Предполагается, что свадебный обряд с его поэзией, как любой ритуальный комплекс с произведениями фольклора, прошел путь от простого к сложному и распространялся с миграцией населения на соседние и более далекие территории. Там он дополнялся обрядовыми и фольклорными заимствованиями у приграничных народов, что создавало новые установления и приводило к частичной утрате прежних. Следовательно, свадьба в прошлом была более коротким действом, с небольшими фольклорными обрядовыми произведениями, а со временем достигла эстетических высот в севернорусском типе, предположительно более позднем. Он наполнен пространными плачами невесты, ее подруг и близких женщин (родной и крестной матери), имеет банный ритуал и акт прощания с «девьей красотой», воплощенной в головном уборе — девичьей повязке или ленточке из косы, с приглашением знахаря для охраны новобрачных, с оригинальными свадебными чинами (например, «брюдгой» — сестрой жениха в Олонецкой губернии). Севернорусский тип характерен для Архангельской, Олонецкой, Петербургской, Новгородской, Псковской, Вятской, Пермской губерний.

Вектор изменения народной свадьбы двигался с юга на север. Более древним являлся среднерусский тип — с термином «играть свадьбу», с величальными и корильными песнями, с каравайными песнями и короткими песенками игриц, с примыкающим к свадьбе обрядом первого надевания понёвы (женской юбки, которую в ряде регионов Центральной России запрещалось носить девушке), с «запоем» (или «пропоем»), с воплощением «девьей красоты» невесты в наряженной елочке, березке, репье, с послевенчальным надеванием на новобрачную женского головного убора — повойника (отсюда «повить молодую»), кички или сороки, с угощением запеченной и наряженной головой поросенка, кашей и курником (пирогом из курицы или его заменой в виде «какурьг», «какурок»-пирожков, вареной курицы, обозначаемых в «акающей» огласовке южновеликорусского говора), с ритуалом «искать ярку» на второй день, с ряжением покойником, с угощением блинами или яичницей у родителей жены. Среднерусский тип свадьбы формировался в губерниях, объединившихся вокруг Москвы в конце XIV–XV вв. или основанных в XVI в.: Владимирской, Ярославской, Тверской, Московской и более южных Нижегородской, Рязанской, Тамбовской, Пензенской, Воронежской, Тульской, Калужской, Орловской, Курской, Белгородской и др.

Особо выделяется Костромская область, где свадьба тяготела к севернорусскому типу, но основывалась на пространных приговорах дружка, подруги и других свадебных чинов. Приговор (наговор) — свадебный жанр, имевший стихотворную метрику (с разновеликим числом слогов в стихе); его речитативом исполнял один человек, от первого лица; с упоминанием свадебного чина. Каждое такое произведение произносилось в определенный момент свадьбы, комментировало его в возвышенно-идеализированном виде, включало символические образы и мотивы, сопровождалось ритуальными действиями и атрибутами. Например, дружка входил в избу и сообщал о дальнем пути свадебного поезда, об отыскивании дома невесты, о цели приезда поезжан и т. д.; подруга невесты выносила украшенную елочку и посвящала приговор ей и невестиной «девьей красоте» и др. Свадебные приговоры состояли из набора определенных стихотворных фраз — своеобразных словесных клише (или «обрядовых формул», «постоянных мест»), повторявшихся по нескольку раз в одном произведении, но различавшихся в разных местностях. Согласно заданной теме, такие поэтические приемы как бы нанизывались на главный стержень словесного сопровождения конкретного ритуального действия, при этом произносивший текст свадебный чин мог допускать небольшую импровизацию, особенно в порядке следования обрядовых формул.

Приговоры сватов и дружек встречались преимущественно на Русском Севере, приговоры подружки невесты при выносе свадебного деревца — в Костромской губернии. Русская свадьба сформировалась в центральном регионе страны, то есть на Среднерусской возвышенности, в европейской части Российской империи и потом продвигалась на восток, на Урал и в Сибирь, вместе с теми, кто осваивал новые территории.

Свадебные приговоры начали публиковаться с 1840-х гг. в «Журнале словесности, наук, художеств, промышленности, новостей и мод», «Живой старине», «Этнографическом обозрении», «Москвитянине», «Современнике», «Сборниках Отделения русского языка и словесности Императорской Академии наук», «Трудах Этнографического отдела Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии», «Вестниках Императорского Русского географического общества», губернских «Ведомостях» и других периодических изданиях.

В 1927 г. Е. Э. Бломквист впервые издала несколько произведений еще одного жанра — «свадебные указы» из Ростовского уезда Ярославской губернии; позже их выявили в соседнем Переславль-Залесском уезде Владимирской губернии. В архивах хранятся такие записи преимущественно последней трети XIX — первой трети XX в., опубликованные Ю. А. Крашенинниковой в книге «Русские свадебные приговоры в архивных коллекциях XIX — первой трети XX в.» в 2021 г. По наблюдению исследователей, свадебный указ читала девушка (очевидно, подруга невесты) или, реже, сватья на сговоре либо девичнике по приезде жениха. Ему он и предназначался, а целью было получить вознаграждение. Свадебные указы, в отличие от приговоров, всегда носили сатирический характер и в этом плане похожи на корильные песни, но те обращены к разным свадебным чинам. Свадебный указ звучал только один раз в определенный момент свадьбы. Чтобы усилить его пародийность, читавшая девушка была переодета в мужскую одежду или ее сопровождала другая, наряженная парнем, иногда группа девушек одевалась по-мужски. Подруги кроили в уменьшенном размере одежду и шили приданое или исполняли мужскую ремесленную работу — представлялись портным с аршином в руках, пильщиком с пилой и даже писарем, урядником или старейшиной с газетой; их действия перекликаются со сценками ряженых на второй день свадьбы[23].

