской свадьбе известно два способа выбрать будущего супруга: либо «сватовство» со стороны жениха (оно же «сватанье», «просватанье», «сосватанье», «сватьё», «просватки») с засыланием сватов или одной свахи в дом к родителям невесты; либо «навязывали невесту» (иначе говорили: «набиваться», «наваливать», «надолбьем возить»), то есть, наоборот, родители девушки предлагали отдать свою дочь замуж. Сватовство было распространено почти повсеместно, а представление дочери жениху являлось относительно редкой региональной особенностью, достаточно давней и, возможно, более древней. Ритуал «навязывать» под разными местными названиями отмечен в Новгородской, Вологодской, Костромской, Смоленской, Калужской, Тульской, Рязанской, Тамбовской, Орловской, Курской губерниях, у украинцев, белорусов, сербов.

^{Катание на санях. Гравюра З. фон Герберштейна, 1556 г.}

^{Biblioteka Narodowa / Wikimedia Commons}

Барон Сигизмунд Герберштейн (1486–1556), совершивший первое путешествие в Московию в 1516–1517 гг., в «Записках о московитских делах» сообщал о «навязывании» невесты ее отцом жениху как об оригинальном способе заключения брака. Обычай этот отмечен и в 1663 г. в «Русском законе» Юрия Крижанича, который два раза был в Москве и провел около 15 лет в ссылке в Тобольске.

В Кинешемском уезде Костромской губернии в 1854 г. отец жениха в торговый день на рынке просил родственника или знакомого родителей невесты посватать их дочь за его сына, что называлось «посмутничать, посводничать». В с. Белоомут Зарайского уезда Рязанской губернии в 1898 г. родители сажали девушку на салазки и возили по селу с выкриками: «Эй, надолба, надолба! Кому надо надолбу?» — и какой-нибудь отец взрослого сына приглашал их в свой дом. В Шацком районе и Сапожковском уезде Рязанской губернии / области использовалась другая обрядовая формула, иногда усеченная до второй части: «Паспела, сазрела, каму ни нада ли? Каму ни нада ли?» Это не считалось бесчестьем для девушки, а являлось местной традицией, маркирующей девичье совершеннолетие, а в Рязанской губернии еще и связанной с обрядом первого надевания понёвы. Исполнителей ритуала в Рязанской губернии именовали «хвастунами» или «хвастушками». В Костромской губернии и уезде сваха при обычном сватовстве называлась «суматоха», потому что тоже хвасталась женихом.

На Русском Севере, где впервые записывались былины, об обряде «навязывать невесту», очевидно, не знали и потому воспринимали его негативно. Это отражено в былине «Соловей Будимирович» из антологии «Русские народные былины» (1904):

Сватовство и «навязывание» — полярные формы, различающиеся тем, кто выступает инициатором ритуала: сторона жениха или невесты. Очевидно, «навязывание» — одна из ранних форм организации свадьбы, неизвестная на Русском Севере с его более развитой эпической традицией, наполненной свадебными причитаниями. Промежуточным звеном оказывается обычай примачества, известный под названиями «брать (взять) зятьев во двор», «взойти на двор (во двор)», «войтить (итить) в зятья». Он становился особенно актуальным после завершения войн, когда солдаты оседали вдали от родного селения и женились на местных девушках.

Сватовство было приурочено к воскресенью или календарному празднику, определенному в каждом селении, но ни в коем случае не происходило в постный день. Его проводили обычно вечером, чтобы застать родителей невесты дома, не получить нежелательную огласку в случае неудачи, а еще, возможно, поздние часы были обусловлены магической практикой. Зимнее время отражено в приговорке сватов, произносимой при сватовстве: «Не было снега — не было следа; снег выпал — и след к невестам выпал» (Елатомский уезд Тамбовской губернии)[50]. Сватовство могло происходить и в летнее время: «За шапку сватались: жених в пастухах» (с. Агро-Пустынь Рязанского района и области); иногда даже сажали девушку рядом с палкой с надетыми на нее мужским халатом и шапкой. Мужской головной убор играл большую роль и в магических приемах сватовства. Так, в с. Бубрино Белозерского уезда Новгородской губернии хозяин дома жениха ударял шапкой по спине сватов, отправившихся к невесте, чтобы дело удалось.

