Фиксации обрядовой стороны княжеской и царской свадьбы известны с конца XV в.: из «розрядов свадьбе», «чинов свадебных» и описаний бракосочетаний правящих особ за 1500–1646 гг., опубликованных в многотомнике «Древняя российская вифлиофика» Н. И. Новикова; из труда «О России в царствование Алексея Михайловича» Г. К. Котошихина (1666).
Первым письменным документом о свадьбе оказались дела дипломатических отношений Московского государства с Великим княжеством Литовским за 1492–1495 гг.: Елена Ивановна, дочь великого князя Ивана III Васильевича, была просватана и обручена в Москве, а потом обвенчана по католическому обряду с участием православного священника в г. Вильно с литовским князем Александром. Это единственная запись о заочном княжеском обручении, последовавшем 6 февраля 1494 г. за начатыми в ноябре 1492 г. переговорами о сватовстве с послами из Литвы. После того как Иван III выразил окончательное согласие, пару заочно обручили по православному канону в Москве: «И князь велики, сед с великою княгинею, и княжна тут же, да и бояре, и послали по них, да и обручянье тут было, молитву священники молвили, кресты с чепями <цепями> и перьстни меняли; и в великого князя Александра место обручал пан Станислав Янович, староста жемонтьский. А Петра оставили того деля, что ему другая жена»[11] (то есть второго посла отстранили от участия в таинстве из-за того, что он состоял в повторном браке).
Интересно, что и в XIX–XX вв. русские крестьяне использовали форму заочного сватовства: например, в Рязанской области уже в конце XX — начале XXI в. нам неоднократно рассказывали, что жених подрядился в пастухи в отдаленном населенном пункте, его родители пришли сватать девушку и поставили рядом с ней палку с жениховой шапкой. Они получили согласие, так как семьи знали и уважали друг друга, а свадьбу сыграли в осенне-зимнее время, когда парень вернулся в родное селение. Но мужская шапка являлась важным символом — это видно хотя бы по словам женихова свата в Судогодском уезде Владимирской губернии: «Я пришел к вам не силком отнять вашу дочь, а по чести да по родству. Только вы знаете, что в девках не век же вековать. Она у вас девка пригожая, разумная: пристроил, так и дело в шапке»[12].
Литовский князь Александр и Елена Ивановна, дочь великого князя Ивана III Васильевича. Фрагмент гравюры, XVI в.
Biblioteka Narodowa
Первая зафиксированная в рукописи очная московская свадьба состоялась в 1500 г., когда князь Василий Данилович Холмский женился на княжне Софье, дочери Ивана Васильевича, великого князя всея России. Средневековая свадьба русского народа известна из «Домостроя» (с новгородской традицией 1560-х гг.), из «записок» и других документов иностранных путешественников в Московию. Среди таких переводных трудов — краткие путевые записки и энциклопедически солидные монографии послов и других важных особ из Англии, Франции, Германии, Австрии, Италии, Дании, Швеции, Чехии, Польши, оказавшихся в Московском государстве по военным и торговым делам, в составе религиозной миссии, служивших врачами при царском дворе и т. п. В книгах иностранцев привлекательны их оригинальные наблюдения за русской свадьбой вместе с сообщениями москвичей и жителей других регионов России, с выдержками из богословских книг, с сопоставлением обряда с подобным же на их родине. Некоторые авторы книг о Московии там не были, но основывались на сторонних источниках: например, в «Книге о посольстве Василия, великого государя Московского, к папе Клименту VII» Павла-Иовия Новокомского впервые описаны княжеские смотрины со слов толмача Димитрия Герасимова в 1525 г.
