По наиболее распространенной традиции после венчания новобрачные ехали в дом родителей молодого, где они начинали совместную жизнь. Но в некоторых локальных версиях происходило иначе: свадебный поезд совершал круговой путь и приезжал в дом родителей новобрачной, где устраивался пир. В отдельных населенных пунктах молодые оставались там ночевать, а к мужу переходили только на следующий день. Возможно, это была более древняя традиция или характерная для определенных конфессиональных групп, для потомков какого-то племенного союза — этот вопрос пока не решен.

В части Чухломского уезда Костромской губернии — по направлению к посаду Парфентьев — следование свадебного поезда после венчания новобрачных в дом молодки называлось «в заворот»[264]. В Нейском районе Костромской области в середине ХХ в. после венчания новобрачные садились в одну коляску и ехали в дом родителей жены, по пути встречные крестьяне «дорогу заламывают и просят выкуп». По приезде муж вел себя воинственно: толкал жену, бил по щекам, зажимал ей рот и не позволял говорить. Гости же требовали вина — «отмачивать сундук» с приданым невесты, иначе им якобы его не поднять и не увезти к молодому[265]. В посаде Парфеньев (топоним имел вариативное написание) Кологривского уезда и в Галичском районе Костромской губернии / области, вообще по всему бассейну реки Унжа (притока реки Волга) проходил «чёрный стол» у новобрачной — в противоположность «красному столу» у ее мужа на второй день свадьбы.

На территориях южнее Москвы с 1826 г. тоже зафиксировано возвращение новобрачных в дом жены: например, в Раненбургском и Данковском уездах Рязанской губернии, где проживали однодворцы на границе с прежним Диким полем. Возможно, их предки с более северных земель Московского государства в Средние века прибыли на южные окраины для защиты Отечества от внешних врагов и принесли с собой «круговую схему» свадьбы. В с. Дёмкино Чаплыгинского района Липецкой области (бывш. Раненбургского уезда Рязанской губернии) это называлось «два обеда».

Возможно, «круговая схема» представляет собой рудимент параллелизма свадебных ритуалов по гендерному и территориальному признакам и, вероятно, оказывается отголоском древних представлений о равном праве на жениха и невесту со стороны их родов. При такой композиции венчального дня грань между довенчальными и послевенчальными этапами народной свадьбы обозначалась ритуалом смены «лиминальной» (от латинского līmen — «порог», то есть «пороговой», переходной) прически невесты (ее распущенных волос, покрытых вуалью) на женскую, а также появлением нового головного убора. В с. Дёмкино в доме родителей новобрачной после венчания с молодой жены снимали девичий головной убор — «алый», состоявший из «картонной обечайки», то есть плотного обруча высотой около 10 см, покрытого ленточкой с рисунками и куском красной ткани. Далее на новобрачную надевали кокошник и к нему «вязали пук» с несколькими десятками разноцветных лент.

У порога родительского дома новобрачных встречали отец и мать молодого с иконой и хлебом-солью на рушнике (полотенце) и благословляли детей. Новобрачным следовало отведать хлеба, а гости наблюдали: кто откусит больший кусок, тот будет главенствовать в семье. Перед домом до порога стелили домотканую дорожку или рушник, по нему проходили новобрачные, и полотно тут же скатывали, чтобы больше никто не прошел по нему и не воспрепятствовал их будущему совместному легкому жизненному пути. Молодых осыпали хмелем или зернами пшеницы, овса с магической целью. Во-первых, тем самым им желали множество детишек, во-вторых, так оберегали от возможного колдовского влияния, поскольку верили, что, пока колдун соберет все зернышки на земле, он не начнет колдовать. Хмель применялся в княжеских и царских свадебных обрядах, а впервые он упомянут на свадьбе великого князя Василия Ивановича в 1526 г.: «<…> и тысяцкого жена учнет осыпать великого князя и великую княгиню» и «осыпалу быти на мисе на золотой; а на мису перво хмелю всыпати на три угла»[266].

