Каравайная традиция типична для свадеб белорусов, украинцев и жителей центральных и южных земель России: Рязанской, Смоленской, Орловской, Тульской, Курской, Тамбовской, Воронежской губерний и Среднего Поволжья, а также для Саратовской губернии и северных территорий — Новгородской, Вологодской и Костромской губерний. Получается, что изготовление каравая характерно для среднерусского типа свадьбы и половины регионов с севернорусским типом. Указанные русские земли граничат с белорусскими или украинскими, и взаимодействие народов могло поддерживать каравайный ритуал и даже усиливать сопровождавшую его фольклорную символику и обрядовую атрибутику.

Ритуал с «коровайниками» впервые упомянут в записи 1500 г. о свадьбе князя Василия Даниловича Холмского в «Древней российской вивлиофике» Н. И. Новикова[94]. Далее он зафиксирован во многих княжеских и царских свадьбах. Термин «коровайники» встречается в «Чине свадебном» середины XVI в., в «Описании путешествия в Московию» Адама Олеария в 1634 и 1643 гг., в сочинении «О России в царствование Алексея Михайловича» Г. К. Котошихина (1666–1667). Свадебный каравай фигурирует в «Домострое» (XVI в.). «Честно-хвальная коровайница» неоднократно упоминается в причитаниях невесты из Белозерского уезда Новгородской губернии: она привозила «коровай» (белый хлеб из пшеничной муки, украшенный конфетами и ленточками) от жениха к невесте на «рукобитье». В той же местности невеста клала на «коровай» девичий головной убор — «коронку», прощаясь с ней на девичнике, хотя ехала в ней и с распущенными волосами к венцу.

Первым исследованием каравайных песен стала монография «Хлеб в обрядах и песнях» Н. Ф. Сумцова (1885).

Интересно, что слово «коровай», писавшееся с двумя буквами «о» по древнерусской традиции и с отражением «окающего» диалекта, ученые ошибочно возводили к корове, считая ее священным животным и важным мифологическим персонажем. Дело в том, что в среднерусском типе свадьбы на новобрачную после венчания надевали рогатую или копытообразную кичку, которая как бы указывала на принадлежность молодой женщины к роду с коровой как тотемным животным, сулила ей плодовитость.

Сергей Есенин выдвинул собственную мифологическую концепцию священной Телицы-Руси в «маленьких поэмах» революционно-библейского цикла 1917–1919 гг., основанную на устаревших, но поэтически-вдохновенных трудах ученых-мифологов, в первую очередь — на трехтомнике «Поэтические воззрения славян на природу» А. Н. Афанасьева (1865–1869). На разные календарные праздники, преимущественно весенние, пекли из теста обрядовые печенья, чьи названия восходят к животным: «козули» в Архангельской области, «копытце» в Рязанской области и др. О генетическом сближении «коровая» с «коровой» в середине ХХ в. думал даже известный лингвист Макс Фасмер, автор солидного четырехтомного «Этимологического словаря русского языка»[95].

Однако позднее лингвист и фольклорист А. Б. Страхов доказал, что словесная модель «каравай» (ср. «коротай») основана на глагольном действии — в данном случае «сеять, веять, очищать, кроить», восходит к *kravati (от *krajati) и обозначает «хлеб из чистой, просеянной муки»[96]. Следовательно, каравай — это хлеб без примесей шелухи и суррогатных добавок, подававшийся на крестьянской свадьбе и прочих праздниках. В северной части Центральной России, где сеяли рожь, он был ржаным, а в южной, где выращивали еще и пшеницу, его пекли из пшеничной муки. Традиционно каравай был круглым, готовился в печи без использования какой-либо формы. Для свадьбы его украшали фигурками из теста в виде птичек, колосьев и цветочков, а иногда и фигурками жениха и невесты, изредка даже с другими свадебными чинами. Самое большое число человеческих фигурок — семь — обнаруживается в рязанской коллекции Российского этнографического музея.