Известны работы иностранцев о русской свадьбе: «Путешествие в Московию Рафаэля Барберини, в 1565 году»; «Начало и возвышение Московии. Сочинение Даниила Принца из Бухова, советника императоров Максимилиана II и Рудольфа II, и дважды бывшего чрезвычайным послом у Ивана Васильевича, великого князя Московского»; «О государстве Русском, или Образ правления русского царя (обыкновенно называемого царем Московским» Джона Флетчера; «Описание путешествия в Москву римского императора Николая Варкоча, с 22-го июля 1593 года»; «История о Великом княжестве Московском, происхождении великих русских князей, недавних смутах, произведенных там тремя Лжедимитриями, и о московских законах, нравах, правлении, вере и обрядах, которую собрал, описал и обнародовал Петр Петрей де Ерлезунда в Лейпциге 1620 года»; «Путешествие в Персию через Московию 1602–1603 гг.» Стефана Какаша и Георга Тектандера; «Свадьба Отрепьева. Из записок Георга Паерле»; «Краткое повествование о начале и происхождении современных войн и смут в Московии, бывших в непродолжительный период царствования нескольких государей ее, до 1610 года» Исаака Массы; «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно» Адама Олеария; «Москва в 1612 г. (Отрывок из Записок Маскевича)»; «Записка Юрия Крижанича о миссии в Москву в 1641 г.»; «О дворе Российском при царе Алексее Михайловиче» Сэмюэла Коллинса (Коллинза); «Путешествие по России голландца Стрюйса»; «Сказание Адольфа Лизека о посольстве от императора Римского Леопольда к великому царю Московскому Алексею Михайловичу, в 1675 году»; «Посольство Кунраада фан-Кленка к царям Алексею Михайловичу и Феодору Алексеевичу» Бальтазара Койэта; «Московия, или Известия о Московии, по открытиям английских путешественников, собранные из письменных свидетельств разных очевидцев…» Джона Мильтона; «Дневник Иоанна Георга Корба во время посольства императора Леопольда I-го в Московское государство в 1698 г. и проч.», а именно глава «О браке»; «Состояние России при нынешнем царе. Другое и более подробное повествование о России» капитана Джона Перри; «Путешествие через Московию Корнилия де Бруина», в том числе в главе VI «Великолепная свадьба одного любимца Его Царского Величества»; «Бывшего полкового священника, магистра Генриха Седерберга заметки о религии и нравах русского народа во время пребывания его в России с 1709 по 1718 год»; «Записки Юста Юля, датского посланника при Петре Великом (1709–1711)». За ритуалом бани крестьянской невесты накануне дня венчания в с. Троицкое под Москвой наблюдала англичанка Кэтрин Вильмот, также запечатлевшая три свадебные песни в письме от 21 октября 1806 г. к княгине Е. Р. Дашковой.
Этот солидный, хотя и неполный, список свидетельствует о том, что иностранцы понимали огромную культурную ценность русской свадьбы как национального достояния и ее роль в идентичности народа. И русские горожане, утратившие связь со своими предками-крестьянами, обретали чувство родства с ними, изучая народный свадебный обряд и его поэзию хотя бы по книгам. А сельские жители вплоть до конца XX в. сохраняли свадебный фольклор в своей памяти и реальном исполнении, в живом бытовании песен, плачей и приговоров участников свадьбы. Подборка описаний иностранцами русских свадеб XVI — начала XIX в. дана в основном корпусе и комментариях в первом томе «Обряды и обрядовый фольклор» пятитомника «Фольклорные сокровища Московской земли» (1997).
Труды иностранцев с этнографическими описаниями свадьбы и других русских обрядов начали переводить на русский язык уже после того, как они вышли у них на родине. Большинство работ опубликовали в России в XIX в., а некоторые и позже, часто в журнальных вариантах. Соответственно, история русской свадьбы не изучена и не проанализирована до сих пор, обобщающих трудов по ней нет (в отличие от мифологических и иногда довольно произвольных трактовок относительно многих свадебных ритуальных моментов, которым придается излишняя архаизация).
В 1516 г. начал первое путешествие в Московию барон Сигизмунд Герберштейн, сообщивший в «Записках о московитских делах» об обычае «навязывать» невесту жениху ее отцом как об оригинальном способе заключения брака.