В Ветлужском крае Макарьевского уезда Нижегородской губернии отец жениха выбирал родственника или богатого «однодеревенца» (следовательно, на социально-экономический статус и авторитет свата обращалось внимание) и вместе с ним отправлялся сватать невесту в ее деревню.

В других местностях сватать шли «сваха сходатая» или «сват сходатый» (Тульская губерния, Рязанская область), то есть «ходоки» за невестой. Обувь имела большое значение в свадебных ритуалах. Вслед свахе бросали изношенным лаптем («осмётком», «ошмётком»), возможно, по аналогии с пословицей: «Жена не лапоть, с ноги не скинешь». В Рязанской области новобрачный дарил лапти родителям жены на Масленицу. При переезде в новый дом тащили по земле лапоть на веревочке, предполагая, что перевозят домового, и приглашая его специальной словесной формулой-приговоркой. В Смоленской губернии вывешенный во дворе старый лапоть называли «куриным богом». В Белозерском уезде Новгородской губернии, если сватовство оказалось неудачным, главный сват по выходе из избы невесты ударял каблуком сапога о порог, чтобы никто не посмел сватать девушку в этом году.

В Костромской области в фольклорной экспедиции в 2010-е гг. несколько женщин старшего поколения рассказывали нам, как их незаметно для них самих колдовским способом принудили выйти замуж за нелюбимого. Это случилось в середине XX в. Будущая свекровь, которой приглянулась скромная и работящая девушка, пригласила ее на чаепитие, угостила конфетой, наговоренной колдуном или колдуньей. И вот девушке вдруг начал нравиться парень, прежде ей безразличный или даже неприятный, и она согласилась на свадьбу с ним. В итоге такие будто бы приколдованные пары жили счастливо, несмотря на народное мнение о том, что «присушенный» супруг долго в браке не удержится и семья распадется. И только уже в пожилом возрасте женщины узнавали о том, как их приманили выйти замуж, но не жалели об этом.

Иногда сватовство было двухступенчатым. Предварительное начинала сваха — бойкая женщина, хорошо знавшая этикет, разбиравшаяся в психологии и умевшая вести переговоры. В с. Шельбово Юрьевского уезда Владимирской губернии она опоясывалась веревкой и верила, что таким же образом должна «опутать дело и связать сватовство»[51]. В Рязанской губернии в тех селениях, где занимались рыболовством, сваха подпоясывалась куском невода с той же целью. В Белозерском уезде Новгородской губернии жениха и невесту в день венчания опоясывали мережкою (рыболовной сетью) из девяти ячей или нитью с девятью узлами. Этот магический прием напоминает тот, что представлен в русской народной сказке «Девка-семилетка»: героине царь приказывает явиться к нему во дворец ни голой, ни одетой, и умная девочка накидывает на себя рыболовную сеть.

Сваты располагались в доме родителей невесты особым образом: они не заходили за «матицу» (балку на потолке), садились на лавку на продольной доске пола, начинали разговор с обрядовых приговорок: «У вас товар, у нас купец»; и с более развернутых формул — «А вот у вас есь пшеницька, а у меня купец, у тебя есь невеста, а у меня женишок, давай родниться, в куцу сводить, шьтебы не скушно было жить»[52]. В формулах могла использоваться символика растений: «У вас-де есть цветок, у нас садок, нельзя ли нам с вами сблизиться, роднёй назваться?»; «У вас есть бела берёзка, а у нас молодой дубок. Хорошо бы их вместе высадить, новой роще место дать» (Рязанская область)[53]. Или образы водоплавающих птиц — например, метафорическое обозначение невесты, как и в свадебных песнях: «Из такого-то двора (точное указание его) пропала лебедь белая, не к вам ли на двор она села, хозяюшки?» (Елатомский уезд Тамбовской губернии). А иногда звучала отсылка к поискам пропавшей домашней скотины — опять же с символикой невесты: «У меня кобылка убежала неезженная. Не видали тут, не пробегала?»; «У нас ярочка потерялась, не к вам ли попала?» (ср. ритуал второго дня — «ярку искать»); «У вас есть ярочка — купить, а у нас баранчик — будет парочка»[54]. Символичность приговорок основана на крестьянском быте и реальных природных картинах, приобретших в свадебном фольклорном жанре обрядовый подтекст.