По нашему мнению, свадебные указы изначально читались после венчания в доме родителей жениха, куда привезли постель от невесты и приехали новобрачные (к сожалению, достоверных сведений почти нет: не все записи фольклора сопровождены этнографическими комментариями собирателей). В пользу этой гипотезы говорят свадебные чины «князь новображный» и «княгиня новображная» («новображная невеста»; очевидно, с переделкой из «новобрачного» и с намеком на прошедший ритуал «пропой» или «запой», а также на свадебный пир), упоминание поезжан — «граждане приезжие», обращение к пришедшим жителям деревни или села посмотреть на молодую жену — «граждане глядельщики», «господа смотрельщики» (это тоже были свадебные чины). О том же свидетельствуют символическое наименование брачного действа («у нашей новображной княгини есть сундучок с черной оковкой, отпирается красной морковкой»), высмеивание любовных неудач женатого мужчины (вероятно, свата или дружка) с его тремя или четырьмя женами (в действительности этот свадебный чин избирался из числа наиболее уважаемых людей и прекрасных семьянинов) и прямое называние нецензурным словом женского детородного органа. Такая вольность допускалась лишь в кругу состоящих в браке людей.

Переодевание девушки, читающей свадебный указ, было необходимо не только ради смеха присутствующих, но и еще как минимум по двум причинам. Во-первых, для того, чтобы временно возвести ее в ранг взрослых людей, поскольку неженатые к свадебному пиру не допускались (дети наблюдали за происходящим с печки и примыкавших к ней полатей — подвешенных под потолком деревянных досок, а молодежь — с улицы через окна или открытую дверь). Во-вторых, для того, чтобы она читала произведение, созданное от имени мужчины. Это дополнительно отражало идею шутовской перевернутости мира, что разрешалось только в разгар праздника, в кульминационный его момент (сравните травестийные фигуры ряженых на Святки во время обхода дворов с поздравлениями, на Масленицу при катании в санях с запряженными лошадьми, на второй день свадьбы). Собственно, читавшая свадебный указ девушка воспринималась лицом мужского пола — вероятно, сватом или дружкой.

В более редких случаях (или, возможно, при разрушении свадьбы как длительного многоступенчатого обряда, сокращения части его дублирующих ритуалов и сведения их в одно действо) свадебный указ читался, когда жених со свадебным поездом приезжал за невестой, чтобы выкупить ее у девушек и увезти в церковь к венчанию. В таких случаях упоминались жених и невеста. В этот же обрядовый момент звучали корильные песни, высмеивающие сваху и свата, дружку и даже жениха; их содержание и поэтика близки к жанру свадебных указов.

Тексты свадебных указов («свадебных приказов») в шутку провозглашали «достоинства» невесты и ее работоспособность, качества ее характера (обязательно скверного), размер приданого (непременно крошечного и несуразного), устройство родительского дома (разрушенного или неприбранного), а также объявляли достаток жениха, обрисовывали обстановку его избы, наличие скотины в хозяйстве — весь состав перечисленного оказывался ничтожным. Например: «Вторая-то лошадь сива — / От нее остались только хвост да грива»;

Сама невеста объявлялась «с бельмом, / Румянец полосой, / А рот у ней косой»[25].

Произведение выстраивалось как длинный монолог, постоянно перебивавшийся обращением к напарнице (или напарнику-травести, ребятам) с просьбой подтвердить сказанное и их ответом: «Правда ли, господа? — Правда, правда!»; «Ну, так ли, товарищ? — Точно так-с»; «Так ли, Ваня? — Верно, Саня»[26]. Завершался текст просьбой к жениху (или новобрачному) о выкупе, например:

«Новображный князь, кончился указ, 20 миллиардов с вас. Правда ли, ребята?»[27] Иногда участники свадьбы со стороны жениха сами должны были догадаться о том, что надо оплатить стол, чтобы их пригласили на пир: «Ну, гости любящи! Просим милости мимо стола брюхо чесать»[28]. Такая концовка свадебного указа, как и его оригинальная форма с рефреном-переговоркой чтецов, отличает эту жанровую форму от приговоров, в которых смеховые стихи малочисленны и соседствуют с магическими и заклинательными строками, присутствуют описания ритуальных действий в серьезном плане, обязательно дана идеализация избы невесты и ее нарядного убранства, превозносятся достоинства девушки и ее родителей, уравнивая их даже с красотой небесных светил, и т. п.

На появление жанра свадебного указа повлияли шуточные «росписи приданого», также фигурировавшие на свадьбе и пародировавшие фрагменты «рядных записей» городских сословий XVII–XVIII вв., в том числе «Роспись приданому тебе молодцу удалому», часто встречавшиеся в лубочных картинках. Их собрал и опубликовал Д. А. Ровинский в пяти книгах «Русские народные картинки» (1881). Зачин иногда перекликался с отдельными репликами из кукольного театра Петрушки или народной сатирической драмы «Маврух», например: «Прислан приказ, читать буду при вас, из Крымского лесу от плешивого беса»; «Прислан указ из Польши, нет его больше. Из Сиамского леса от лысого беса»[29]. Забавные афоризмы оказываются сродни пословицам и поговоркам, в том числе представленным в «Пословицах русского народа» (1862) В. И. Даля, например: «Ударили в доску, поехали в Москву»[30]. Отдельные скабрезные изречения напоминают подобные фразы из русских эротических сказок (см. «Русские заветные сказки» А. Н. Афанасьева, 1859), чьи сюжеты посвящены «телесному низу» и наивному неумению молодого мужа обращаться с женой.

^{Роспись приданого. Литография А. Абрамова, 1867 г.}

^{New York Public Library Digital Collections}

Собиратели фольклора и исследователи подчеркивали тот факт, что свадебный указ преимущественно читался по записанному тексту или выученному наизусть (иногда с песенными вставками-ответами, выступавшими рефреном). Это свидетельствует не только о том, что такой жанр существовал в письменной форме, но и о подражании его «рядным записям» (см. выше). Пожалуй, свадебный указ — единственный из фольклорных жанров русской свадьбы, для которого произнесение речитативом осмысливалось и преподносилось исполнителями как чтение рукописного документа, будто бы в самом деле присланного государственного указа, но в действительности же — пародии на него. Остальные жанры свадебного фольклора — устные, одни имеют собственную мелодию, другие обходятся без нее, но все они существуют без всякой претензии на письменную фактуру и, следовательно, не демонстрируют умение читать. Свадебный указ, ограниченный в своем бытовании двумя уездами соседних центральных губерний, относится к узколокальным жанрам фольклора свадьбы и устного народного творчества в целом.