Важно то, что записи конкретной свадьбы иногда велись сторонним иностранным наблюдателем и русским знатоком традиции параллельно, и такие материалы не дублируют, а органично дополняют друг друга, потому что относятся к разным этапам обряда. Таковы сведения о втором браке царя Алексея Михайловича с Натальей Кирилловной Нарышкиной в 1671 г. из «Сказаний светлейшему герцогу Тосканскому Козьме Третьему о Московии» Якова Рейтенфельса и из «Древней российской вивлиофики» Н. И. Новикова. Яков Рейтенфельс описал, как царь выбирал невесту при тайном смотре, который состоялся у Артамона Сергеевича Матвеева, управляющего царским двором. Царь потаенным ходом пришел к нему в дом и спрятался в тайную комнату. Оттуда ему была видна другая зала, назначенная для самых знатных девиц, прославившихся красотой, и он внимательно рассматривал их. Далее Яков Рейтенфельс упомянул недавно исчезнувший обычай интересоваться у верных прислужниц насчет физической и нравственной добродетели трех предварительных избранниц. Проницательный царь обошелся без такой сторонней услуги. Затем автор сообщил об официальных сватах — боярах в каретах в сопровождении небольшого конного отряда с трубачами, о царских дарах — собольих мехах. Ритуалы собственно дня венчания описаны в русской летописи: «<…> своей государской радости изволил быть в 22 день, в воскресенье» (месяц не назван); из свадебных чинов перечислены тысяцкий, дружка, свахи, посажёные родители — «в отцово место» и «в материно место» (имя отсутствует); обозначены основные ритуальные действия: «У государевой свечи…», «Короваи несли…», «Поезд наряжал…», «У царицы у саней…», «У сенника боярин…».
Показательно, что впервые фольклорные свадебные произведения — в пересказах и переводах — записали иностранцы. Слова молодых при растаптывании стеклянной чаши из-под выпитого вина в церкви, приговор отца при ударе плетью невесты и ее плач во время перехода в дом мужа донесли до нас Петр Петрей в 1601–1611 гг. и Иоганн-Георг Корб в 1698 г. Русские летописцы отражали только обрядовую сторону свадьбы и перечисляли имена-фамилии участников, которые являлись свидетелями брачного торжества и тем самым удостоверяли его юридическую силу. Летописцы составляли документ — своего рода отчет о свадьбе — и, очевидно, полагали, что словесное сопровождение не относится к делу и оно известно соотечественникам, знатокам фольклорной традиции.
Некоторые свадебные ритуальные моменты русских удивляли иностранцев и вызывали их неодобрение. Так, в «Описании неизвестного англичанина, служившего зиму 57–58 годов при Царском дворе» о свадьбе 1557–1558 гг. сообщается: «Когда слюбятся обе стороны, жених посылает невесте сундучок или ящик, в котором лежат: кнут, иголки, нитки, шелк, холст, ножницы и т<ому> под<обные> вещи, которыми она должна будет работать, когда сделается его женой, иногда еще изюм, винные ягоды и т. п., давая ей понять этими подарками: кнутом — если оскорбит мужа, то будет бита им; иголками, нитками, холстом — что она должна прилежно заниматься шитьем и работать, что лучше умеет; изюмом и плодами он обещает, что при хорошем своем поведении у ней не будет недостатка ни в какой хорошей вещи, ничего не будет слишком дорогим для нее»[13].
В свадьбе XIX — начала XX в. жених привозил на девичник дары и гостинцы невесте, а утром перед венчанием ее отец вручал ему плетку или кнут с особой приговоркой: «Люби жену, как душу, / Тряси ее, как грушу». В д. Жданово Касимовского уезда Рязанской губернии жених бил невесту плеткой до трех раз перед поездкой к венцу. В с. Кидусово Спасского уезда Рязанской губернии жених, взяв лошадь у верхового и сев на нее, возвращался от свадебного поезда, чтобы пригласить невестиных родителей на пир, а потом объезжал поезжан три раза и ударял невесту ременным кнутом в спину с приговоркой: «Отставай от отча <так!>, от матери, привыкай к мужню норову»[14]. Этот обычай был подмечен у русских в Московском государстве иностранцами, находившими его «отвратительным».
