На второй день молодой муж обязательно навещал родителей супруги. В разных местных традициях это называлось ходить «к теще на блины» или «к теще на яичницу» и носило символический характер.

В Нерехтском районе Костромской области третий день именовался «блинки»[310]. В Костромской губернии / области имелось название «отгащивать» — с угощением пирогом в д. Сокирино Парфеньевского района; в Нерехтском районе ездили к тестю с тещей на «перегощенье» или приходили «со здоровьем». В Шарьинском районе в Поветлужье навещать тестя с тещей вечером второго дня значило «отгуливать». Там же и в Мантуровском районе проведывание тещи в этот день или через несколько недель еще носило название «тозьмины», то есть «отозвины». В деревнях Спицыно, Ложково, Старово, Серёгино, Свателово Парфеньевского района о третьем дне свадьбы говорили: «(на) третинки» или «на третинки приезжать». В д. Паратёнки, д. Ситин Шалаш и д. Низкая Грива Павинского района этот день именовался «перепивки».

В с. Бубрино Белозерского уезда Новгородской губернии, в Дорогобужском уезде Смоленской губернии, в Рязанской губернии и других местах новобрачный в сопровождении своих дружек ехал звать родителей жены и угощался яичницей в их доме или в своем, куда они приезжали со знаковым блюдом. Теща примечала: если зять разрезает яичницу крестообразно или изрежет в куски, значит, их дочь сохранила девичью честь, а если он вырежет круглую дырку в середине, то его жена имела добрачные любовные связи[311].

Во время приезда новобрачного с женой к ее родителям около их дома ряженые разыгрывали сценки. Из них самыми неоднозначными были «похороны упокойника». На лавку клали человека со скрещенными на груди руками, покрытого простыней вместо белого савана. Около него ходил ряженый попом персонаж с импровизированным кадилом в виде лаптя на веревочке и дымящимся вонючим сором вместо ладана, пел на церковный голос забавный текст — вроде «Пошел старик за рыбою…». Рядом сидела плакальщица, исполнявшая печальное причитание «Милый мой, дорогой, куда уходишь, кого ты оставляешь» или нарочито смешной и несуразный текст, — например, в с. Тимошкино Шиловского района Рязанской области:

Кто-то мог на равномерный пономарский голос читать вместо Псалтыри какую-нибудь светскую книгу, вокруг стояли люди с зажженными свечами или лучинами. Сценка представляла собой пародию на церковное отпевание и народный погребальный ритуал.

Смысл «похорон упокойника» заключался еще и в том, что им завершали линию траурного поведения невесты с момента ее просватанья, когда она переставала ходить на молодежные «беседки» и гулянья, облачалась в «горевую» одежду в белых, желтых и черных тонах, начинала причитать об утрачиваемой девичьей воле. Родители новобрачной понимали, что они навсегда проводили дочь из родного дома: теперь она замужняя женщина, а ее новый социальный статус в символическом и мировоззренческом плане означает «смерть девушки». В некоторых селениях «упокойником» был человек, наряженный в одежду невесты. «Похороны упокойника» вызывали смех присутствовавших еще и потому, что в итоге врач или медсестра «вылечивали» его и он соскакивал с лавки.

Свадебные сценки с «упокойником» бытовали в южной части России: в Рязанской, Тамбовской, Курской, Воронежской губерниях / областях, в Поволжье. На Русском Севере им аналогичны молодежные игры в «мертвеца», «умруна», «смерть» на Святки. Несмотря на видимую древность свадебного обычая «хоронить покойника», публикации о нем известны с 1980 г., когда начали записываться воспоминания старожилов о свадебном образе покойника в 1920-е гг. Можно допустить, что в архивах имеются более ранние записи.

«Похороны упокойника» бытовали в с. Константиново Рязанской губернии, на малой родине Сергея Есенина. Его друг А. Б. Мариенгоф в «Романе без вранья» (1927) привел забавный случай, когда в 1921 г. во время путешествия по кубанской степи в вагоне поезда поэт в шутку отпевал Г. Р. Колобова, страдавшего от физического нездоровья и душевных переживаний: «К пустому пузырьку от касторки Есенин привязал веревку и, раскачивая ею, как паникадилом <правильнее: кадилом>, совершал отпевание над холодеющим в суеверном страхе Почем-Солью. Действия возвышенных слов службы и тягучая грусть напева были б для него губительны, если бы, к счастью, вслед за этим очень быстро не наступил черед действию касторки»[313].

В с. Котелино Кадомского района Рязанской области «похороны упокойника» служили третьей преградой к дому родителей новобрачной, устраиваемой ряжеными: сначала кто-то делал вид, что толчет зерно в ступе; вторая женщина якобы «стригла барашка», то есть одетого в вывороченную мехом кверху шубу ребенка. Дружка пускался в уговоры, потом угощал ряженых, и они пропускали гостей. В Рязанской области бытовали и другие забавы ряженых, тоже имитировавшие хозяйственную деятельность: прядение на веретене, ткачество с челноком, плетение лаптей «кочедыгом», помол табака в горшке, сбивание масла, молотьба цепами. Все эти действия намекали на брачные отношения молодых, а не являлись случайными телодвижениями и жестами.

Возможно, первой публикацией о ряженых на второй день свадьбы является сообщение об их езде в телегах по улицам г. Раненбург Рязанской губернии в 1826 г.: «Некоторые сидят на запряженных лошадях верхами в смешных нарядах. Женщины сверх того поят петуха и курицу, раскрашенных розовыми лентами, и до того их замучают, прыгая с ними, что едва ли возвращают хозяину живых. Иногда в числе тех свит некоторые ездят на запряженных быках. Словом, стараются в таких случаях показать все, что только есть смешнее и забавнее, и ни одна улица города не остается не посещенною сими гостями, в большей степени веселящимися»[314].

В с. Незнаново, д. Пирогово Нерехтского района Костромской области и других селениях на третий день в доме новобрачного устраивали «бабишник», когда молодой муж с супругой и его родители принимали деревенских женщин. В д. Ёмсна того же района на второй день свадьбы была пирушка «бабик»: женщины принимали новобрачную в бабы. Новобрачные из числа помещичьих крестьян ходили на поклон к помещику.