Чуть большую географию распространения имел приговор «на зайчика», зафиксированный в конце XIX — начале XX в. в ряде уездов Вологодской губернии, в Кирилловском уезде Новгородской губернии, в Пошехонском районе Ярославской области и в Каргопольском районе Архангельской области[31]. Следовательно, эта жанровая разновидность свадебных приговоров характерна для севернорусского типа свадьбы и тоже является локальной. «Зайчик» скручивался из головного полотняного, носового платка или белой тряпицы, глазки делались из булавочных головок, туловище украшалось бусами, лентами, пуговицами; он символизировал собой жениха, иногда к нему прилагался кисет или пояс. «Зайчика» клали на головном платке или полотенце на поднос или тарелку, и все содержимое посудины забирал жених, рядом ставилась вторая тарелка для сбора денег для девушек. Выносила «зайчика» та женщина, которая его скрутила, или подруга невесты. Ритуал происходил, когда жених с поезжанами прибывали за невестой к венцу или когда уже вернулись из церкви после венчания в дом новобрачного. В одном из текстов упомянут «княжеский стол», то есть свадебный пир, в другом — «княгиня молодая посылает зайчика к князю молодому»[32].

Содержание приговора сводилось к тому, что все искали «зайчика», а поймала его «княгиня молодая»: «<…> наш заинька не по лесу ходит, не ивиньку гложет, а где бы нашему зайчику свадебку услыхать да на княжеском столе побывать!»; «Заинька бежал по пеньям, по кореньям, по белым каменьям, на тарелоцьку скоцил, ножку подмоцил, на другую скоцил — другую <подмоцил>. Наша молодая княгиня тут не зевала, заиньку поимала, поила и кормила, одевала и обувала, и вам, молодой князь, доверяла»[33]. Концовка приговора подсказывала жениху (или новобрачному) с поезжанами, что девушек необходимо одарить: «Сегодня день не среда, наш зайчик не пойдет со стола без серебра; сегодня не понедельник — пожалуйте на зайчика денежек полтинник»; «Сами знаете, что зима не осень, пожалуйте на зайчика рубликов восемь да на девичью братию рубликов пять»; «Князь у нас не бедной, не дают денег медных, дают на блюде серебро»[34].

Границы разных типов русской свадьбы совпадают с территориями северновеликорусского «окающего» и южновеликорусского «акающего» диалектов, с областями ношения сарафана и понёвы, с особенностями домостроения — бревенчатых изб и саманных (сделанных из формованной в кирпичи глины с коровьим навозом) хат.

Свадьба не относится к самым древним народным обрядам, несмотря на наличие элементов архаического мировоззрения в символике свадебных песен, плачей, приговоров. Похоронный и календарные обряды, касающиеся любого человека без исключения и имеющие точки соприкосновения в поминальной символике, в идее вечного круговорота жизни, — существенно более древние. Родильный обряд записан в значительно меньшем количестве локальных (то есть территориально разнящихся) вариантов, причем начиная с XIX в., что не позволяет судить о его старинном или относительно более позднем происхождении. Впрочем, тот факт, что его обязательно совершали для всех новорожденных, его включенность в жизненный цикл человека и общая логика наблюдения над системой семейной обрядности также свидетельствуют о его архаичности. Общий контур и отдельные детали погребального обряда с большой глубиной древности известны благодаря сохранности захоронений покойников в курганах и их раскопкам археологами.

Свадьба вобрала в себя некоторые черты похоронного обряда и календарной обрядности, где прослеживаются культ предков и идеи умерщвления обрядовой куклы (Масленицы, Костромы, Кукушки и т. п.) ради диалектического единства жизни и смерти, а если мыслить в религиозной системе координат, то «этого и того света», «земного и иного мира» и т. п. Ученые XIX в. отметили, что свадьба распадается на две части: свадьбу-похороны и свадьбу-радость, характеризуя довенчальный и послевенчальный периоды. Названия свадьбы — «радость» и «каша» — зафиксированы в русских летописях, а народный термин «веселье» («вяселле», «весілля») типичен для белорусов и украинцев, хотя встречался он и в Московском государстве. Наименование «каша» родственно «бабиной каше» (награде повитухе за родовспоможение) и угощению нарочито пересоленной кашей отца в родильном обряде. Поминальная кутья при похоронах покойника — по сути та же каша. Так древнее блюдо, общее для родильного, похоронного и свадебного обрядов, свидетельствует об их генетическом и типологическом родстве, демонстрирует аграрный код восточнославянской народной культуры.

Говоря о прикрепленности свадебного обряда к двум территориям («сторонке жениха» и «сторонке невесты», как поется в обрядовых песнях), необходимо отметить парность, а иногда и зеркальность свадебных ритуалов для главных действующих лиц. Ведущей начальной линией свадьбы было сватовство, когда представители жениха и он сам сватали невесту. Однако существовала менее распространенная версия, когда девушку «навязывали» жениху, то есть производили процесс, обратный сватанью: это являлось локальной традицией, никак не связанной ни с достоинствами или недостатками невесты, ни с определенным историческим временем (например, военным или послевоенным) и т. п.

Также в некоторых регионах, находящихся к северу от Москвы, практиковалась свадьба «убёгом», или «уходом», или «самокруткой», что впервые запечатлено в «Повести временных лет»: древляне «умыкиваху у воды девиця»[35]. Этот же тип свадьбы применительно к дворянскому сословию начала XIX в. описан в повести «Метель» (1830) А. С. Пушкина и затем представлен как несостоявшийся в его романе «Дубровский» (1832–1833). Для сюжетов художественных произведений интересна исключительная ситуация, а не типичная. В XIX–XX вв. такой вид свадьбы с временным сокрытием невесты встречался в Ярославской, Костромской губерниях и соседних малонаселенных местностях с расположенными в лесах редкими и малочисленными деревушками, но он не характерен для южнорусских губерний с крупными селами (например, нет упоминаний о нем в Рязанской губернии). Вероятно, свадьба «убёгом» — это региональная разновидность севернорусского типа; возможно, она связана со старообрядчеством (с нежеланием венчаться в обычных православных церквях) и демонстрирует высокое самосознание сельской молодежи, большую личную свободу на этапе, когда традиционный патриархальный уклад только начинал разрушаться. Причинами свадьбы «убёгом» служили отсутствие родительского благословения, бедность семей и экономия в тратах на приданое и свадебный обряд с обильными застольями и дарами. Наказанием за нарушение привычного обычая служило только лишение наследства. Венчание проводилось тайно, лишь при поручителях. В некоторых местностях свадьба «убёгом» не практиковалась из-за ее несоответствия христианской морали и стыда перед соседями. В «Быте русского народа» А. В. Терещенко полагал, что похищать невесту с ее согласия типично для некоторых видов раскола.

