Банный ритуал был парным: в баню перед свадьбой ходили вымыться невеста и жених, каждый у себя. Если баня невесты была широко распространена, хотя и не повсеместно, то мытье жениха сохранилось в редуцированном, «осколочном» виде. В д. Кочемары Касимовского района Рязанской области подруг невесты приглашали к жениху «баню топить», но они шли к нему угощаться и не занимались подготовкой печки для мытья — это было только название.

В с. Ольшанка Милославского района Рязанской области в день девишника подруги невесты ходили «жениха парить» с елкой и веником. Им они стегали парня и приговаривали: «Полотенцем утирайся, / Над нашей невестой не измывайся»[109]. Это имеет и зеркальное отражение: когда отец невесты вручал жениху плетку с приговоркой, тот, принимая ее, слегка ударял девушку в знак полученной над ней власти — такой обрядовый момент записали некоторые иностранцы (см. выше).

Сходный ритуал с символической баней жениха и с обменом банных веников проводился в селах Секирино и Чулково-Выселки Скопинского района Рязанской области в завершение девичника. Вечером подруги невесты шли «жениха опаривать» — символически хлестали его по глазам наряженным веником, который они обменивали на голик, то есть веник из прутьев без листьев для подметания пола. Это было шутливое действие за накрытым столом с угощениями: говорили, что жених умоется и утрется, а девушки полученным веником чисто заметут пол.

Зато в начале ХХ в. ритуал бани жениха возродился: в Рязани стали устраивать мальчишник, прощаться с холостячеством, мыться и париться, угощаться и желать счастливой семейной жизни.

На Русском Севере приготовление бани для невесты и мытье в ней представляли собой особый свадебный ритуал, во время которого просватанная девушка и ее подружки обменивались большим количеством причитаний. В центральной части Европейской России ритуал бани был более скромным и не сопровождался причитаниями. Этнограф Н. И. Лебедева и историк Н. П. Милонов в статье «Типы поселений Рязанской области» (1950) отмечали, что баня была известна в Древнем Новгороде и Древнем Киеве (так, согласно «Повести временных лет», из мести за убитого мужа Игоря княгиня Ольги повелела сжечь в бане древлян), но отсутствовала у крестьян в южной части России — в Брянской, Калужской, Орловской губерниях, на юге Тульской и Рязанской губерний[110]. Там парились в больших русских печах, когда те остывали после приготовления пищи и внутрь них можно было спокойно забраться, а летом обливались водой из умывальника или купались в реке, озере, пруду. Омовение невесты перед венчанием считалось магическим и проводилось в ритуально-значимом месте. Так, в д. Мелекшино Старожиловского района Рязанской области крестная мать водила крестницу в курятник и мыла ее под нашестом водой из ведра, в которое бросала куриные перышки, поскольку куры считались символом плодовитости. После венчания родня новобрачной, часто крестная мать, приносила ей наряженную курочку и выпускала в женихов двор, причем эту домашнюю птицу называли курочкой-молодкой, что приравнивало ее к молодой супруге.

Бревенчатые бани, которые сначала топились по-черному, а потом и с трубой для выхода дыма, возводились в селениях в лесистой местности, где не было недостатка в строительном материале. Следовательно, банный ритуал в сопровождении тематических свадебных причитаний представляет собой позднее явление в русской свадьбе. Вероятно, банные причёты возникли под влиянием былин с их развернутыми описаниями и испытали воздействие фольклора соседних финно-угорских народов — возможно, и с так называемой калевальской стиховой метрикой и напевностью, характерной для финского и карельского эпоса «Калевала».

В Пудожском уезде Олонецкой губернии подруги невесты готовили для нее баню, которую в причитании именовали «теплой парной баенкой», «белой умываленькой» (так!) и представляли в идеализированном виде:

Далее перечислялись остальные колодцы, тоже расположенные либо у часовен и церквей, названных в честь святых, в том числе местночтимых, — Макарья Многомилостивого, Иосифа Прекрасного, Корнелья Палеостровского, либо около озер и рек — Онегушка, Иматрушки (то есть озеро Имандра), Белого моря и даже «океан-моря широкого». Такие колодцы считались святыми, во многих деревнях и селах были подобные источники с целебной водой, и в действительности девушки-подружки могли сходить с ушатами или ведрами к трем колодцам, веря в магию чисел.

