Келла пожал широкими обнаженными плечами, на которых были набиты замысловатые татуировки.

— Да как угодно, — расплылся он в широкой улыбке. — Я буду звать его сын. А он меня — батя. Норм.

— Спешу тебе сообщить, дорогое рыло, что в течение первого года жизни он не будет к тебе обращаться, — сморщившись, ответила Нина. — Он будет орать.

— Все мелкие орут, — ничуть не опечалился Келла.

— Конечно, все. И твой тоже будет. Только все это буду слышать я. А ты будешь шляться со своими дебилами по Европам. И наслаждаться жизнью.

— Я не наслаждаюсь! Я работаю! — мгновенно вскипел Келла.

И тут как назло дверь на заднем плане открылась, и в его номер ввалился гитарист Фил с двумя девушками в вызывающих платьях, которых он фривольно обнимал чуть ниже талии.

— Вот как вы там работаете! Скот! — почему-то обозлилась Нинка и отключилась. Она была очень ревнивой.

Помирились они в этот же день. Впрочем, ругались и мирились они несколько раз в неделю — для обоих это была своего рода игра, которая никогда не надоедала.

С выбором имени сына возникли проблемы. Отец Келлы, Александр Михайлович, хотел назвать его Федором в честь своего деда-летчика, героя Великой Отечественной войны. А вот дядя Витя был категорически против и заявил, что не позволит какому-то идиоту, сын которого — еще больший идиот, дать имя его первому внуку.

— Раз уж на то пошло, — говорил он сердито, — назовем ребенка в честь нашего прадедушки Викентием.

Уступать никто не хотел, и сваты едва не дошли до рукоприкладства во время одной из семейных встреч. Их едва успокоили жены, заявив, что у мальчика вполне может быть двойное имя.

Проблемы возникли и с фамилией. Нина хотела дать ему свою фамилию, а Келла — свою.

— Называй, как хочешь. Но мой сын будет Строганов-Софьин. Не обсуждается, — заявил Келла жене.

— Вообще-то, смею тебе напомнить, рожать его буду я, а не ты, дорогой, — пропела Ниночка. Для нее это тоже было дело принципа. Фамилию мужа она так и не взяла.

— Я сказал, и ты слышала. Не обсуждается, — не шел на попятную Келла.

— Спорить со мной вздумал, смерд? — разозлилась моментально девушка.

— Вздумал.

— Я. Рожаю. Мои. Правила. Понял? — запульнула она смятой в шарик салфеткой прямо в лоб будущему отцу своего ребенка. Тот завелся еще больше. И супруги вновь стали орать друг на друга.

— Может быть, дать ему двойную фамилию? — предложила тогда Катя, которая вместе с Антоном находилась в гостях у Журавлей.

— И что, — ухмыльнулся Антон, дотрагиваясь до щеки Кати и задумчиво на нее глядя, — у них будет сын с двойным именем и тройной фамилией? Забавно.

Эта реплика и Ниночке, и Келле показалась весьма смешной. Ссора прекратилась — оба стали придумывать варианты того, как их сынишку будут обзывать во дворе. Катя смотрела на них и лишь вздыхала — чувство юмора у них обоих было весьма странное.

В конце концов, об имени и фамилии решено было подумать уже после рождения малыша.

Роды у Ниночки начались чуть раньше положенного срока, и нельзя сказать, что она была в восторге от происходящего, но не жаловалась. Зато кричала. Много, долго и со вкусом.

— Я так вопила, что мне пригрозили заклеить рот, — рассказывала она потом Кате. — А я начинала орать еще громче, чтобы не только мне больно было. Ха. Свинство. И вообще, подруга, роди-ка и ты. Знаешь, как это ужасно!? Они мне говорят: «Мы сейчас там кое-что разрежем, чтобы плод легче выходил». Я отвечаю: «Делайте уже, что хотите». И жду, когда… резать будут. А они ничего не делают. И тогда я спрашиваю: «Когда вы там кромсать меня будете?». А они: «Уже все сделано!» Представляешь, какая это дикая боль — даже не чувствуешь другой дикой боли!

Представлять Катя не очень хотела — им с Антоном пока что было не до детей.

— Ты счастлива? — только и спросила она подругу.

— Да, — коротко ответила та. Но говорить Кате о том, что это стоило всех пережитых ею мучений, не стала. Просто улыбнулась спящему сыну, лежащему рядом, и осторожно коснулась его ручки — его пальчики тотчас сжали ее палец.

Свою любовь Нина Журавль не привыкла выражать, но в этот момент ничего не могла с собой поделать — ее, этой странной безусловной любви, в сердце было столько, что она с трудом умещалась в нем. И даже в этой одноместной палате она умещалась с трудом. А может, и во всем мире.

Нина не поняла, когда уголки ее глаз стали влажными, да и ей было плевать на это. Она просто лежала, окутанная этой своей любовью, и с любопытством рассматривала ребенка.

— Если бы я знала, как это будет больно, я бы тебя кастрировала заранее, — по телефону сообщила Журавль любимому мужу, который в это время был на съемках клипа за тысячу километров от нее.

— Я тоже тебя люблю, медвежонок, — весело сказал он ей по телефону.

— Разрешаю тебе официально называть меня Демоницей. Ведь теперь я действительно демоница. Потому что побывала в аду! Ха-ха-ха.

— Ты молодец, моя девочка, — отозвался Келла, который, кажется, еще не чувствовал себя отцом.

— Но Марк миленький, — продолжала Нина.

— Какой Марк?! — обалдел Келла.

— Сын твой, идиот. Я его увидела и сразу поняла, что он — Марк. А еще поняла, что мы подружимся, — с неожиданной и нехарактерной для себя теплотой сообщила девушка. — Он, конечно, страшненький — твои гены, все дела, но я верю, что мои гены возьмут верх.

Да, сына Нина назвала Марком, хотя против этого имени возражали все: и ее семья, и семья Келлы, и он сам.

— Что это за имя такое? — возмущался он. — Давай назовем Максом хотя бы!

— Он — Марк. И точка, — заявила Нина мужу. — Можешь дать ему свою невероятную фамилию, а я — имя.

И спорить с ней было бесполезно. Слово Нины Журавль крепче стали. Как и характер.

Так в их доме появился третий жилец — Марк Софьин-Строганов, унаследовавший темные волосы Келлы и голубые глаза Нины. Сейчас ему шел третий год.