За те пять столетий — с XV по XX в. — документально зафиксированной русской царской и народной свадьбы она в целом мало изменилась, что связано с неторопливым течением патриархальной крестьянской жизни, с общинными устоями сельского сообщества. И только смена государственного устройства в XX в., две мировые войны, электрификация и индустриализация страны, коллективизация сельского хозяйства, проведение радио и появление телевещания, а потом и магнитофонов привели к стремительному разрушению народного свадебного обряда и к утрате его классической многовековой формы.
Некоторые негласно-нормативные манеры в ритуальном поведении русских на свадьбе иностранцы трактовали как притворство и некое театрализованное представление. Так, о свадьбе 1557–1558 гг. в «Описании неизвестного англичанина, служившего зиму 57–58 годов при Царском дворе» сообщено: «Когда следует идти в церковь, невеста ни за что добром туда не идет, а упорствует и спорит с убеждающими ее идти и притворяется плачущею до того наконец, что 2 женщины выводят ее и ведут в церковь, плотно закрывши ее лицо, чтоб притворство ее не могло быть открыто замечено; невеста же производит большой шум, как будто рыдает и плачет, до самого прихода в церковь, где снимают покрывало с ее лица»[15]. До середины XX в., пока родители невесты решали, за кого ее выдать замуж, и не спрашивали ее согласия, хотя формально та имела право отказаться, просватанные девушки искренне рыдали. Кроме того, они навсегда покидали родной дом и переезжали к мужу, где подпадали еще и под власть свекра и свекрови, золовок и деверьев с их женами. В любом случае, согласно трактовке французского этнографа Арнольда ван Геннепа, высказанной в монографии с «говорящим» заглавием Les rites de passage («Обряды перехода», 1909), свадьба относилась к таким инициационным обрядам, менявшим социально-возрастной статус человека.
Свадебный пир. Невеста в покрывале, садится рядом с женихом. Иллюстрация из книги А. Олеария «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно», сер. XVII в. 1906. С. 213. Офорт.
National Gallery of Denmark (Statens Museum for Kunst)
Краткие схемы свадебных ритуалов отмечены уже в летописях Древней Руси, начиная с «Повести временных лет» монаха Нестора. Этот летописный свод был создан в Киеве, датируется 1110-ми гг. и известен по шести спискам XIV–XVI вв. Там подчеркиваются различия в том, как проходили свадьбы у разных древнерусских племен и племенных союзов, но под влиянием политических воззрений летописца сделано это тенденциозно: поляне «брачный обычай имяху: не хожаше зять по невѣсту, но приводяху вечеръ, a завътра приношаху по ней что вдадуче»; про древлян сообщается, что «брака у нихъ не бываше, но умыкиваху у воды дѣвиця»; что касается радимичей, вятичей и северян («сѣвер»), «браци не бываху въ них, но игрища межю селы, схожахуся на игрища, на плясанье и на вся бѣсовьская пѣсни, и ту умыкаху жены собѣ, с нею же кто съвѣщашеся; имяху же по двѣ и по три жены»[16].