Существовало такое время, когда свадьбы вообще не было. Предположительно, развитие человечества шло от полигамии и совершения браков между членами дружественных фратрий (буквально «братств» — разных соседних племен), а дети принадлежали обществу в целом и воспитывались всеми взрослыми: женщины заботились о жилище и пище, мужчины учили ребятишек охоте и рыболовству. Этот период истории, во многом гипотетический и сохранившийся у архаических народов Южной Америки, Африки, Австралии и островов Полинезии, отражен в капитальном труде «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Фридриха Энгельса (1884; переведен на русский язык в 1894 г.), написанном на этнографическом материале почти всей планеты. Изначально свадьба связана с идеей установления родства и усилилась как общественный институт с появлением моногамии, когда мужчина и женщина становились супругами не на время, а на всю жизнь, и заботились о своих детях — наследниках.

Уже в период своего возникновения свадьба различалась ритуальной стороной для представителей разных племенных союзов (из них позднее сложился русский народ), как о том сообщалось в «Повести временных лет» (см. выше). Когда великий князь киевский Владимир в 988 г. принял православие, церковное венчание стало фактором, узаконивавшим новую семью. Прежде таким актом служил свадебный пир, на котором присутствовали обе породнившиеся стороны и многочисленные приглашенные гости — свидетели образования семейной пары.

Интересно, как менялась позиция официальной Православной церкви относительно народного свадебного обряда. На главном церковном собрании в 1551 г., получившем название Стоглавого собора, при царе Иване Васильевиче Грозном, были высказаны и записаны мнения и установления по ряду моментов русской свадьбы. Впервые они были изданы лишь в 1860 г. в Лондоне и в 1862 г. вышли в России отдельной книгой под названием «Стоглав»; впоследствии увидели свет и другие издания. В Стоглаве ощущается стремление священников свести бракосочетание исключительно к церковному обручению и венчанию, запретить песни и пляски, а также порицаются отдельные ритуальные эпизоды народной свадьбы. Безусловно, некоторые установления были вызваны представлением о том, сколь уникально таинство венчания. Для «двоеженцев» и «троеженцев», то есть тех, кто создавал семью повторно, требовали не возлагать «невестный венец» им на главу и произносить иные словесные формулы церковной службы, увеличить «венечную пошлину» («венчанную пошлину») относительно такой же для первобрачных в два и четыре раза — по обычаю дедов и родителей. Велено было священникам тщательно проверять отсутствие кровного и духовного родства между женихом и невестой, «чтобы ни в кумовстве, ни в сватовстве, ни в роду, ни в племени не поималися»[36].

Стоглав в своих «ответах» (то есть разделах) осветил еще бытовавшие в XVI в. отклонения от христианских норм поведения, а также сохранение старинных свадебных обычаев, возникших в прежнюю языческую эпоху. Там сообщалось: «В мирских свадбах играют глумотворцы, и арганники, и смехотворцы, и гусельники и бесовские песни поют. И как к церкви венчатися поедут, священник со крестом едет. А перед ним со всеми теми играми бесовскими рыщут»[37]. Звучал призыв: «К венчанию к святым церквам скоморохом и глумцом пред свадбою не ходити и о том священником таким запрещати с великим запрещением»[38].

В «Иосифовском служебнике», хранящемся в Троице-Сергиевой лавре и особо уважаемом старообрядцами, напечатанном в Москве в 1647 г., осуждается то, как народ справлял свадьбу: «Егда же убо у них брак совершается, и уготовлена бывает храмина жениху с невестою, идеже ложю быти, и постилают под них класы, рекше снопове с зернами, и ис тех снопов пекут просфири, и в церковь Божию в приношение приносят. Ох, увы сего богомерзкого и нечистого и всепагубного студодеиства! Еже не точию действовать, но ниже помыслити лепо есть о сицевом зле, и сквернем начинании»[39].

В дальнейшем таинство брака стало признаваться всеми русскими людьми и, соответственно, отношение Православной церкви к народной свадьбе изменилось в благоприятную сторону. Во второй половине XIX в. Императорское Русское географическое общество разослало по разным учреждениям анкеты, чтобы собрать этнографический материал. Такие вопросники поступили в церковные епархии, и многие сельские священники откликнулись и описали крестьянские свадьбы в своих приходах, понимая культурную и историческую ценность этого материала. Например, один из священников Нижегородской губернии сопровождал запись следующим обоснованием: «По долгу своего бывшего пастырского служения мне нередко доводилось наблюдать за свадебными обычаями жителей Ветлужского края, Макарьевского у<езда>, и я решился взять на себя скромную задачу описать эти обычаи. <…> Но, “не мудрствуя лукаво”, скажу, что буду весьма доволен, если по соседству со мной найдется другой наблюдатель народной жизни этого края, который, задавшись тою же целью, т. е. целью этнографического описания этого края, восполнит то, что мною было опущено из вида, и таким образом довершит начатую мною задачу»[40].

^{Крестьянская свадьба. Литография А. В. Морозова, 1865 г.}

^{New York Public Library Digital Collections}

В середине XVII в. при патриархе Никоне в православии наступил церковный раскол; также возможно, что и ранее уже существовали известные христианские сектантские течения — ереси с точки зрения официальной Церкви. Старообрядцы-раскольники (оба термина путались в делопроизводстве Российской империи) уходили от преследования церковных и светских властей в глухую тайгу, селились на островах Белого моря, на горном Алтае: неслучайно П. И. Мельников (под псевдонимом Андрей Печерский) озаглавил свою дилогию — «В лесах» (1871–1874) и «На горах» (1881). Старообрядцы-беспоповцы сопротивлялись повторному крещению в новую веру и сжигали себя заживо, именуя это огненным крещением или попросту «гарями». Правительственные войска пытались разрушить старообрядческие поселения — например, всем известная осада Соловецкого монастыря длилась много лет, с 1668 г. и до казни его настоятелей, старцев и монахов в 1676 г. Об этом основатель Выговской беспоповской старообрядческой пустыни в Заонежье Семен Денисов в XVIII в. написал «Историю о отцех и страдальцех соловецких», распространявшуюся в рукописном виде до ее публикации в Лейпциге в 1863 г. и в России в начале ХХ в.

Поскольку священники и иеромонахи старой веры умирали и не могли законным путем рукоположить в церковный сан новых деятелей «древлего благочестия», то вынужденно возникло движение так называемых беспоповцев. У них соблюдался весь строй народного свадебного обряда, но без венчания. Это ответвление от православия существует до сих пор. Старообрядцы как люди в замкнутой среде, особенно проживающие за рубежом в иноэтническом окружении и лишенные тесного общения с другими русскими соотечественниками, возможно, лучше сберегают в консервативном виде свадебный обряд. Впрочем, из-за того, что они долго перемещались по миру, перед тем как определиться с новой родиной, они могли не полностью сохранить многожанровыйфольклор свадьбы и, наоборот, дополнить его местными чертами.

Законодательством Российской империи запрещалось вступать в брак с иноверцами (исключением стали годы правления Петра I), а в некоторые периоды — и со старообрядцами (была специально создана «единоверческая церковь»). Вот почему исповедавшим другую религию лицам, желавшим вступить в брак с православными, следовало предварительно принять таинство крещения. Всего разрешалось заключать брак трижды, но в атрибутике второго и третьего венчания были зримые отличия. Так, второбрачному церковный венец держали над правым плечом, третьебрачному — над левым, в то время как первобрачному надевали венец на голову или удерживали над ней, не ущемляя его прав, значимости таинства и эстетики. Запрещалось вступать в повторный брак священникам, у которых скончалась жена (так происходит и сейчас), и гражданским лицам, по чьей вине распалась семья и произошел развод; невиновный супруг имел право на новый брак.

Важно подчеркнуть: свадьба потому еще не может относиться к древнейшим обрядам, что, хотя она и охватывала с давних пор подавляющее большинство населения всех классов и сословий общества и даже проводилась по единому негласному канону (до преобразований Петра I на западноевропейский образец), все-таки имелись исключения. Не все лица вступали в брак: оставались старые девы, уходящие в монастыри «христовы невесты», солдаты двадцатипятилетней службы и т. п. Этим свадебный обряд отличался от остальных семейных обрядов, обязательно проводившихся для всех новорожденных и новопреставленных (в случаях спешного захоронения на поле боя убитых воинов под огнем противника все равно в церкви совершался обряд заочного отпевания и предания земле). И только относительно свадьбы как основы создания семьи давалось право свободного выбора. Пусть в эпоху патриархальности дети женились и выдавались замуж по велению родителей, у них была хотя бы теоретическая возможность выразить отказ даже во время венчания в церкви, когда священник задавал обязательный вопрос, добровольно ли жених и невеста вступают в брак.

Родство основных семейных обрядов заметно на уровне структуры и единства их ритуальных моментов: наличие каши («бабкина каша» при родинах, свадебная «каша», поминальная кутья), обливание водой («размывание рук» роженицы, троекратное погружение или брызгание водой при крещении, свадебная баня и хождение молодых на колодец, обмывание покойника), роль свечи (очищение свечами, прикрепленными по овалу крестильной купели, гадание о продолжительности жизни каждого супруга по горению венчальных свечей, положение во гроб незажженной свечи) и др.

Царская власть вмешивалась в структуру свадебного обряда разными способами, иногда действуя не напрямую и не целенаправленно.

Начиная с XVI в. цари велели набрать с разных территорий Российской империи воинов, которые бы охраняли южные границы государства от враждебных набегов соседних кочевых племен с так называемого Дикого поля. За усердную долгую службу защитники получали в награду небольшие земельные наделы этих окраин и статус дворян, но без права владения крепостными крестьянами. Они стали именоваться «четвертными крестьянами», или однодворцами. Такие переселенцы сохранили свой национальный костюм, тип жилища и организации поселения, особенности говора. Вероятно, отличался и их свадебный обряд — по сравнению с тем, который бытовал у местного населения тех краев, преимущественно государственных и помещичьих крестьян. Однодворцы расселились по нескольким так называемым засечным чертам, включая ту, что располагалась на Воронежских землях с круговым планом селений, носящих военно-оборонительный характер. К Большой засечной черте относились построенные в 1560-е гг. укрепления южнее реки Оки, от мещерских до брянских лесов. Эти новые селения отгородили русские земли от Дикого поля, откуда совершали набеги кочевые племена из Ногайской орды и Крымского ханства. Со второй трети XVI в. были восстановлены рязанские города-крепости Пронск (1535), Михайлов (1546–1551) и построены новые — Шацк (1553), Ряжск (1557), Данков (1563), Скопин (1597), Сапожок (1605). В 1658 г. завершилось строительство Белгородской и Тамбовской засечной черты. Из-за пестроты населения тех земель, вплоть до соседства на улицах одного села однодворцев и помещичьих крестьян, точная статистика неизвестна. И хотя лица разных сословий не стремились к объединению в одной семье, все-таки такие «неравные браки» совершались, и свадебная традиция нивелировалась. Однодворцы как особое сословие были упразднены решением Государственного Совета, утвержденным Александром II в 1868 г., но их потомки сохранили традиции и обособленность от остального крестьянства.

Очевидно, уже не удастся создать описание однодворческой свадьбы из-за нехватки этнографических и фольклорных материалов. Она относится к среднерусскому типу свадьбы. Тем не менее известны некоторые особенности: в ней отсутствовал приуроченный ритуал первого надевания понёвы на невесту, поскольку у однодворцев были преимущественно полосатые юбки; после венчания на голову новобрачной водружали кокошник (барские крестьянки носили сороку, кичку, повойник и др.); свадебный поезд, вероятно, двигался по круговой схеме, при которой молодая жена после венчания возвращалась в родительский дом и лишь затем перемещалась в дом к мужу; на пиру гостей угощали вареным гусем.

