Достигнутые результаты сватовства закрепялись следующим за ним ритуалом с разными локальными наименованиями: узакон, договоренность, сговор, уговариваться, сосватанье, полады, поладки, лада, ладушки, согласье, руку били, руку давать, слово дать, богомолье, богомоленье, Богу молиться, второе сватовство, посиделки, смотрины. В некоторых населенных пунктах закрепление сватовства проводилось в два этапа: соглашенье и рукобитье; сговорки и рукобитье; малое и большое рукобитье. Названия ритуала соотносились с главными действиями на нем и с именованием участвующих свадебных чинов. Так, в Рязанской губернии / области словом «ладило» обозначали свата, примирителя, а «ладковать» толковалось как сватать, примирять. В с. Столпцы Старожиловского района бытовала свадебная приговорка, обращенная к невесте: «Лада-лада, / Живи, как надо». В с. Морозовы Борки Сапожковского района после удачного сватовства намечали день, на котором начнут «ладиться». В с. Ермолово Касимовского района жених с невестой уходили в другую избу, а родители начинали «ладить норму» и подарки девушке. После «ладушек» жених и невеста получали название «лаженные», «лажные» (с. Новая Пустынь Шиловского района). В с. Пустотино Кораблинского района бытовала свадебная песня «Как во поле дубчик…» с припевом-рефреном: «Ладу, ладу, / Ладу моё». В Тульской и Курской губерниях, Калужской области одним из критериев принадлежности к обряду являлся типичный рефрен свадебных песен — «Ладо мое», «Ладо, ладо», «О ладо!»[57]. С этого дня начинали петь свадебные песни.

В былине с сюжетом «Муж на свадьбе своей жены» Настасья Никулична, обещавшая супругу Добрыне Никитьевичу (Никитичу) ждать его шесть лет из военных походов, прождала вдвое дольше. Только тогда она решила выполнить его волю — выйти замуж повторно, причем ее избранником случайно оказался «крестовый брат» («братец названый», «меньшой братец») мужа — Алеша Левонтьевич (в других вариантах — Алеша Попович), с которым супруг запретил ей венчаться. Но ее истинный муж оказался жив и прибыл неузнанным на свадьбу. Настасья Никулична узнала его по опущенному в чарку с вином перстню и потому назвала «ладой», то есть супругом: «Милая моя ладушка, / Крепкая сдержавушка, стена городовая!»[58] Остальные поэтические определения в былине свидетельствуют о народном восприятии мужа как опоры и защиты семьи.

В разных локальных традициях свадьбы существовали различные наименования приданого невесты: приданое, придача, постель, сундук, коробья, гуня и др. Самое распространенное из них — приданое (с ударением на втором или первом слоге в разных диалектах). Оно включало запас одежды невесты на продолжительное время, в идеале — на всю дальнейшую жизнь, а также холсты для шитья новых одеяний себе, супругу и будущим детям. Невеста-бесприданница считалась нищей, ее мало кто хотел сватать, однако иногда таким девушкам удавалось выйти замуж по любви, обычно за подобного же необеспеченного парня.

Содержание свадебной песни с. Кутуково Спасского района Рязанской области восходит к древнерусскому княжескому обычаю давать город в приданое (тогда это называлось «вено»)[59]. В ней упоминаются лица боярского сословия, которым невеста сетует на обман родителей:

Боярушками, скорее всего, именовались подружки невесты; в Псковской губернии их называли «боярки». Сюжет этой песни интересен тем, что дает основание считать безвестными сочинителями свадебных произведений (как и некоторых других объемных фольклорных жанров, в первую очередь былин и исторических песен) не некий обобщенный народ и тем более не занятых изматывающим сельским трудом крестьян, а особо талантливых безымянных авторов из числа придворной знати, княжеских дружинников, образованных монахов. Об этом свидетельствует народный термин, характеризующий то, как невеста исполняет причитания: она «начинает “стиховодничать”» в Архангельской губернии на побережье Белого моря от г. Онеги до Кемского уезда[61]. Это понятие роднит свадебные причитания как с духовными стихами, так и с профессиональной книжной поэзией. Анонимность создателей свадебной поэзии исходила из традиции древнерусской литературы: в начальные века книжности было не принято указывать авторство произведения, очевидно, выполненного по заказу князя или лица духовного звания, если сочинение писалось для церковного и монастырского обихода.