Другой принцип набирания воды для бани невесты, а именно избирательный принцип с ориентацией на благоприятные обстоятельства, отражен в причитании сестры в Гавриловской волости Сольвычегодского уезда Вологодской губернии:

В Архангельской губернии на побережье Белого моря от г. Онега до Кемского уезда невеста приглашала своих родителей, других родных и соседей помыться раньше нее. Это свидетельствует о том, что банную процедуру представляли как важный этикетный момент — наравне с угощением гостей вкусной едой. В причитании невеста обращалась сначала к отцу:

Неслучайно в волшебной сказке «Пойди туда — не знаю куда, принеси то — не знаю что», когда Бездольный попадает в избушку на курьих ножках к Бабе-яге, то иронически напоминает ей о правилах гостеприимства: «Дорожный человек и костоват, и чорен; ты наперед баньку истопи, меня вымой-выпари, да тогда и ешь на здоровье»[114]. Или в сказке «Иван — крестьянский сын и мужичок — сам с перст, усы на семь верст» зловредный царь решил извести неугодных ему людей: «<…> приказал слугам баню истопить, докрасна накалить: пусть-де задохнутся! После попросил гостей в баню; они поблагодарили и пошли»[115]. Или в сказке «Звериное молоко» Иван-царевич указывает Змею: «Погоди меня есть, лучше вели в баню сходить да наперед вымыться»[116]. Таких примеров в разных сказочных сюжетах очень много, что доказывает важность бани не только для гигиены тела, но и для соблюдения норм гостеприимства.

Показательно, что «банником» в г. Пинега Архангельской губернии называлась коврига хлеба с солью с двумя деревянными ложками, завернутая в скатерть, которую зашивала крестная мать невесты с помощью всего лишь одной нитки. Это был магический прием: как нитка цельная, без разрывов, так и семейная жизнь молодых должна складываться удачно, чтобы супружеская пара не распалась. Даже если крестная неточно рассчитала длину нитки и ее не хватило, то использовались дополнительные подручные средства, например булавки. Хотя женщина делала только один шов, но подразумевалось, что она украшала скатерть изображением Вселенной и церкви для венчания, как об этом пропевалось в причитании невесты:

В Белозерском уезде Новгородской губернии готовили пироги на воде, которой окатывали в бане невесту, а утиралась она рубахой, предназначенной в дар жениху; в Калязинском уезде Тверской губернии уже в XX в. на такой же водной основе замешивали тесто для свадебного пряника. Одежду для жениха и угощение отсылали ему, чтобы он любил невесту. Этот обычай впервые зафиксирован в «Кириковом вопрошении» (или «Вопрошание Кирика») в 1156 г.: черноризец (монах) спрашивал разрешения у новгородского епископа накладывать эпитимью на жен, которые давали пить мужьям воду, омыв ею свое тело.

В г. Пинега Архангельской губернии подружки невесты держали ключ от запертой бани у себя, чтобы «злонамеренные люди» не зашли в нее и не причинили невесте зла колдовской силой. В бане проводились магические приемы: «передовщица», исполнительница причитаний вместо невесты, клала на ее веник «приметку», чтобы взявшая его девушка впоследствии первой из подруг вышла замуж.

Как принято надевать после мытья в бане чистую одежду, так и в Пудожском уезде Олонецкой губернии невеста в причитании просила матушку дать ей «тонку-белу рубашку», изготовленную в особое сакральное время — в главные христианские праздники:

В действительности девушки пряли, ткали, вышивали и шили по вечерам осенью и зимой на «беседах», то есть в свободной избе, нанятой сообща за помощь или плату продуктами у одинокой женщины. Указанное в причитании время — праздничное и летнее — никак не подходило для девичьей работы, но демонстрировало особенность рубашки, надеваемой в последний раз в родительской бане. Такая рубашка приближалась к разряду «обыдённых» предметов, то есть изготовленных «об один день» по обету, и наделялась чудесными свойствами.

Путь невесты в баню мыслился опасным. В Пудожском уезде Олонецкой губернии, чтобы оградить себя в пути-дороженьке к бане, невеста просила в причитании снабдить ее «провожатыми»:

Конечно, в реальности невесту сопровождали только подруги, и никто не собирался нападать на них. Но в бане невесту окатывали водой, над которой с соблюдением особых охранных действий читался специальный заговор «от призору», потому что суеверные люди боялись колдовства и «сглаза».