Кроме того, существуют небольшие анклавы малоизученного пришлого и обособившегося населения, вполне обрусевшего или изначально русского, объединенного по этническим и конфессиональным признакам, например: мещеряки Рязанской и Владимирской Мещёры; куршаки — жители бассейна реки Нарма и ее левого притока Курша; жители Совеги — отдельной группы селений вдоль одноименной реки на севере Солигаличского района Костромской области; агафоны в Парфеньевском районе Костромской области (очевидно, коллективное прозвище жители соседних деревень получили по существовавшему в XIX в. и упраздненному Агафонову починку Чухломского уезда) и др. Проследить особенности такой узко-географической свадьбы также не получается из-за малочисленности фольклорных записей, которые сейчас восполнить уже нельзя.

Петр I ввел метрические книги в церковные приходы. Он же велел дворянам играть свадьбу на западноевропейский манер, проведя бракосочетание герцога Фридриха-Вильгельма Курляндского и царевны Анны Иоанновны, своей племянницы, в недостроенном Санкт-Петербурге; устраивались «потешные свадьбы» карликов и шутов. На свадьбах Петровской эпохи выступал распорядителем «маршал», который встречал новобрачных из церкви и усаживал их и гостей за пиршественные столы — вперемежку мужчин и женщин (в Древней Руси существовали мужские и женские столы) по правилу чинопочитания. Он угощал всех водкой и произносил тосты, танцевал первый полонез с молодой женой. В результате старинная русская свадьба осталась прерогативой крестьян и купцов.

^{Свадьба карликов при Петре Великом (с гравюры XVIII в.). Иллюстрация из многотомного книжного издания «Живописная Россия». 1881. Т. 1. Ч. 2. С. 577.}

^{Живописная Россия. Иллюстрированный вестник отчизноведения, истории, культуры, государственной, общественной и экономической жизни России. СПб., М.: Товарищество М. О. Вольф, 1881–1901}

Общая структура свадьбы была примерно одинакова: сватовство (или «навязывание») — договор о приданом и плате жениха за невесту — пропивание невесты — приготовление приданого и даров — осмотр дома жениха с обмером иконного угла и окошек — девичник (и парнишник, мальчишник) — посещение бани на своем подворье и оплакивание невестой девичества — последняя ночевка в родительском доме — расплетание косы невесты — приезд свадебного поезда жениха к невесте — «посад» невесты за стол — скрывание невесты среди подруг за столом и ее выкуп — присоединение жениха к «посаду» — родительское благословение утром на брак — поездка к венчанию — приезд к усадьбе жениха (или возвращение в дом родителей невесты) и торжественная встреча новобрачных — свадебный пир — первая брачная ночь — побудка невесты, ее прятание и проверка целомудренности — битье горшков — сценки ряженых гостей — поход к колодцу и умывание присутствующих — посещение родительского дома новобрачной — угощение блинами (или яичницей). Параллельно с центральной линией в день венчания происходили другие эпизоды свадьбы без участия новобрачных: доставка и выкуп приданого, украшение дома родителей жениха, приглашение родни невесты на пир. Если невеста или жених были сиротами, в последний день перед венчанием они посещали могилы родителей на кладбище, просили родительского благословения. В разных губерниях (позже областях) России почти все свадебные ритуалы, организующие обряд свадьбы, имели собственные названия (часто обозначенные однокоренными словами), характерные для различных местностей.

В первый год после свадьбы производились примыкающие к ней послесвадебные обряды. Они также относились к общерусским, но имели региональную специфику: например, приезд к родителям молодой на Масленицу с дарами мужа (собственноручно сплетенными лаптями и др.) и гощение у них в рязанской свадьбе; обряд окликания молодицы после Пасхи — «вьюнины» — в Костромской, Ярославской, Владимирской областях.

В поэзии русской свадьбы (в свадебных чинах, символике свадебных песен и плачей, приговоров и приговорок дружки, других лиц и т. п.) просматриваются определенные коды в проведении обряда, на который разные исторические периоды и условия жизни наложили свои отпечатки. Здесь можно выделить военное действо, похищение, куплю-продажу, причем все эти кодировки, то есть «сценарии» определенных эпизодов и ритуальных моментов, присутствуют одновременно в конкретном варианте свадебного обряда. В поэзии свадьбы имеются и другие коды или, иначе говоря, есть символика: растительная, птичья, звериная и др.

С приходом советской власти и отстранением Церкви от государства ее регулирующие функции были переданы Советам народных депутатов в населенных пунктах. Появились книги — «Записи актов гражданского состояния», которые потом породили соответствующие гражданские учреждения и дали им названия — ЗАГС. В 1970-е гг. на торжественные церемонии приглашались местные депутаты, обязанные произносить речи-наставления молодоженам. В 1920–1930-е гг. играли «красные» и «комсомольские свадьбы»: они проходили без девичника, приданого, венчания и обычно сводились к торжественным речам о «семье — ячейке общества» в сельсовете, украшенном кумачом и портретом В. И. Ленина, молодоженам вручался подарок с советской символикой и устраивалось скромное застолье. Старожилы, заставшие такие свадьбы, характеризовали их как скучные. Сейчас функция законодательного образования новой семьи от органов ЗАГС и позднее появившихся Дворцов бракосочетания в Москве отчасти перешла к организации «Мои документы», «виртуальным ЗАГСам» (там можно оставить заявку о намерении сочетаться браком).

А что же стало со свадьбой — народным обрядом? Она живет, но в сильно модернизированном виде, уже без всякого канона, а регламент ее проведения выбирают сами жених и невеста. Они могут заимствовать какие-то элементы классической свадьбы или придумать собственный сценарий, совершенно оригинальный. Сейчас проводят и выездные торжественные церемонии в красивых зданиях музеев, старинных усадьбах и даже ночью на станциях метрополитена.

Новой — а вернее, хорошо забытой старой — традицией стала помолвка, при которой жених надевает невесте помолвочное колечко с драгоценным камнем (про аналогичное кольцо для него самого никто не вспоминает). Прежде было два разнесенных во времени церковных таинства: обручение кольцами и венчание брачными венцами, но в 1775 г. их в законодательном порядке повелели соединить в одну процедуру с двумя частями; в память об этом кольцо называют обручальным. Еще один отголосок двух церковных таинств наблюдается в том, что сегодня многие верующие носят особые венчальные кольца с наперстными молитвами и фрагментами обрядовых изречений: например, «Господи, славою и честию венчай мя» из венчальной молитвы.