При советской власти стала чрезвычайно распространенной частушка с ироническим отношением к приданому и вообще к свадебным ритуальным действам:

Постель — это все необходимое для убранства супружеской кровати, начиная от подушек и одеяла и кончая богато орнаментированными подзорами, боковушками, накидками на подушки. Сюда также входили наборы занавесок по числу окошек в доме родителей жениха, разнообразные занавеси для загородок, узорчатые полотенца для украшения иконного угла и зеркала, скатерть-«столешник» для праздников.

Также обговаривался вопрос о дарах родне жениха: обычно это был отрез шерстяной ткани матери на понёву, отцу и деверьям — рубахи, золовке — платок. Жених дарил невесте шубу, лапти, мыло с зеркалом и др. Она вручала ему рубаху для венчания и платок, который он клал на правое плечо в знак любви и уважения к невесте.

Терминами «паёк», «норма», «кормовое», «долька» и другими называли «пищевое сопровождение» невесты, необходимое, чтобы прокормить ее до нового урожая — в его уборке она будет принимать участие уже в составе семьи мужа. Сюда входили мешки с разными видами зерна и картофелем. Вплоть до конца XVIII в. денежный церковный сбор за венчание, который платил жених, назывался «куничным», так как великая княгиня Ольга в начале X в. отменила право первой ночи с князем или владельцем земли, где жила невеста. В Средние века плата в пользу князя вносилась «черными кунами», то есть мехом куницы[63].

В Судогодском уезде Владимирской губернии родители с обеих сторон в присутствии свата договаривались о том, сколько денег даст отец жениха «на стол» во время следующего ритуала — «пропоя», то есть о размере выкупа невесты и ее приданого. Здесь сумма варьировалась от 25 до 50 рублей, а в Ветлужском крае Макарьевского уезда Нижегородской губернии — от 10 до 50 и более. В южной части Рязанской губернии, по данным книги «Жизнь “Ивана”» О. П. Семеновой-Тян-Шанской (1914), можно было купить хату-мазанку за 20 рублей или деревянную избу за 50, однако именно в том краю жених давал невесте «поклажу» из 10–15 рублей, муки 2–4 пуда, меру круп, 1–2 ведра хмельного напитка, овчинную шубу, поддевку из самодельного сукна, коты (женская кожаная обувь старинного покроя наподобие туфель и башмаков) и валенки. В Ветлужском крае выговор «столовых денег» дополнялся определенным количеством пшеничной муки, говядины, солода для невестиной родни, а для бедной невесты — еще и полушубком.

«Рукобитье» и его синонимы произошли от действительной практики — ударять по рукам, закрепляя таким жестом удачное завершение переговоров. В Рязанской губернии могли положить руку на руку, причем обязательно в рукавицах. Считалось, что голой рукой нельзя пожимать руку собеседника, иначе жизнь молодых будет «голая», бедная. В Шунгенской и Шишкинской волостях Костромской губернии и уезда отцы жениха и невесты для «богомолья» надевали шубу, покрывали руку меховой полой кверху и хлопали друг друга по рукам, говоря: «Как шерстка с шерсткой сходятся, так бы и у ребятишек наших сходилось по любове»[64].

В Березниковской волости Нерехтского уезда Костромской губернии ритуал сопровождался магическими приемами: богомолье происходило обязательно при закрытых дверях, после возгласа хозяина дома: «Подержите за скобу»[65]. В Шунгенской и Шишкинской волостях Костромского уезда хозяйка проверяла, плотно ли закрыты все двери и окна, нет ли щелей. Ход в голбец (подпол около печки) припирали помелом, а перед устьем печи ставили крестообразно ухват и кочергу, объясняя: «чтобы дело не рассохлось»[66]. В с. Медведиха Варнавинского уезда «отверстие в печи перегородят ухватом, все руками дотронутся до стола», «чтобы был путь», то есть исполнилось все задуманное.