Бревенчатые бани из-за их пожароопасности ставили вдали от домов, за огородами или у реки. О них ходили поверья, будто там живет нечистая сила, в том числе байнушко в Архангельской губернии. Посещать баню разрешалось только в светлое время суток, до захода солнца. В д. Янгосар(ь) Вологодской губернии и уезда в причитании невеста, прежде смело ходившая мыться и париться, после последнего предсвадебного посещения банной постройки притворно сетовала:

Но главной опасностью невеста считала воображаемое свойство именно предсвадебной бани — способность смыть ее девичью красоту. Вот почему по возвращении оттуда она причитала:

Примерно в тех же выражениях причитала невеста в с. Ватагино Крестецкого уезда Новгородской губернии, сообщая о том, как необычно повлияла на нее баня:

В Пудожском уезде Олонецкой губернии невеста подробно описывала утрату девичьей красоты («бажоной дорогой воли»), которая оказалась не отвлеченным понятием, но существом-оборотнем, меняющим свой облик и принимающим подобия разных птиц:

Здесь интересно перечисление деталей внутреннего устройства бани («полок», печка-каменка, корыто для мытья, окно), которые безукоризненно реалистичны. Но вот перечень и последовательность превращений девичьей красоты-«воли» в птиц, преимущественно водоплавающих, придают обычному банному интерьеру совершенно фантасмагорический характер. В русском фольклоре (сказках, былинах, причитаниях) под «белой лебедью» подразумевается девушка-невеста, под «серой утушкой» — замужняя женщина, под «ясным соколом» — жених. Можно подумать, что испуг невесты нарастает и в причитании теряется логика: название хищной птицы должно иметь женский род; впрочем, даже при таком нарушении сохраняется троекратность действий, важная для структуры фольклорного сюжета. Однако в следующем причитании рассказывается, что жених — «чуж отецкой сын» — в самом деле появляется и выторговывает «волю-красоту» невесты у ее родственников — «дядевей», «братьицев» и «красных девок» за «злато-серебро», «крупные скатные жемчуга» и «тридцать ведер зелена вина».

В разных губерниях Русского Севера и на примыкающих к ним территориях бытовали причитания невесты, в которых она задавалась вопросом, куда девать «девичью волю-красоту», раз уж ей суждена «бабья неволюшка-сухота». Выделяется несколько мотивов с разными решениями: 1) если «воля-красота» путешествует по окрестностям и садится на белую березу, замужество будет счастливым, а если на горькую осину или полынь, то несчастным; 2) она пытается расположиться у икон в церкви, но «там ей не место», отдать ее младшей сестре или подругам тоже нельзя — у каждой имеется своя воля; 3) лучше передать волю девушке-золовке, которая будет иметь власть над замужней женщиной. Невеста может выбрать только один мотив или объединить несколько в своем причитании, что обусловлено ее настроением и знанием текста, а также местной плачевой традицией.

В Вологодской губернии и уезде невеста в причитании предполагала, что ей еще по пути в баню мог встретиться женский головной убор — кика. В реальности кика на Русском Севере была высокой и конусообразной, очень красивой и богато украшенной, вся в речном белом жемчуге; на южных землях бытовала кичка красного цвета с цветными узорами, расшитая бисером и меньшего размера. Ее название происходит от звукоподражательного глагола «кикать», то есть кричать по-птичьи, издавать громкие трели, гоготать по-лебединому; также учитывается древнерусское значение «чуб, хохолок», свойственный птицам. Наименования многих женских головных уборов восходят к именно к ним, к их яркой расцветке хвоста или гребня: таковы «сорока», «кокошник» — от «кокошь», то есть «курица, петух». Все женские головные уборы состояли из нескольких сшитых частей, полностью покрывали голову и прятали волосы — в отличие от более простых по конструкции девичьих повязок, оставлявших косу на виду. Закономерно, что в причитании кика одушевлялась, представлялась зловещим существом, способным насильно взобраться на невесту. Вот почему та просила подруг отогнать ее:

Кика упоминалась в описаниях княжеских и царских свадебных обрядов в средневековом Московском государстве: «и на княжну кику положат» на свадьбе великого князя Василия Ивановича в 1526 г.; «А кика <так!> нести к месту и держати у места <…>» на свадьбе князя Володимера Андреевича в 1558 г. и др.[125] Более того, со временем сформировался особый свадебный чин — «с кикою пятая сваха» (свадьба царя и великого князя Ивана Васильевича в 1581 г.), «пятая с кикою» (свадьба короля Арцымагнуса в 1573 г.)[126].