Московские летописи включали писцовые формулы, выстроенные по хронологии свадебного обряда, но не содержали фольклорных произведений. Описание велось по таким словесным клише: «Лета… года, <название месяца> в день, в <день недели>, свадьба…» или с продолжением «женитися великому князю», «приговорил государь и великий князь… брата своего… женити». И далее: «А мыльню топили и были у мыльни…», «А у воды были…», «А у платья у княжова был… и с белым платьем и с поясы ходил…», «А колпак великого князя держал…», «А у коня был и ездил около подклета…», «А свечу княжую несли…» и др. О том, что описания строились по формуле, свидетельствуют частые и почти дословные, иногда совсем точные повторы фрагментов, а также намеренные пропуски в них отдельных чисел в датах и имен должностных лиц, притом что свадебные чины указывались. Такое описание свадьбы построено на однотипности синтаксических конструкций с единоначатиями: «А на места положити зголовья шитые…», «А княжнин дружка подает ширинки <полотенца>», «А объездив монастыри, пришлет весть…» Традиционность обряда и каноничность его письменной фиксации иногда подчеркнуты отсылкой к предыдущему сообщению: «<…> а чин был свадебной как были свадьбы отца его… писан тот впереди»[17]. Таких записей известно семнадцать, их точные датировки дают возможность проследить исторические изменения в великокняжеских и царских свадьбах — при сохранении обрядового канона.
Средневековая свадьба Московии имела разветвленную терминологию: «законный брак», «женитба», «свадба» и «радость» (обозначение «каша», известное по сообщению летописи об Александре Невском и далее в московском летописании, встречается и в текстах середины XIX в.). Вот как сообщали о каше — ритуальном блюде, составлявшем целую трапезу после брачной ночи, — на свадьбе у царя и великого князя Михаила Федоровича в 1626 г.: «А после того кормили государя и государыню кашею. А каша была в дву(х) горшочках фарфоровых на одном блюде, обогнуты двумя парами соболей. А держал кашу государев больший дружка; а перед государынею кашу держала большая сваха»[18].
Свадьба Московского государства интересна еще и тем, что в ней уже существовал параллелизм ритуалов: свахи «чешут голову» жениху и невесте, надевают колпак на молодого и «укручивают» молодку в кику и др. Наблюдается и параллелизм свадебных чинов (дружки у жениха и невесты, свахи с жениховой и невестиной сторон и др.), во многом утраченный уже к XVIII в. или, точнее, редуцированный до меньшего числа участников. Их наименования в минувших столетиях связаны с иерархической лестницей придворных слуг и с историческими названиями профессий. Летописями зафиксированы фонарники, сидячие бояре и боярыни, конюшей, коровайники, поезжалые и др.; часть этих наименований дожила до середины XX в.
На свадебные чины «князь молодой» и «княгиня молодая», которыми в 1557–1558 гг. и позднее именовались даже самые бедные люди, обратили внимание несколько иностранцев, начиная с «Описания неизвестного англичанина, служившего зиму 57–58 годов при Царском дворе» (см. выше).
Русский народный свадебный обряд стал активно фиксироваться и публиковаться собирателями фольклора только на рубеже XVIII–XIX вв. Впервые он был пунктирно описан в «Абевеге русских суеверий» М. Ч. (то есть Михаила Чулкова) в 1786 г., в рубрике «Брак». Дополнительно приводились и региональные типы свадьбы: брачные обычаи яицких (ныне уральских) и донских казаков. Вопреки заглавию книги, также указывались свадьбы даже нерусских народов: камчадалов, мордвы, чувашей, татар, калмыков, вотяков (то есть удмуртов), киргизцев (киргизов), лопарей (саамов), черемисов (марийцев), башкирцев (башкир), малороссиян и украинских слобожан (украинцев). М. Д. Чулков обнаружил, что мордва и чуваши, приняв христианство и проживая по соседству с русскими, заимствовали многие черты их свадьбы, соединив со своим обрядом[19].
Таким же образом спустя почти столетие описал свадьбу в труде «Русский народ: его обычаи, обряды, предания, суеверия и поэзии» (1880) М. Забылин, представив наряду с русскими в едином очерке обычаи донских казаков, уральцев, малороссиян, мордвы и чувашей, черемисов, татар, пермяков, калмыков, камчадалов. Это удостоверяет интерес отечественных исследователей и публикаторов не только к русской свадьбе, которую они полагали известной современникам, но и к оригинальным обычаям других народов Российской империи, говорящих на своих языках. Как иностранные путешественники в Средние века описывали свадьбу русских, считая ее диковинкой для европейцев, так и исследователи народного быта обращались к свадебным обычаям малочисленных народов.