В Судогодском уезде Владимирской губернии родители невесты и особенно ее отец делали вид, что не понимали, зачем пришел сват. Он говорил им прямо, но все равно символичность сохранялась: «Далеко молодцу за зверем гоняться, далёко <так!> девице по грибы ходить. Нам с тобой не пристойно околёсицу нести. У тебя есть невеста, у меня жених»[55].

В с. Козьмодемьянское Пошехонского уезда Ярославской губернии бытовал другой обычай: сват или сваха стояли все время переговоров о сватовстве, даже если они устали от продолжительной беседы, но особо шутливые свахи падали на колени, поскольку не имели права садиться до успешного завершения дела.

При удачном сватовстве они проходили дальше в избу и устраивались за столом под матицей; сваха могла приговаривать: «Сяду под дубову матку — у нас дело-то и выйдет» (и подобное). Видимо, действовали два магических народных представления: 1) балка — зримая граница, проецируемая с потолка на пол, где стояли сваты, и пока еще разделяющая две семьи; 2) символическая вершина дома ассоциировалась с его хозяином, которым должен стать жених в своей будущей семье.

Приглашали невесту. Сваты пристально ее рассматривали и давали небольшие задачи, проверяя разные умения и здоровье, особенно зрение. Мотив ложной слепоты невесты выведен в народной сказке, обозначенной в «Сравнительном указателе сюжетов: Восточнославянская сказка» (1979) под СУС 1456* = АА 1456. Как в сказке, мотив слепоты невесты являлся своеобразным устойчивым моментом (loci communes) для свадебного фольклора и встречался в трех ритуальных действиях: 1) на сватовстве, когда разыгрывалась сценка с проверкой зрения невесты; 2) при отправке к венцу — в форме ритуального действа «корить невесту» с соответствующей корильной песней о том, будто бы невеста слепая; 3) при битье горшков и подметании пола на второй день свадьбы (Рязанская область). При ритуальных действиях на свадьбе специально подбрасывали иголку на пол, а невеста ее «вдруг» увидела и сказала родителям; об этом сообщалось и в фольклорной сказке.

Жениху дозволялось посмотреть на невесту очень недолго; часто ранее они вообще не были знакомы. Девушку просили выйти из-за загородки, она появлялась, держа поднос с вином и угощением. Жених для приличия три раза отказывался, но потом отведывал предложенное. В г. Псков и Псковской губернии это называлось «сглядины», а если невесте тоже понравился жених, то проводились «смолвины», то есть продолжалось угощение сватов. Во многих местностях России жениха и невесту выводили в сенцы, чтобы они могли познакомиться и поговорить друг с другом наедине. В Рязанской губернии и в других местах использовали прием соединительной магии: жениха и невесту после удачного сватовства ставили на одну половицу — половую доску в доме, чтобы связать их судьбы воедино.

Если родители невесты не хотели отдавать дочь замуж, они отговаривались тем, что она слишком молода, что не подготовились в этом году к свадьбе и т. п. В Костромской области зафиксирован особый предмет, демонстрирующий отказ жениху: к саням сватов привязывали огромный шест — с приговорками «шест навалили», «шест повёз»; или «сухару у двери ставили» — с обрядовыми формулами «навалить сушару», «сушару привёз»[56]. Этот ритуальный предмет существовал в Архангельской и Вологодской губерниях / областях. Такие атрибуты, которые означали отказ жениху, имелись и у соседних народов. Так, украинцы выкатывали «кавун» — тыкву. У белорусов, в Могилевской губернии, сваты приходили в дом невесты и клали два небольших черных хлеба-ситницы, изготовленных из ситной муки, то есть просеянной через сито. Если на следующий день ситницы отсылались обратно, значит, сватовство не состоялось.

^{Сватовство. Тоновая литография В. Ф. Тимма к пьесе П. П. Сухонина «Сенник. Русская свадьба в исходе XVI века. Сцены драматического представления из частной жизни наших предков». Русский художественный листок. 1853. № 2.}

^{New York Public Library Digital Collections}

Чтобы предопределить бракосочетание, в лесных частях Центральной России устраивали свадьбы-«самоходки». В Пошехонском уезде Ярославской губернии случались «самоходки», когда невеста заранее отдавала любимому парню свои «наряды» (одежду), подтверждая согласие выйти замуж, даже если его родители будут против их брака. В Ветлужском крае Макарьевского уезда Нижегородской губернии священник тайно повенчал парня с девушкой в интересном положении, несмотря на несогласие ее отца.