После удачных переговоров зажигали свечу или лампадку перед иконами в переднем (красном) углу и молились Богу. Затем накрывали на стол и устраивали праздничный вечер. Девушка с тех пор называлась «просватанной», «суженой», «помолвленной». Однако с этого дня начинали звучать не только свадебные песни, но и причитания: невеста оплакивала утрачиваемое девичество. В Рязанской губернии обычай получил название «отбивать зори», поскольку проводился по вечерам, после «рукобитья» или «запоя».

В Елатомском уезде Тамбовской губернии бытовала печальная символика: «Все это время мать стоит с караваем; затем торжественно поднимает его кверху, срезает горбушку и подает за окно девкам. <…> Все это время она <невеста> сидела в чуланчике тихо-смирно, ни одним звуком не выдавая своего присутствия: обычай запрещает девушке плакать до той минуты, как все помолятся Богу и срежут горбушку с каравая; только с этого момента она отрезанный ломоть в родном семействе, только тогда она — просватанная девушка — станет оплакивать свою девичью долюшку»[67].

В с. Козьмодемьянское Пошехонского уезда Ярославской губернии на «рукобитье», следующем ритуале после «сговорок», проводилось символическое действо с пирогом — «сгибнем». Такое название он получил, так как складывался пополам, а внутри него находилась начинка: каша или ягоды. Возможно, в подаче «сгибня», а не обычного пирога, тоже имелся смысл: как «сгибень» был перегнут, так прежняя жизнь жениха и невесты кардинально менялась. Во время богомоленья угощение стояло на покрытой скатертью праздничном столе, дверь была заперта изнутри на крючок, чтобы случайные посторонние люди не помешали. Потом сват или сваха соединяли руки отцов жениха и невесты, обводили вокруг них пирогом и трижды приговаривали: «Дело-то сделано, хлебом-солью укреплено, навеки и навеки — аминь». Над соединенными руками он или она разламывали пирог и измеряли, чья половина больше, правая или левая, то есть женихова или невестина. Примета гласила: у кого часть оказалась больше, тот получит более силы, здоровья, долголетия. Разломленные половины пирога хранились у жениха и невесты, а после венчания они должны были ими обменяться и съесть в первую очередь[68].

Во время разламывания «сгибня» невесту проводили под платком, сажали у печки или перегородки на лавку, рядом находились подруги. Невеста начинала причитать. В том числе звучал такой сюжет, обращенный к родным:

В свадебных причитаниях и песнях невеста выражала неудовольствие и нежелание выходить замуж, даже если жених ей нравился: девушка обязана была просить родителей не проводить «рукобитье». Например, в с. Козьмодемьянское Пошехонского уезда Ярославской губернии невеста причитала в «сговорки» (еще до «рукобитья»), перечисляя нежелательные ритуальные действия родителей и относя свата к врагам:

Проводился такой ритуал в неодинаковые сроки — обычно через неделю или месяц, хотя бывало, что и в день сватовства как результат его успешного завершения. Договаривались о составе приданого невесты и количестве даров родственникам жениха, о его плате за просватанную девушку, — например, в Костромской губернии о «выводе», «выводном», «кладке», «калыме» (влияние тюркских народов), — или говорили еще: дать «на стол». Также назначали день венчания и число гостей на свадебном пиру. Образованные жители Костромской губернии объясняли смысл «вывода» и «выводного»: это оплата священнику «метрической выписи», если невеста из другого церковного прихода, чтобы она могла венчаться в церкви жениха; при «ряде» о предстоящих расходах на свадьбу эти 1–5 рублей (или другую сумму) вменяли в экономические обязанности жениха. В Средневековье удостоверение о праве венчаться носило название «венечная память» и далее «венечная пошлина», происходило от понятия «венец» и, очевидно, имело родство с «вено» — платой за невесту в Древней Руси.