Одежда цариц Евдокии Лукьяновны и Натальи Кирилловны. Хромолитография Ф. Дрегера, XIX в.
New York Public Library Digital Collections
Первые публикации свадебных произведений и сопровождающих их ритуальных действий в России состоялись в песенниках. В 1801 г. появилась «Веселая Эрата на русской свадьбе, или Новейшее и полное собрание всех до ныне известнейших свадебных ста тридцати трех песен, употребляемых как в столице, так и в других городах». Это первый в России сборник свадебных песен, пронумерованных от № 1 до № 133 и относящихся ко всем главным ритуалам свадьбы.
В 1803 г. вышел из печати «Самый новейший отборнейший Московской и Санктпетербургской песельник, собранный из лучших и ныне употребительнейших песен…», включающий «Отделение десятое, содержащее в себе песни свадебные» с подробным описанием свадьбы. Песенник издан в Москве, и в нем, очевидно, представлена именно московская свадебная традиция. Об этом свидетельствуют следующие моменты:
1) указание на торгово-ремесленные пригороды, которыми успели обрасти средневековые города: «и ныне еще бывает у посадских»;
2) идущая из Московской Руси терминология: «мыльня», «брачная опочивальня»;
3) постоянные отсылки к обычаям предков, как это прежде делалось в московских летописях: «по обыкновению, принятому от древних», «в древние времена было гораздо больше церемонии при браках»;
4) выстраивание обряда на песенной основе, без типичных для Русского Севера свадебных плачей.
Разговор жениха со свахой. Русский лубок, XIX в.
New York Public Library Digital Collections
В описании свадьбы в песеннике помещена единственная обрядовая формула свадебного пира после венчания: «По выпитии жениху говорят, что питье горько и надобно подсластить. Сие значит, что жених с невестою должны поцеловаться»[20]. Напомним, что свадебные приговорки крайне редко отмечались иностранцами и, как прочие фольклорные тексты, никогда не встречались в русских летописях. Новаторство в фиксации обрядового фольклора заключалось в том, что здесь указывалось, в какой последовательности исполнялись песни и к каким ритуальным действиям и (или) свадебным чинам они прикреплялись:
• «величают песнями жениха и прочих гостей; когда станут дарить, то поют песню»;
• «ежели кто даст мало» — «У Михайлы в гостях не бывали, не бывали…»;
• дружке предназначались «Ох ты умная головушка…», «Дружинька хорошенькой…», «Уж как друженька…»;
• «по окончании сговора, когда поедет жених домой, поют: “Воротися, сокол, воротися”».
Что касается девичника, то «перед начатием же сего девичьего бала поют следующую песню: “Ах зборы, зборы Хавроньины”»; после продажи мальчиком и расплетания свахой невестиной косы исполняют «Не трубушка трубила рано по заре…» и т. д.
В песеннике в описании обряда указан ряд элементов, принадлежащих городской культуре и генетически восходящих к княжеским обычаям, а кроме того, заимствованных у иноземцев, проживающих в столичных слободах. Это особо оговорено: «Разность состояний сделали разность обрядов, при браках употребляемых»; и далее перечисляются различия между свадьбами дворян и лиц среднего сословия, то есть приказных, духовных и посадских. Свадебные городские ритуалы частично включали нововведения, а отчасти продолжали средневековые традиции. Среди них можно отметить такие, как «смотр в каком ни есть постороннем месте, например где-нибудь на гулянье» и «формальный смотр», «зговор, на котором согласяся отдают рядные»; кроме того, в день «девичьего бала» через родственниц жениха «принимают по росписи приданое», на другой день после венчания «жених с учрежденным к тому шафером зовут гостей» и после пира «новобрачные к родственникам и благодетелям ездят с овощами».