В XIX — начале XX в. каравайный ритуал включал в себя две части: во-первых, изготовление — «каравай валяли», «каравай сажали»; во-вторых, встречу новобрачных от венчания хлебом-солью и угощение свадебным хлебом гостей — «каравай носили». Первый этап проводился накануне венчания или за пару дней до него и сопровождался особым свадебным жанром — каравайными песнями. В них перечисляются все моменты изготовления обрядового хлеба, начиная с обращения-заклинания к христианским святым. Каравай представляется неким одушевленным существом. В его создании участвовал специальный свадебный чин — женщина-«каравайница». Пекли его обычно в доме жениха, поскольку он подавался после венчания на свадебном пире, хотя зафиксировано приготовление двух караваев — у юноши и его избранницы.

В Древней Руси было два каравая — от жениха и невесты, и свадебные хлебы оказывались такими большими, что их несли сообща несколько «каравайников»-мужчин на специальных носилках; караваи возили в церковь. В «Древней российской вивлиофике» Н. И. Новиков упоминает эпизоды с ними на княжеских и царских свадьбах — например, при венчании великого князя Василия Ивановича с княжной Еленой в 1526 г. Такие моменты имелись на каждом бракосочетании. Также писцы использовали специальное словесное клише: «А великого князя коровай несли…» и «А другой коровай несли…» (1547); «А короваи несли к церкви княжие дети боярские…» (1550); «А короваи нести к церкве…» (1558) и др. (далее вписывались имена-фамилии участников ритуала).

Но и в больших патриархальных крестьянских семьях, состоящих из нескольких поколений, начиная от прадедов и заканчивая правнуками, пекли весомые хлебы. В с. Роман-Дарки Шацкого района Рязанской области каждая «булка» была из ржаной муки, весом по полпуда, то есть по 8 кг, а в д. Сумерки Кадомского района той же области ковриги выпекались сразу на неделю и весили около пуда.

У крестьян в некоторых селениях имелось обыкновение везти каравай от жениха к невесте, когда за ней приезжал свадебный поезд; далее перемещать его в церковь к венчанию и затем возвращать в дом новобрачного. В Юхновском уезде Смоленской губернии по прибытии поезжан отцы жениха и невесты мерились хлебами — чей выше. В итоге женихов хлеб брал верх, а отец невесты приговаривал: «Подайте пирог, чтоб Иван Прасковью берёг»[97].

Второй этап каравайного ритуала был приурочен к приезду новобрачных и свадебному пиру после венчания в доме молодого. Проявлялся он в приговорках дружки о сыр-каравае. Допустимо разное понимание об угощении:

1) сыр-каравай, то есть хлеб и сыр (в Зарайском уезде Рязанской губернии дружка на свадебном пиру произносил приговорку с формулой «Просит вас князь с княгинею сыром с караваем»; на свадьбе царя Алексея Михайловича в 1648 г. подавали «коровай» и сыр; сравните пасхальный кулич с творожной «пасхой»);

2) сыр каравай, то есть сырой, свежий каравай.

Каково было изначальное свадебное блюдо — только каравай или еще дополненный сыром (творогом), неизвестно; упоминания сыра на свадьбе русских крайне редки, но продукты из молока характерны для тюркоязычных народов.

В Рязанской губернии месили каравайное тесто в сакральное время суток, освещенное солнечным светом: «каравай должен затеваться обязательно до заката солнца» (с. Мелехово Сасовского уезда, бывшего Касимовского уезда); «накануне свадьбы утром» (Зарайский, Рязанский, Михайловский уезды)[98]. В приготовлении каравая принимали участие особые свадебные чины, «посажёные отец с матерью жениха» — «муж с женою, живущие в совете и согласии», обычно из числа крестных родителей. Это могли быть и любые молодые супруги, которых приглашали специальной приговоркой «Милости просим каравай сажать!», либо стряпуха или хозяйка дома жениха (с. Мишино Зарайского уезда; с. Мелехово Касимовского уезда; с. Красное Пронского уезда Рязанской губернии)[99]. Приглашение семейной пары, очевидно, означало символическое участие всей крестьянской общины в свадебном обряде: так, в с. Вослебово Скопинского уезда Рязанской губернии в печь сажали каравай мужик с бабой из соседей.