В «Абевеге русских суеверий» М. Д. Чулков в 1786 г. привел обычай класть под порогом незамкнутый замок; и когда новобрачные перешагивали через него, то его поднимали и замыкали, а ключ бросали в реку или колодец, чтобы муж с женою жили в согласии[267]. Подобный обычай был возрожден в Москве, на мосту от Болотной площади к Третьяковской галерее: там в начале 2000-х гг. поставили металлические кованые деревья, и сотрудники конфетной фирмы «Рафаэлло» раздавали проходящим парам красные ленточки для повязывания их на ветки. Новобрачные стали привешивать небольшие амбарные замки с выгравированными именами сначала на деревья, потом на чугунную ограду моста и бросать ключи в воду. Этот сюжет показали по телевидению, и он распространился на другие города России, породив новую свадебную традицию, восходящую к разновидности календарно-обрядового гадания. Так, прежде на Святки вечером девушки клали под подушку замок — настоящий амбарный (подвесной) или импровизированный из спичек, чтобы приснился жених; на Троицу бросали в реку венок из веток березы, клена или цветов и примечали, уплывет ли он.

После Октябрьской революции 1917 г. полномочия совершать бракосочетание были отняты у Церкви и переданы гражданским организациям — сельским советам и потом ЗАГСам (то есть органам Записи актов гражданского состояния). Как веяние нового времени, в 1920–1930-е гг. возникли «красные» и «комсомольские свадьбы», проводившиеся без приданого невесты, без девичника со старинными свадебными песнями, но с речами коммунистов о семье — «ячейке общества». Вместо дружка и тысяцкого появились свидетели, своими подписями в документе подтверждавшие брак, как прежде указывались поручители в церковных метрических книгах. Такие идеологизированные свадьбы были скучными и не прижились. Со второй половины XX в. традиция видоизменилась: у ЗАГСа или Дворца бракосочетания тканую дорожку не расстилали, но новобрачный переносил супругу на руках через порог и вместо хлебных зерен при выходе молодых осыпали лепестками роз или блестящими конфетти.

В Юхновском уезде Смоленской губернии, в Рыльском уезде Курской губернии[268], в Рязанской губернии и других местностях на пороге своего дома новобрачных встречала свекровь в вывернутой мехом кверху и накинутой на голову шубе (у крестьян большинство шуб были сверху крытыми тканью, а мехом внутрь). В некоторых селах Касимовского уезда, Клепиковского района Рязанской губернии / области она в таком устрашающем виде носила название «пужава» (ср. обозначение ряженых — «пужало», также «огородное пугало»), а в с. Луховицы Зарайского уезда той же губернии — «медведь». Этот обычай зафиксирован уже в княжеском и царском свадебном обряде, начиная со свадьбы великого князя Василия Ивановича в 1526 г., где он приурочен к провожанию молодых в их брачный покой: «<…> и как придут к постеле, и тысяцкого жена положит на себя две шубы собольи, одну положит по обычаю, а другую шубу положит на верх наизворот, шерстью вверх, да осыпает великого князя и великую княгиню у дверей у сенника»[269].

Смысл появления свекрови в этой странной одежде был двойной: подчинить волю невестки своему влиянию и обеспечить новой семье богатую жизнь со множеством детей, поскольку мех считался знаком тепла, богатства и плодовитости. В с. Ватагино Крестецкого уезда Новгородской губернии в шубе мехом вверх невестины родители благословляли и провожали дочь с женихом к венчанию. В Юхновском уезде Смоленской губернии отец и мать невесты проводили благословение на расстеленной на полу меховой шубе, на которую становились юноша с девушкой[270].

В с. Козьмодемьянское Пошехонского уезда Ярославской губернии после приезда от венчания новобрачные, обменявшись половинками пирога-«сгибня», съедали их под приговорку сватьи: «Ешьте, милые, во славу Божию, во любовь вечную, бесконечную, яко же едино тесто в пироге, такожде и ваша плоть воедине до скончания века, неба и земли — аминь»[271]. Выражения на церковнославянском языке — «яко же едино <…> такожде», «аминь» — свидетельствуют о том, что данная приговорка создана по подобию церковной службы при таинстве венчания.

^{Свадебный пир. Тоновая литография В. Ф. Тимма к пьесе П. П. Сухонина «Сенник. Русская свадьба в исходе XVI века. Сцены драматического представления из частной жизни наших предков». Русский художественный листок. 1853. № 2.}

^{New York Public Library Digital Collections}

Затем новобрачных отправляли в клеть (на Русском Севере — «на подклет», на юге Рязанской области — в хатку, пристроенную к большой хате) на подготовленную постель. Ради шутки и с прогностической целью и симпатической магией под перину подкладывали полено, будто бы будущего ребенка (вспомним сказку «Принцесса на горошине» Г. Х. Андерсена, где в завуалированном виде представлен тот же мотив). В Рыльском уезде Курской губернии постель готовили специальные женщины — «вечерия»[272].

Традиционно новобрачная должна была разуть мужа в знак любви к нему и покорности, а тот в один сапог клал монету; если она попадалась сразу, это сулило богатую жизнь. В г. Галич Костромской губернии из правого сапога выпадали деньги, а из левого — плетка — с намеком на подарки и наказание жены от мужа на их совместном пути[273]. Этот обычай известен со времен Древней Руси, с фразы Рогнеды, сказанной в 980 г. в адрес князя Владимира, сына ключницы Малуши; девушка отдавала предпочтение другому жениху: «Не хочю розути робичича, но Ярополка хочю»[274].

В Новосильском уезде Тульской губернии дружка укладывал новобрачную на постель к стенке, а ее мужа с краю, соединял им руки и переплетал ноги. В это время игрицы пели:

В Дорогобужском уезде Смоленской губернии дружко запирал за молодыми дверь и сек плетью по клети[276]. В средневековом Московском государстве покой новобрачных охранялся: великий князь Василий Иванович на своей свадьбе в 1526 г. после венчания «велит на конь сесть конюшему, да едет на конюшню, весь стол и вся ночь круг подклета с саблею голою или с мечом»[277].

В это время гости угощались за столом. В Дорогобужском уезде Смоленской губернии свадебный стол без новобрачных назывался «обед незваный», а с их участием — «званый»; наутро молодая пекла «блины званые», за которые каждый гость должен был заплатить монетой[278]. В Макарьевском районе Костромской области праздничный пир у молодого имел наименование «золотая», в г. Макарьев — «золотая рюмочка».

Свадебный стол у новобрачного во многих местных традициях был известен как «княжой»; в д. Подъяковлево Новосильского уезда Тульской губернии — «княжой обед»[279]. Но в Белозерском уезде Новгородской губернии еще раньше, в доме невесты до венчания устраивался стол под названием «княжий»[280]. Это не только связано с обрядовым обозначением любого новобрачного — «князь молодой», но и пошло от средневекового обозначения «княжое место», на которое садился реальный князь на свадьбе в Московском государстве, начиная с XVI в.[281] Так это описано в «Древней российской вивлиофике» Н. И. Новикова.

В г. Псков подавали гуся в качестве главного свадебного блюда[282]. Оно выражало собой идею невесты-птицы, которую занесло непогодой в стадо гусиное, где ее начали щипать как чужую, как о том пелось в свадебных песнях — например, «Из-за лесу, лесу темного…» в Дорогобужском уезде Смоленской губернии:

Но в лебедином образе мыслился и жених — например, в песне д. Федосовка Епифанского уезда Тульской губернии «А кто ж у нас лебедин? / Кто ж у нас соколин?»[284].

В «Домострое» сообщается, что на средневековых свадьбах подавали лебедя: «<…> и понесут в столы наперед лебедь, поставят перед новобрачново, и он приняв наложит руку да велит обрезывати <…>»[285]

Наиболее частым угощением на свадебном пире была запеченная курица. Она отмечена в «Древней российской вивлиофике» Н. И. Новикова на княжеской и царской свадьбах: «<…> и поставят перед великого князя и перед великою княгиню куря печеное, и большой дружка, встав, обертит куря и с блюдом и с скатертью верхнею да отнесет к постеле» на свадьбе великого князя Василия Ивановича в 1526 г.; «А как куры подали <…>» на свадьбе князя Андрея Ивановича в 1533 г. и др.[286]

В д. Подъяковлево Новосильского уезда Тульской губернии блюдом из птицы угощали только новобрачных в клети: им подавали зажаренную курицу «к разорву», с надрезанным крылом, они тянули угощение каждый к себе. В итоге у молодой оставалось лишь крылышко, а у ее мужа — почти целая птица[287], что символизировало его главенство в семье.

В среднерусском типе свадьбы встречались пирог с начинкой из курятины — «курник», а также маленькие пирожки с куриным мясом и яйцами (или только с ними) — «кокурьги», «кокурки», чьи названия восходят к словам «курица», «кокошь». Уже на девичнике в Юхновском уезде Смоленской губернии ставили на стол курник, то есть запеченную курицу в тесте с воткнутым суком яблони, обернутым в разноцветные бумажки и увешанным лентами и золотыми листиками[288].

В Рязанской губернии родители невесты прибывали в дом новобрачного, и кто-нибудь из родни приносил украшенную лентами курочку, — самую красивую, обычно пеструшку или рябушку, — и пускал ее во двор. Она считалась собственностью новобрачной.

В конце свадебного пира новобрачная «дарила», то есть одаривала родню жениха: обычно свекру она вручала рубаху своего рукоделия, свекрови — платок, деверьям и золовкам — узорчатые полотенца. Ритуал проводился следующим образом: дружка держал поднос с бутылкой вина и двумя рюмками, молодой муж кланялся и наливал напиток, его супруга с поклоном вручала подношения подходившей к ним паре, а те клали на поднос деньги. Все полученное новобрачная забирала себе как благодарность за свои «дары».

В с. Бубрино Белозерского уезда Новгородской губернии церемония называлась «даровицею»[289]. В Дорогобужском уезде Смоленской губернии дружко произносил приговорку с поощрением и угрозой, побуждающую гостей щедро одарить новобрачных:

На свадебном пире звучали величальные песни: они адресовались конкретному свадебному чину или их совокупности — дружке, тысяцкому, боярам, свахе, неженатому парню (брату новобрачного), золовке, иногда священнику (если его приглашали после совершения церковного венчания) либо супружеским парам — самим новобрачным, их родителям, другим родственникам (дедушкам-бабушкам, дядям с женами, тетям с мужьями, женатым братьям и замужним сестрам) и др. В этих песенных произведениях обязательно назывался по имени-отчеству адресат: собственно, такое официальное и торжественное именование и являлось величанием «опеваемого» человека; в ряде сюжетов обращение к нему появлялось уже в зачине (в первой строке). В некоторых региональных традициях использовался народный термин «опевать», в других же, на более широкой территории, — «величать»; отталкиваясь от этого глагола, и появилось жанровое обозначение — величальная песня. Далее в сюжете указывалась либо роль воспеваемого лица или пары на свадьбе, либо степень его или их родства с новобрачными. Все содержание любой величальной песни сводилось к похвале такому свадебному персонажу (или паре участников); его портрет, одежда и поступки изображались в идеализированном виде. Так происходило потому, что и сами герои песни уподоблялись древнерусским князьям и их свите, что отражено в соответствующих обозначениях — «князь молодой», «княгиня молодая» и т. п. В некоторых сюжетах обозначалось назначение песни — «величаем», «станем величать» и т. п. Возвеличиваемое лицо понимало, что за величание необходимо наградить песенниц (игриц): вручить им несколько мелких монет. Как и все свадебные песни, величальные исполнялись без музыкального аккомпанемента, но хором. Начинала их женщина-запевала, далее вступали подголоски, всячески расцвечивая красивую мелодию, придавая ей яркость и праздничность.

Как указывалось ранее, величальные песни начинали исполняться задолго до свадебного пира, обычно за несколько недель или даже месяцев. Точкой отсчета было торжество по случаю удачного сватовства и назначения дня венчания, далее с величаниями в доме невесты обращались ко всем приехавшим гостям со стороны жениха и к нему самому во время разных свадебных ритуалов. Особое изобилие величальных песен наблюдалось на девичнике — в той его части, где пировали родители двух семейств, которым было суждено породниться. В довенчальный период свадебного обряда в доме невесты песни исполняли девушки-подруги; подобное происходило и у жениха, где величали участников свадьбы те же приглашенные невестины подружки или девичий хор с участием будущей золовки или даже нескольких младших сестер. Только в особо грустные ритуальные моменты величальные песни не исполнялись; вместо них звучали другие обрядовые песенные произведения с печальными напевами и причитания (например, при расставании невесты с родительским домом, при расплетании косы и т. п.), а также задорные корильные песни (для порицания свата и свахи, дружки и самого жениха). В некоторых региональных традициях (например, в Костромской губернии) величальные песни впервые исполнялись на свадебном пире, а до этого момента присутствующие обходились вообще без пения — вместо него исполнялись пространные приговоры дружки, главной подруги невесты и т. п. На Русском Севере и соседних территориях (включая Костромскую губернию) первая — печальная — часть свадебного обряда выстраивалась на причитаниях невесты, ее подруг, родной и крестной матерей, замужней сестры и т. п.

Интересно, что эстетика величаемого лица в свадебных песнях иногда оказывалась родственной красоте человека, как это представлено в былинах, особенно если произведения этих фольклорных жанров были записаны на Русском Севере. Вот как изображена невеста в величальной песне в г. Псков — с аллюзией на изящную лебедушку, с упоминанием таежных зверюшек с красивым ценным мехом и с сопоставлением девичьего стана с изделием из «бумаги», то есть с белизной бумажного листа или хлопковой ткани (она тоже так именовалась раньше):

Ближе к концу свадебного пира исполняли эротические песни, которые должны были содействовать рождению детей у новобрачных; какие-либо особые народные обозначения их жанра учеными не зафиксированы. Первым обратил внимание на такие песни и процитировал одну из них в «Абевеге русских суеверий» М. Д. Чулков — с зачином: «Нам чильбы Василисчишка во трех шубах, ажно она беременна, ты несешь ли люлечку, ты ведешь ли нянечку»[292]. Однако он не одобрял это произведение.

В Галичском районе Костромской области проходило эротическое ритуальное действие. Запирали печку, из нее нужно было «вытащить кашу»: через столы перекладывали домотканые новины (холсты), их тянули и пели «Дубинушку» с нецензурными куплетами. В итоге заслонка печи открывалась, железная посудина с кашей брякалась на пол и начиналось угощение в честь молодки-«именинницы»[293]. Возможно, кормление кашей являлось продолжением средневековой княжеской и царской традиции, приравнивавшей «кашу» (как ритуал с таким названием) к свадьбе.

В бассейне реки Унжа в 1970-е гг. шутовской облик «поварушки» был ярко эротичным: губы накрашены красной помадой, грудь гипертрофически увеличена с помощью подложных деталей, спереди юбки прикреплена баранка или бумажная розочка. У дружки ниже пояса болтались морковка и две луковицы[294].

Также в селениях бассейна реки Унжа бытовал ритуал под названием «тянуть лапшу». К печной заслонке привязывали канат и перекидывали через переборку, на его «женский» конец прикрепляли баранку, розочку и давали новобрачной, а «мужской» (с морковкой) — ее мужу. Их заставляли тянуть канат под пение эротических куплетов «Дубинушки», с соответствующими жестами, телодвижениями и криками: сначала «Нейдет! Нейдет!», а потом «Пошла! Пошла!»[295].

Завершался свадебный пир «разгонным» блюдом, что в разных местностях определялось по конкретному кушанью или по счету перемен блюд. В д. Серёгино Парфеньевского района Костромской области овсяный кисель назывался «выживало». В д. Печёнкино Шарьинского района той же области в доме новобрачной каша была «погонялка»: ее подавали последней и не доедали, оставляли в ней ложку и выходили из-за стола. В Шунгенской и Шишкинской волостях Костромского уезда в 1901–1905 гг. «красный стол» на второй день свадьбы завершался угощением почкой. В г. Галич отводили новобрачных на покой «из-за четвертого блюда» (см. выше). В д. Доровица Нерехтского района Костромской области разгонным блюдом было рыбное, в д. Челпаново того же района последним угощением служил компот, что логично для завершения любого обеда и праздничного стола.

Такие «разгонные» блюда не являлись специфически свадебными: они употреблялись в конце разных праздничных трапез в жизни крестьян. Затруднительно сказать, имелось ли специфическое угощение, завершающее именно свадьбу или ее определенный этап. В Шунгенской и Шишкинской волостях Костромской губернии и уезда угощение поезжан у невесты перед поездкой к венчанию заканчивалось двумя длинными пирогами «с аминем», то есть без начинки, положенными крест-накрест[296]. Интересно, что здесь христианская символика защиты и благопожелания, выраженная с помощью такого импровизированного креста и типовой «закрепки» молитвы, соединялась со знаком окончания, прочитывающегося в букве «х» (со старинным названием «хер»); отсюда же было образовано слово «похерить» со значением «убрать, спрятать». В д. Шангский Городок Хорошевской волости Ветлужского уезда Костромской губернии дружка забирал «аминь» в сумку, чтобы потом угостить им новобрачных[297]. В Чухломском районе Костромской области пироги «аминь» подавали на свадебном пиру после лапши[298]. Следовательно, это «разгонное» кушанье выставлялось на стол и всегда выгоняло гостей, хотя в некоторых местных традициях не съедалось ими, но потом становилось угощением последующего свадебного застолья, иногда предназначалось только молодым.