^{Помолвка в Озерной области Русского Севера. Иллюстрация из многотомного книжного издания «Живописная Россия». 1881. Т. 1. Ч. 2. С. 537.}

^{Живописная Россия. Иллюстрированный вестник отчизноведения, истории, культуры, государственной, общественной и экономической жизни России. СПб., М.: Товарищество М. О. Вольф, 1881–1901}

Обычно «рукобитье» проводилось в доме у родителей невесты, но существовала и иная ритуальная практика. В ряде селений Пошехонского уезда Ярославской губернии оно проходило у родителей жениха и, по сути, являлось параллельным и в какой-то мере зеркальным сватанью невесты. Отец жениха и он сам угощали родню невесты, но девушка не присутствовала на празднике в свою честь. Невеста провожала родителей причитанием с просьбами к ним и корильными словами в адрес жениховой родни:

Интересно, что в причитании употребляется словосочетание «скатерти-то самобранные» — синоним «скатерти-самобранки» из волшебной сказки, которую добывает герой или расстилает перед персонажами чудесный помощник. Такое сходство свидетельствует об устно-поэтических произведениях разных жанров как единой системе, основанной на «фольклорном сознании» — так называют способ мышления с использованием устоявшихся и общепризнанных поэтических символов. При этом сами устно-поэтические жанры возникали в разное время и более поздние заимствовали стилевые черты у предшествующих и совсем ранних, выравнивая поэтику, образуя фольклорное койне (или, иначе говоря, общий стиль) и нивелируя региональные особенности.

По возвращении родни невесты с «рукобитья», если оно проходило в доме жениха, как в Пошехонском уезде Ярославской губернии, девушка в причитании укоряла родителей, что они «запоручили» ее «за поруки-то за крепкие». Далее она просила невестку не утаить «правду-истину» и поведать ей о «чужих людях», которых та видела на «рукобитье». Невестка садилась на лавку рядом с ней и исполняла ответное причитание:

В с. Ватагино Крестецкого уезда Новгородской губернии вслед за сватовством «поручали» невесту. Проходило это в доме ее родителей. «Едет жених поручать тебя», — говорили девушке, заслышав звон колокольчиков на лошадях[73].

Однако ритуальное действо под разными названиями — «лады», «рукобитье», «богомолье» и др. — еще не означало окончательного успеха в создании новой семьи. Некоторые девушки, даже недовольные результатом, соглашались принять статус невесты. «Не откажусь — крест ломать не буду», — сказала с плачем одна несчастная, которой сестра не позволила выйти замуж за офицера, и она вынуждена была согласиться на брак с крестьянином в д. Лукино Старожиловского района Рязанской области[74].

Более решительные девушки выступали с отказом, и отцы обиженных женихов до Октябрьской революции 1917 г. обращались в суд с исками, требуя компенсировать расходы на вино и угощение. Поскольку ритуал «рукобитья» («ладов» и т. п.) демонстрировал победу родни жениха, та и приносила угощение. Так, 13 февраля 1872 г. крестьянин А. Е. Жалыбин из с. Сараи Сапожковского уезда Рязанской губернии пришел в волостной суд с жалобой. Заявитель «сосватал у Головнина за своего сына дочь Татьяну, на что употребил вина 1,25 ведра, 1,5 пуда говядины, 2 курицы, 4 фунта кренделей, что для них стоило 10 рублей, а между тем дочь сказала, что не пойдет замуж за его сына Василия и вовсе замуж не желает, а между тем в тот же день просваталась за крестьянина с. Кривское»[75].

Также существовал экстраординарный свадебный ритуал «с отказным» (вероятно, в материальном виде или денежном выражении): невеста посылала отказ жениху через своих родственников (с. Вирява Тамбовской губернии)[76]. Это был запоздалый отказ: обычно, если не хотели выдавать девушку замуж, сообщали об этом ее родители уже на сватовстве или выражала нежелание она сама.