В. В. Маяковский носил кольцо с буквами MW и надписью на внутренней стороне «Лиля» в честь Лилии Юрьевны Брик, а она — «ЛЮБ» и «Володя», и он мог читать непрерывно по кругу «люблю» на ее пальце. Сейчас ювелирные и гравёрные мастерские предлагают услуги индивидуальной светской гравировки обручальных колец. Часть текстов восходит к религиозной идее вечной жизни: «Вечная любовь», «Мы вместе в веках», «Всегда будем любить друг друга». Иные более индивидуальны и современны: «Любовь от трав и таблеток не проходит», «Каждая минута рядом с тобой — крупинка счастья», хотя в целом такие фразы имеют истоки в фольклорных жанрах заговоров, пословиц и поговорок. Многочисленные изречения для гравировки обручальных колец — от шутливых до серьезных — предлагаются на разных интернет-сайтах.

Новаторством стало и свадебное путешествие. Из поездки свадебного поезда (то есть череды конских упряжек с участниками свадьбы) из родительского дома жениха в дом родителей невесты, в церковь и обратно оно превратилось в послесвадебное многодневное турне в другие города и даже страны. Название «медовый месяц», обозначающее первые тридцать дней после свадьбы, также стало новацией, заимствованной из Западной Европы.

Белое платье невесты тоже имеет иностранное происхождение, хотя белизна цвета и у нашего народа символична и имеет двоякую отсылку — к девичьей чистоте (в том числе нравственной) и к трауру, воплощая древнюю идею свадьбы-похорон. У русских не было особого свадебного убранства: и девушки, и юноши просто надевали в первый раз самое нарядное и богато украшенное одеяние, которое затем носили по праздникам до появления первенца-сына или более продолжительное время, пока не утратят возможность рождения детей. Жених надевал рубаху, вышитую невестой, а она ехала к венцу в подаренной им шубе. Это был прием соединительной магии, сближавший будущую семейную пару. В причитании невесты перед свадьбой в Вологодской губернии сообщалось о главных родительских дарах — венчальной иконе и цветном платье:

Городские невесты ориентировались на зарубежную моду. С ней они знакомились по женским журналам, по нарядам подруг — дочерей более высокопоставленных лиц, которым шили платья профессиональные портнихи. В с. Ватагино Крестецкого уезда Новгородской губернии невесте на рубеже XIX–XX вв. жених дарил шелковое подвенечное платье за 70 рублей. Это были колоссальные деньги. В книге «Жизнь “Ивана”: Очерки из быта крестьян одной из черноземных губерний» (1914) О. П. Семенова-Тян-Шанская сообщала, что бревенчатая изба стоила от 50 до 120 рублей, а женская рубаха с понёвой и фартуком — аналог городского платья — от 3 рублей 80 копеек до 5 рублей.

Парадоксально, но знак ведущего участника свадьбы — самая выразительная деталь народного праздничного костюма — вручался дружку, а не венчающейся паре — виновникам торжества. То было сильно орнаментированное полотенце, обычно красное или многоцветное, выполненное невестой в технике браного ткачества или ручной вышивки, иногда совмещающее оба вида работ. Это полотенце-рушник надевалось на дружко особым образом, часто через левое плечо наискось к поясу, завязывалось специальным узлом так, что концы свешивались до колен. Многочисленные гости, даже не знакомые друг с другом, по этому элементу сразу узнавали его в толпе. Узорчатое полотенце могли надевать и на рекрутов, когда торжественно провожали их в царскую армию, но все-таки имелось отличие: будущих солдат обычно подпоясывали рушником вместо пояса. Такими же полотенцами украшали иконы в доме, дуги лошадей и т. п. — словом, ничего сугубо специального, кроме повязанного на дружко рушника, в традиционном убранстве участников свадьбы не было.

Имеются обобщающие труды по условной общерусской и восточнославянской свадьбе: «Брак и свадьба в славянской народной культуре. Семантика и символика» А. В. Гуры (2011); по ряду региональных типов, например: «Русские свадебные песни Терского берега Белого моря» Д. М. Балашова, Ю. Е. Красовской (1969); «Русская свадьба в Среднем Поволжье» Н. В. Зорина (1981); «Русская свадьба: Свадебный обряд на Верхней и Средней Кокшеньге и на Уфтюге (Тарногский район Вологодской области)» Д. М. Балашова, Ю. И. Марченко, Н. И. Калмыковой (1985); «Рязанская свадьба» Е. А. Самоделовой (1993; также «Рязанская традиционная свадьба», т. 1–3, 2015–2016); «Русская свадьба Заонежья (конец XIX — начало XX в.)» В. П. Кузнецовой, К. К. Логинова (2001); «Вятская свадьба» Т. А. Золотовой, А. А. Ивановой, И. Н. Шестаковой (2001); «Русская свадьба в Нижегородском Поволжье» К. Е. Кореповой (2019) и др. Локальные версии свадеб были выявлены и описаны уже первыми профессиональными фольклористами — профессором Императорского Московского университета И. М. Снегиревым в выпуске 4 «Русских простонародных праздников и обрядов» (1839) и А. В. Терещенко в «Быте русского народа» (1836–1837, в 7 ч. 3-е изд. 1848, ч. 2) (см. выше).

Также опубликованы тексты многих фольклорных жанров свадьбы, некоторые их них — с нотами: «Лирика русской свадьбы» Н. П. Колпаковой (1973), включающая величальные, корильные песни и причитания; «Севернорусская причеть: Междуречье Сухоны и Юга и верховья Кокшенги (Вологодская область)» Б. Б. Ефименковой (1980); «Причитания в севернорусском свадебном обряде» В. П. Кузнецовой (1993); «Русские свадебные приговоры в архивных коллекциях XIX — первой трети XX в.» (составление Ю. А. Крашенинниковой, 2021). Свадебные песни и плачи, комментирующие и сопровождающие ритуальные действия, относятся к жанровому комплексу обрядовых произведений и вне обряда не исполняются.

Произведения устного народного творчества энтузиасты активно собирали с середины XIX в., но имелись и более ранние отдельные случайные фиксации и публикации. Состоятельные лица выделяли деньги на фольклорные экспедиции, когда еще даже не было такого термина, на «хождение в народ» и сами записывали прекрасные образцы свадебного фольклора. Наибольшей известностью пользовался кружок П. В. Киреевского, которому, в частности, поставлял описания орловской и рязанской свадьбы П. И. Якушкин — недоучившийся студент математического факультета Московского университета, променявший будущую специальность на благое дело сохранения народного культурного наследия. Упомянем наиболее представительные сборники русского фольклора, включающие описания свадьбы и тексты свадебного фольклора: «Великорусс в своих песнях…» П. В. Шейна (вып. 2, 1900); «Собрание народных песен П. В. Киреевского: Записи П. И. Якушкина» (1983, 1986) и др. (см. выше).

Царская свадьба в Московском государстве XV–XVII вв. описана в документах «Древней российской вивлиофики» Н. И. Новикова. Также имеются этнографические описания свадьбы русских в Московии и при Петре I, сделанные иностранцами (послами и другими дипломатическими работниками); они сгруппированы и приведены в томе 1 «Обряды и обрядовый фольклор» пятитомника «Фольклорные сокровища Московской земли» (1997; частично в комментариях). В художественной литературе также представлены многие моменты свадебного обряда, хотя и не в цельном виде, пропущенные сквозь призму авторского взгляда. Так, свадьба с. Константиново Рязанского уезда и губернии описана в повести «Яр» С. А. Есенина (1915). Свадьбу д. Шаблово Кологривского уезда Костромской губернии записал художник и писатель Е. В. Честняков, очевидно, с тщательной точностью, а также и воплотил в большое эпическое повествование[42].

К свадебным жанрам относится целый ряд произведений песенных разновидностей: сопровождающие ритуальные действия обрядовые песни, величальные, корильные, каравайные, заклинательные, предназначенные сироте, песенки-зазыванки и песенки игриц с просьбой о вознаграждении, завершающие свадебный пир песни. Все эти произведения исполнялись в определенный момент свадьбы девушками и женщинами — подружками невесты в ее доме или родственницами жениха после венчания. Происходило так называемое ансамблевое пение, при котором каждый голос немного отличался от остальных. Манеру исполнения величальных песен народ определял как «величать», «припевать». Например, последний термин звучит в свадебном причитании подружек в Устюгском уезде Вологодской губернии с призывом воспеть невесту:

К региональным жанровым разновидностям относятся сокольные песни, открытые музыковедом профессором Н. Н. Гиляровой из Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского в Рязанской области (за ее пределами они тоже встречаются, но не осознаются старожилами как особая функциональная группа и не объединяются типовыми напевами).

^{Боярыня-сваха. Картина Клавдия Васильевича Лебедева. Конец XIX — начало XX в.}

^{© Екатеринбургский музей изобразительных искусств}

Свадебные плачи (причитания) тоже имели мелодию и развернутый словесный сюжет и этим напоминали песни, но сопровождались тяжелыми вздохами, всхлипыванием и «аханьем». Звучали они обычно из уст одного человека — невесты, ее родной и крестной матери, сестры и т. д. или специальной приглашенной женщины — «вопленицы», «вытницы», «выльницы» и др., которая хорошо знала текст и умела импровизировать. Причитание обычно состояло из устойчивых словесных выражений — поэтических строк, шедших одна за другой и как бы нанизывавшихся на общий сюжетный стержень наподобие формул в математической задаче. Однако исполнительница учитывала реальную ситуацию: например, имеются ли у невесты родители или она сирота, много ли братьев и сестер и т. д., поэтому допускала импровизацию — сокращение числа формул или их перестановку, добавление новых из родственных сюжетов. Если невеста не умела причитать, то причёт исполняла профессиональная плачея, а сама просватанная девушка только рыдала и охала. В г. Пинега Архангельской губернии приглашалась «передовщица» — женщина, знающая все свадебные причитания, а также девушки-«подголашницы» или «подголосницы», вместе с невестой припевавшие плач[44].

^{Золоченый свадебный ковш с многоцветной росписью по эмали Федора Ивановича Рюкерта, 1880-е гг.}

^{The Walters Art Museum}

В других местностях одновременно с причитанием невесты ее подруги пели свадебную песню, которая выступала своеобразным аккомпанементом, неким фоном, и мелодии обоих произведений разных жанров различались.

Приговоры дружки, подружки на вынос «ёлочки» произносились речитативом указанными чинами. Свадебные приговоры-формулы (в том числе при сватовстве и ритуале «навязывать невесту»), приговорки («предсказки») при шуточной проверке умений новобрачных, пословицы и поговорки со свадебной тематикой также исполнялись одним человеком, но уже любым.

Песни, причитания и приговоры на свадьбе не сопровождались игрой на музыкальных инструментах. И только свадебные частушки, возникшие на рубеже XIX–XX вв. на основе указанных классических жанров, стали звучать под гусли на Русском Севере, под балалайку и гармонь — на более южных территориях.

Множество записей произведений свадебного фольклора до сих пор находится в государственных и ведомственных архивах и не опубликовано полностью. Ранние фиксации (в первой половине XX в.) сделаны на восковых валиках для фонографа, во второй половине XX в. они производились на лентах бобин и кассет для магнитофонов, с начала XXI в. — на цифровых диктофонах. Часть свадебных материалов цитируется в научных статьях и монографиях, кандидатских и докторских диссертациях и входит в раздел «Приложение» к ним.

К настоящему времени народная свадьба как многоступенчатый сложный обряд исчезла — лишь в памяти старожилов сохраняются воспоминания о рассказах их родителей и бабушек-дедушек о классическом ее типе. Остаются отдельные элементы разветвленного старинного свадебного обряда, а ведущие свадеб и увлеченные любители вплетают их в новую канву. Некоторые свадебные ритуалы получают театрализованное воплощение на сцене. Там же певцы (например, из Хора М. Е. Пятницкого, студенческого фольклорного ансамбля под руководством профессора Н. Н. Гиляровой из Московской государственной консерватории им. П. И. Чайковского и др.) и ансамбли художественной самодеятельности исполняют для зрителей свадебные песни, вычленив их из состава свадьбы. Изданы грампластинки и диски с аудио- и видеозаписями аутентичной свадьбы разных регионов России. Образцы свадебного фольклора собраны на сайте «Нематериальное культурное наследие» в интернете. В итоге народная свадьба из обычного праздничного события стала памятником духовной культуры.