Миниатюра из рукописи XVII в. (1-я брачная ночь?). Иллюстрация из многотомного книжного издания «Живописная Россия. Иллюстрированный вестник отчизноведения, истории, культуры, государственной, общественной и экономической жизни России»[21]. 1899. Т. 6. Ч. 2. С. 321.
Живописная Россия. Иллюстрированный вестник отчизноведения, истории, культуры, государственной, общественной и экономической жизни России. СПб., М.: Товарищество М. О. Вольф, 1881–1901
Многие первые журнальные и даже книжные публикации касались отдельных моментов свадьбы. Так, краткий очерк о свадебном дне дан в «Описании города Раненбурга и округа его, Рязанской губернии (Продолжение)» (1826) А. Ибердусова, опубликованном в «Историческом, статистическом и географическом журнале, или Современной истории света, на 1826-й год»; далее последовали «Свадебные и др. обряды и поверья Михайловского уезда», появившиеся в «Рязанских губернских ведомостях» 13 апреля 1846 г. и перепечатанные столичной «Северной пчелой» 19 июня того же года, что подчеркивает важность информации о народной свадьбе для образованных читателей-горожан. Долгое время собиратели фольклора записывали самые интересные и яркие произведения, звучавшие на девичнике и свадебном пире, и не всегда давали информацию обо всем процессе, начиная со сватовства и заканчивая поездкой к родителям новобрачной на второй или третий день после венчания. Даже в капитальном собрании «Великорусс в своих песнях, обрядах, обычаях, верованиях, сказках, легендах и т. п.» П. В. Шейна (вып. 2, 1900) многие этнографические и фольклорные записи начинаются с девичника, хотя там же имеются и полные описания свадьбы отдельных местностей.
Наиболее репрезентативные исследования по русской свадьбе содержатся в «Сказаниях русского народа о семейной жизни своих предков» И. П. Сахарова (1836–1837, в 3 ч.; 3-е изд. 1841–1849, в 2 т., т. 2), где обобщены летописные сведения о великокняжеской и царской свадьбах; в «Русских простонародных праздниках и суеверных обрядах: В 4 вып.» И. М. Снегирева (1839, в 4 вып., вып. 4) и «Быте русского народа» А. В. Терещенко (1848, в 7 ч., ч. 2).
К XIX в. при единстве основного содержания свадебных ритуалов и их последовательности продолжали наблюдаться региональные различия, касающиеся особенностей проведения ритуальных действий, многочисленных народных названий, символики сопровождающих песен, плачей, приговоров и приговорок, напевов музыкальных жанров, наименований свадебных чинов и т. п. Это позволило ученым (В. И. Чичерову, А. М. Новиковой с С. И. Пушкиной, А. М. Кальницкой, Е. А. Самоделовой, Т. С. Макашиной) уже с середины XX в. выделить три типа свадьбы: севернорусский, среднерусский и южнорусский.
Но еще раньше, в 1839 г., профессор И. М. Снегирев описывал свадьбу как главный обрядовый комплекс в народной жизни в различных его версиях: «В разных странах <то есть сторонах> Северной России свадебные обряды весьма разнообразны и многочисленны, так что они представляют многосложную, разительную и живую картину нравов и обычаев, поверьев <так!> и обрядов, в коих отсвечивается местность и дух народа: большая часть этих обрядов суть символы и аллегории, коих смысл отчасти потерян. <…> Нигде так не проявляется народность и древний ее быт, как в актах русской свадьбы, более умилительной и торжественной при многих ее странностях, нежели веселой и разгульной; хотя она и называется в старом русском языке, так как ныне и в чермнорусском и малороссийском, весельем, веселым пирком, и в коем слилось религиозное с народным, древнее с новым»[22] (курсив И. М. Снегирева. — Прим. Е. С.).
Венчание. Гравюра Н. Петрова, ок. 1860–1870 гг.
Muzeum Narodowe w Warszawie