После мытья невеста сначала благодарила баню, обращаясь к ней в причитании как к живому существу, затем ругала, словно та виновата в утрате девичьей волюшки, а потом спохватывалась и просила оставаться на месте, чтобы в дальнейшем здесь мылись «желанные родители». Досаду невеста в Архангельской губернии на побережье Белого моря от г. Онега до Кемского уезда выражала необдуманным пожеланием, высказанным сгоряча:

Этнограф Н. В. Зорин в книге «Русский свадебный ритуал» (2004) полагал предбрачную баню пережитком того, как в древности заключали брак восточные славяне. Так, в «Повести временных лет» о древлянах сообщается: «<…> брака у нихъ не бываше, но умыкиваху у воды дѣвиця»[128]. Также Н. В. Зорин ставил баню перед венчанием в один ряд с водным крещением новорожденных и обмыванием покойников в христианстве. Нам важно подчеркнуть наличие печи в бане, как и в доме (этнограф Н. И. Лебедева указывала на общее происхождение и родство этих строений). В Рязанской губернии / области подруги невесты ходили «баню топить» для нее и «парить жениха» на его подворье. Огонь считался очистительной силой, как и вода; невеста прощалась с родительским очагом не только в избе (или хате), но и в бане. К банной печке невеста обращалась с приговором «Растопись, баинька (банюшка), / Разгорись, каменка» или «Растопляйся ты, моя тепла банюшка», а в некоторых локальных традициях сама поджигала дрова в последний раз.

В средневековом Московском государстве послевенчальная баня новобрачного князя на следующий день отмечена уже для великого князя Василия Ивановича в 1526 г.: «А на завтрее после мыльни великого князя и великую княгиню у постели кашею кормить <…>»[129] Высокопоставленному жениху помогали мыться специально назначенные лица, также указаны ответственные за подготовку бани: «А мыльню топил и был у мыльни Иван Яковлевич Чеботов <…>» и «А у воды были <…>» на свадьбе у царя и великого князя Ивана Васильевича в 1547 г.[130] В с. Сретенье Солигаличского уезда Костромской губернии на второй день после свадьбы перед «красным столом» ходил мыться в баню один новобрачный. Там он снимал «матернее» белье и переодевался в то, что привезла молодая, а молодку румянили и белили.

В с. Борщево Нерехтского уезда Костромской губернии на второй день дружка топил баню и приглашал новобрачных париться, за что молодка оставляла ему на кадке вышитое полотенце[131]. В с. Решма Кинешемского р-на Ивановской области на третий день молодых возили в баню на свадебном поезде (в санях-розвальнях с участниками свадьбы), украшенном березовыми вениками и бубенцами.

В отдельных местах Рязанской области топили банное строение и водили туда новобрачных мыться после первой супружеской ночи, иногда при этом разбивали горшок об угол постройки. Об омовении как ответной реакции на первородный грех в христианстве и на повторение его в брачном обряде иносказательно говорится в фольклорной «Сказке о молодце-удальце, молодильных яблоках и живой воде» в эпизоде с Иваном-царевичем: «Добился до покоев Белой Лебеди Захарьевны; в то время она крепко спала, на пуховой постели разметалася, а живая вода стояла у ней под зголовьем. Он взял воды, поцеловал девицу и пошутил с ней негораздо <…>»[132]. Проснувшаяся героиня произносит поэтическую формулу с завуалированным эротическим подтекстом: «Кто-то в доме был, воды испил, колодезь не закрыл»[133].

В г. Пинега Архангельской губернии на рубеже XIX–XX вв. сохранялся обычай, ставший шутливым: на второй день после венчания шафера (то есть дружки) топили баню двумя или тремя вениками и возили в нее на бороне свекра со свекровью, которым новобрачная дарила по венику с повязанным на комле (ручке) платком[134]. Конечно, в такой непрогретой бане родители мужа не мылись.