Свадебный чин в юмористическом духе упоминался в каравайной песне Рыльского уезда Курской губернии:

Приготовление каравая сопровождали и магические действия, превращавшие технологический процесс в подобие священнодействия. В Тимском уезде Курской губернии дрова в печи зажигали специальным пучком соломы — «засветкой». Такой огонь считался сакральным, живым и животворным, зажженным не фосфорными или серными спичками, которые крестьяне воспринимали как искусственный продукт.

В Зарайском уезде Рязанской губернии месили тесто под звучание каравайной песни «Каравай валяется…» или «Валю, валю сыр каравай…», клали его в чашку с крестом или в «блинницку», поставленную на покрытое скатертью сено, и никому не разрешали дотрагиваться до этой посудины. Посажёная мать шла с чашкой к дверям, обходила по лавкам избу кругом, «перепрыгивая с ножки на ножку», с песней «Каравай на лавку взлез…», потом садилась на печь и трижды передавала тесто мужу, обводя его вокруг печного столба. Далее каравай клали на хлебную лопату с прикрепленными к ней свечами и делали три раза движение в печь и обратно. После посадки каравая в печь трижды ударяли лопатой о потолочную матицу, подпрыгивая и приговаривая: «Вот как мы веселы, так были б молодые наши веселы»[101]. В с. Вослебово Скопинского уезда Рязанской губернии, когда испекшийся каравай вынимали из печи, бабы плясали возле него.

В Тимском уезде Курской губернии обрядовый хлеб готовили на девичнике под каравайную песню, состоящую из четырех частей — по количеству основных продуктов в составе теста, причем две строки зачина являлись еще и припевом-рефреном:

Далее не только гиперболизировалось количество пшеничной муки, но и указывалось, что Авдотьина родня «привозила три пуда соли на каравай», «три пуда яиц» и «три пуда масла», в итоге получался «соленай мой каравай», «яичный мой каравай» и «масляной мой каравай».

В с. Мишино Зарайского уезда Рязанской губернии изображались гиперболические размеры ритуального хлеба, соизмеримые с целой избой:

В Рыльском уезде Курской губернии даже каравайное тесто представало живым персонажем, умеющим стоять и разговаривать:

В Тимском уезде Курской губернии каравай сажали в печь и играли следующую каравайную песню, в которой он тоже выглядел будто бы живым существом, имеющим ноги и способным ходить:

Образ зайца — эротический символ. В русской хороводной песне он капустку грызет; в севернорусском типе свадьбы был приговор «на зайчика», которого изготавливали из платка (см. часть I); детям на вопрос, откуда они взялись, родители объясняли, что нашли их в капусте. Да и современные парни часто именуют любимую девушку «зайкой», «заюшкой» (вспомним песню «Зайка моя» Филиппа Киркорова). На свадьбе отдавали корочку хлеба невесте с приговоркой: «Съешь горбушку — родишь Андрюшку»; следовательно, этот кусок наделялся продуцирующим свойством.

Если пекли два каравая, они символизировали собой жениха с невестой: их обряжали в платки и обвязывали красной ниткой (Зарайский уезд Рязанской губернии), применяя прием соединительной магии. Но и один каравай, по мнению польского ученого Яна Коморовского, посаженный в печь как в материнское лоно, напоминал собой дитя, родившееся от отцовского семени[106]. В каравайной песне Рыльского уезда Курской губернии прямо поется об этом:

В то же время приготовление каравая считалось сакральным действом, поэтому в Рыльском уезде Курской губернии дружко просил благословения перед посадкой хлеба в печь: