Наверное, этот день я бы провела в сундуках, занялась бы уборкой, готовкой или чем-то еще, чтобы не думать о дате. Так и случилось бы, не будь этих дурацких совпадений. Едва проснувшись, я услышала стук дождя по крыше и вой ветра. Все повторилось точь-в-точь, как в тот день. Только тогда, год назад, я лишь выглянула в окно и пошла пить кофе на кухню, еще не зная, что через каких-то четыре часа в трубке я услышу те самые слова. Сегодня я не услышу эти слова, но легче от этого не становилось.

С трудом я заставила себя встать, умыться и позавтракать. Ваня не трогал меня и не появлялся, возможно, он знал, что это за день и понимал, насколько важно сейчас мне просто остаться одной. Не разгадывать чужие тайны, не бороться за дом, не пытаться строить личную жизнь. Просто пройти этот день.

Я ходила из комнаты в комнату, пыталась чем-то заняться, пыталась отвлечься, но ничего не выходило. Перестав издеваться над собой, я вернулась в спальню, подложила под спину подушку и села возле окна. Дождь то прекращался, то начинался снова, то бил капельниками по стеклам, то лил стеной. Я никогда не любила осень, а теперь не люблю ее в сто крат сильнее.

Ваня был в комнате, и, наверное, он не знал, что я чувствую его присутствие. Но мне не хотелось его прогонять. Он молчал, не жалел, не задавал вопросы. Он просто был. Наблюдал за мной или смотрел в стену — это неважно.

Пусть его душа тоже болела, пусть его трагедия сильнее и глубже, он был моей молчаливой поддержкой.

А я продолжала тоскливо смотреть в окно и мерзнуть, хотя в доме было тепло. Сжимала себя руками и вздрагивала, но не от холода, а от воспоминаний. И в этот момент я поняла, чего хочу сейчас. Чего мне так отчаянно не хватает, даже если это будет ошибкой.

Я поднялась с кровати, схватила тяжеленое зеркало с туалетного столика и с трясущимися коленями поставила его на тумбочку возле кровати. Упала на подушку и смотрела на свое отражение. На мокрые глаза, покрасневшие щеки, слипшиеся от слез ресницы.

— Вань… — тихо позвала я и глубоко вздохнула от нехватки воздуха. — Посиди со мной, пожалуйста.

И он пришел. Я смотрела через зеркало, как он садится рядом со мной, как смотрит на мое заплаканное лицо, как проводит рукой по волосам. Я не чувствовала этого, но отражение создавало фантомные ощущения, и я представляла, какая его ладонь теплая на ощупь.

— Как ты это делаешь? — спросила я. — Я думала, ты залезаешь в зеркало, чтобы я могла тебя видеть.

— Не совсем, — он посмотрел в зеркало и улыбнулся. — Я отражаюсь в зеркалах, вот как сейчас. Но они — мой проводник в доме. Когда я с тобой разговариваю через зеркало, я действительно там. Чтобы ты видела мое лицо, а не спину.

— Но как разговариваешь?

— Говорить я могу всегда, но ты не будешь меня слышать. Только вот так — в зеркале или в отражении. Если я отвернусь, ты не будешь меня слышать. Я вот здесь, с тобой, а голос мой идет из зеркала, верно?

— Да, — удивленно сказала я. — А как ты перемещаешься?

— Для меня зеркала, как для тебя двери. И я могу шагнуть в эту дверь, чтобы оказаться… я не знаю, как это место называется. В зазеркалье, как ты говоришь.

— Но, если ты живой, значит, должен хотеть есть, пить и все такое, — сказала я, разглядывая нас через отражение.

— Нет, человеческие потребности мне не нужны. У меня не бьется сердце, я не нуждаюсь в дыхании и прочем. Я просто растворился, оказался где-то вне времени и пространства. А зеркала… Они никогда не врут, они показывают только правду, поэтому я отражаюсь. Но я не живой, Саш. И не человек.

— Не правда, — тихо сказала я. — Ты человечнее и живее многих людей…

Он грустно улыбнулся, а я продолжала смотреть на него. Его спокойный, тихий голос был гаванью для моих эмоций, и мне стало немного легче. Совсем не отпустило, нет, но боль притупилась. И я закрыла глаза, отдаваясь сну с надеждой, что этот день пройдет быстрее.

Уже засыпая, я почувствовала теплое покрывало на своем теле, укрывающее меня от холода и тоски. А потом мягкое касание щеки. Но не рук. Это был легкий, нежный поцелуй. Такой, от которого судорога прокатилась по лицу, телу и утонула где-то в пятках. Я хотела открыть глаза, хотела увидеть его, но сон был сильнее. Или я просто боялась, что, если открою глаза, он исчезнет.

Ночью я проснулась от громкого стука в дверь. У меня не было ни страха, ни сомнений. Я ступила босыми ногами на холодный пол и пошла к двери, поправляя подол сорочки, путающейся в ногах. По пути накинула длинный халат, больше напоминающий легкий плащ и щелкнула выключателем. Прихожую осветил тусклый желтый свет настенного бра с маленькой лампочкой под круглым белым колпаком. Я посильнее запахнула платье и плотно завязала пояс. Пригладила волосы, убирая волнистые локоны на спину.

В дверь снова постучали, и я поспешила открыть. Отодвинула щеколду, крутанула ручку и потянула дверь на себя. В лицо ударил холодный воздух и несколько колючих снежинок. Передо мной стояли двое мужчин во фраках, их лица скрывала ночная мгла и широкие поля цилиндров, и я не могла разглядеть черты. Гости застыли на пороге, как ледяные статуи, не издавая ни звука. Руки спрятаны в глубокие карманы фраков, блестящих в свете тусклой лампочки растаявшими снежинками.

— В чем дело, господа? — спросила я, и мой голос в ночной тишине показался мне незнакомым.

Они не ответили. Лишь пристально смотрели на меня, их груди от тяжелого дыхания поднимались одновременно и почему-то нереалистично. Мужчины казались двумя пятнами в слабом свете убывающей луны и полоске света от бра. Их большие темные фигуры шагнули на меня, и сильные руки грубо оттолкнули от двери. Я пошатнулась, запнулась о длинный подол халата и со вздохом упала, больно ударившись ладонями о деревянный пол. В кожу впился мелкий мусор, и я убрала руки, провела ими по темно-синей плотной ткани платья. Перед глазами — ноги в черных брюках, и я медленно подняла взгляд. Они смотрели на меня, жалкую и беспомощную, пугая только прицельным, холодным взглядом. Лица все ещё были нечитаемы, я смогла разглядеть только широкий, волевой подбородок и пухлые, красные от мороза губы.

— Что вам нужно? — тихо спросила я дрожащим голосом.

Я все ещё сидела на полу, впитывая холод улицы кожей ног. Страх подбирался медленно, но разум ещё надеялся, что это какая-то ошибка, что мужчины просто заблудились и нуждаются в помощи.

Не отвечая, один из них захлопнул дверь и задвинул щеколду. Его лицо на секунду оказалось у светильника, и я увидела широкий шрам на щеке. Я не знала их, и все ещё пыталась оправдать их вторжение и грубость, машинально прислушиваясь к тишине дома.

Второй мужчина, стоящий совсем близко ко мне, подхватил меня за руку и с силой дернул наверх. Я вскрикнула от боли, но пальцы мужчины только сильнее впились в кожу. Его большая ладонь полностью смыкалась на моей руке, охватывая её как тугой, неудобный браслет. Мышцы напряглись под его хваткой, и я попыталась вырвать руку, но мужчина дернул меня на себя, приблизив мое лицо к своему. Я выставила вторую руку, не позволяя сокращать между нами и без того неприлично короткую дистанцию. Пальцы коснулись его холодного, влажного фрака на груди, и я тут же одернула руку.

— Показывай, где! — сказал он грубым, громким голосом, и его несвежее дыхание упало на лицо.

— Что вы хотите, я не понимаю! — всхлипнула я, убирая голову назад от его пугающего взгляда и неприятного запаха.

Мужчина, удерживая мою руку выше локтя, впиваясь в мышцы, потащил меня к комнатам. Моей силы не хватало, чтобы сопротивляться, я спотыкалась о подол халата, сорочка липла к ногам, опутывая их, как веревкой. Сердце бешено колотилось в груди, страх уже плотно схватил за горло, и я с трудом делала вдохи. Стопами ощущала мокрые пятна, оставленные обувью другого мужчины, шедшего впереди нас. Он по-хозяйски осматривал дом, бросал взгляд на стены в поисках чего-то.

Внезапно он остановился у моей спальни. Его рука потянулась к дверной ручке, и мое сердце замерло. Внутри стало холоднее, чем на улице.

— Стойте! — крикнула я. — Я покажу!

Мужчина убрал руку от ручки и посмотрел на меня. Я не могла разглядеть его лицо, только темные глаза, звериный взгляд и некрасивый, пугающий шрам на щеке. Он выжидающе смотрел на меня и, кажется, впитывал мой страх. Моя дрожь забавляла его, и на миг его губы растянулись в легкой улыбке.

— На чердаке, — сказала я и показала пальцем в потолок.

Мужчина ещё секунду пытал меня взглядом, потом издал какой-то странный звук — чмоканье или цоканье, от гула в ушах я плохо слышала. Подошел к люку, подпрыгнул и рывком дернул дверь на себя. Лестница с легким шорохом и скрипом съехала вниз, и мужчина полез по перекладинам, цепляясь руками за пыльные ступени. Я мысленно молилась, чтобы они быстрее забрали, что им нужно, и ушли. Я знала, за чем они пришли, и готова была отдать даже больше, лишь бы побыстрее прекратить эту муку.

Мужчина, держащий меня за руку, дышал тяжело и хрипло, не сводя взгляд с лестницы. Моя рука онемела, и я почти перестала ощущать её ниже локтя. Но каждая попытка освободиться делала хватку ещё сильнее и грубее.

С чердака раздалось шуршание и стуки, потом довольный смех мужчины. Он спустился только минут через пять, неся в руках мою шкатулку. Белая, с россыпью золотистого орнамента и маленьким зеркальцем на крышке, она смотрелась в больших мужских руках очень нелепо. Он прижимал шкатулку к себе, как самую большую драгоценность, боясь уронить и рассыпать то, ради чего они здесь.

— Уходим, — сказал он.

Я не шевелилась, но облегчение прокатилось медленной волной по телу. Мужчина отошел от лестницы, и только начал проходить мимо двери спальни, как оттуда раздался пронзительный плач. Страх вернулся с новой, животной силой. Внутри крикнул инстинкт: защитить, спасти, забрать.

Я резко дернулась в сторону мужчины и комнаты, вырывая руку. Но тут же почувствовала сильный удар по голове той самой шкатулкой, что была зажата в руке грабителя. Коридор закружился перед глазами, поплыл и я рухнула на пол. Мужчина тут же поднял меня, замахнулся рукой, и я закричала.

Собственный крик заставил меня проснуться. Я вскочила с кровати вся мокрая, ещё не до конца осознавая, где я и что со мной. Глаза судорожно выхватывали силуэты в темноте, но видели только уже привычную мне обстановку: кровать, шкаф и стол. Рука понеслась сначала к лицу, потом к голове, пытаясь нащупать тот комок боли, что я почувствовала от удара шкатулкой. Но пальцы чувствовали только волосы.

— Саша! Саша! Что случилось! — слышала я, но не реагировала.

— Они здесь, они здесь! — крикнула я и выбежала из комнаты.

Я заметалась по коридору, и сразу же кинулась в соседнюю спальню. Распахнула дверь, включила свет и застыла на месте. Никого. Полная тишина, только мое тяжелое дыхание и всхлипы.

Выбежала из комнаты, бросилась к входной двери и проверила замок. Закрыто. В доме никого, кроме меня и Вани, испуганно смотрящего на меня из зеркала. Выглянула в маленькое окошко возле двери, пытаясь увидеть чужаков, но порог и двор были пусты. Только моя машина, покрытая опавшими листьями и маленькими ветками. Перевела взгляд на стену в поисках бра с золотистой ножкой и белым колпачком, но на его месте была только круглая деревянная заглушка.

Этого не было. Ни мужчин, ни крика, ни шкатулки. Я попыталась отдышаться, вытерла лицо руками и под громко стучащее сердце пошла на кухню. Произошедшее ещё не отпускало меня, удерживая в своих потных, холодных ладонях. Я потерла руку в том месте, где была сильная мужская хватка, стряхивая невидимые, но такие реальные ощущения.

На кухне я включила свет и, зажмурившись, налила из крана воды. Я дышала как после долгого и быстрого бега, облокотившись рукой на стол. Перед глазами ещё мелькали кадры, как в телевизоре: шрам на щеке, снег на улице, крик…

— Сон, — тихо сказала я. — Просто дурной сон.

— Но ты так кричала… — почти шепотом произнес Ваня.

Я посмотрела на него в зеркале и села на стул. Откинулась на спинку и протерла лицо рукой, стирая остатки ночного кошмара.

— Это было так реально… Я все чувствовала — и боль, и страх, — я сморщилась от воспоминаний. — Приснилось, что пришли какие-то люди, искали шкатулку. Забрали её на чердаке, а потом из комнаты раздался детский плач. И я хотела защитить ребенка, я боялась за него, но они остановили меня, ударили и…

Я вздрогнула от того, насколько реально это было.

— Саш… — протянул Ваня. — Это был не сон… Так погибла Татьяна.

Я медленно, очень медленно перевела взгляд на Ваню. Посмотрела на него, ждала, что он засмеется, скажет, что пошутил. Но его хмурый, испуганный взгляд говорил о том, что ни о какой шутке и речи не идет.

— Что? — я тяжело сглотнула.

— Ее семья была обеспеченной, и эти люди пришли за её украшениями… И они бы ушли, забрав шкатулку, но заплакала Татьянина дочь, и она испугалась, бросилась к ней.

— Но… Как такое возможно? Почему я это увидела?

— Сегодня годовщина, — медленно произнес Ваня. — Ровно сто тридцать лет. Возможно, взяв ее вещи, ты стала проводником.

Он произносил каждое слово тяжело, с болью и выдавливая из себя. И я не понимала, что тяжелее — осознавать, что у меня какие-то странные видения или слушать его. Слушать, как он говорит о смерти той, кому писал письма, рвущие душу.

— Подожди… — я повернулась к Ване всем корпусом. — Ты все это видел?

— Да, — он опустил взгляд. — Все произошло на моих глазах. Только сделать ничего не мог, потому что ещё не умел управлять предметами.

— О боже, Вань, — я поднялась со стула и подошла к зеркалу.

Я хотела что-нибудь сказать, но что я могла сказать? Разве слова могут излечить рану, полученную им. Он видел, как умирает его любимая, но не мог защитить. Ее страх, её боль, и последний вздох — все это произошло на его глазах.

Я медленно положила ладонь на холодную зеркальную поверхность. Он посмотрел на мою руку и тоже медленно приложил свою. Зеркало было холодным, но там, где его ладонь касалась мою, шло тепло.

— В тот день, — тихо заговорил Ваня, подняв на меня взгляд. — Она была с дочкой одна. С ними жили родители Татьяны, но уехали на свадьбу к родственникам. Видимо, кто-то сообщил грабителям об этом.

— А где… где был её муж? — нерешительно спросила я.

— Он уже погиб к тому времени.

— А девочка?

— Татьянина дочка плакала всю ночь и следующий день, пока родители не вернулись. Ее эти нелюди не тронули. Эта девочка твоя прапрабабушка. Она осталась с родителями Татьяны, и воспитали они её хорошим человеком. — Ваня убрал руку от зеркала и отошел. — Я был с ней, видел, как она растет. И она была первой, кто попытался вытащить меня отсюда.

— Это ужасно, — выдохнула я.

Ваня пожал плечами, но я знала, что словами не описать этот ужас. Жить столько лет с чувством вины, зная, что это никогда не сотрется из памяти. Целую вечность видеть перед глазами события той ночи, что навсегда поставила точку в их любви.

— Я научился с этим жить, — сказал он. — А вот ты не должна это видеть. В тот день, когда ты взяла платье, ты тоже что-то видела, да?

— Я видел наш… ваш танец. В этой гостиной, — тихо ответила я.

— Танец? — удивился он. — А что-нибудь конкретное было?

— Да вроде нет, — я пожала плечами. — Только… слышала, как часы пробили три раза.

— Три… — загадочно произнес Ваня.

— Что это может значить?

— Не знаю, — слишком быстро ответил он.

Но я не поверила. И только что он дал мне подсказку — то, что втянуло его сюда, связано с тройкой.

Я задумалась, что это может быть. Так, сегодня третье ноября, но вполне возможно, что это простое совпадение. Или нет?

Слишком много совпадений. Татьяна погибла от рук грабителей, и ко мне тоже приходят двое странных мужчин. Но я не могу погибнуть — у меня ещё нет детей. А вдруг…

— Вань, а сколько лет было Татьяне?

— Двадцать три, — ответил он.

— Как и мне… — не сдержалась я.

А что, если судьба повторяется? Я сильно похожа на неё, и с Ваней у нас особая связь, что уже трудно отрицать.

— Именно. Поэтому ты не должна лезть, не должна трогать её вещи и вообще тебе лучше уехать, — сказал Ваня.

— Нет, — выдохнула я. — Сбегать не наш вариант. Не теперь.

— Саш…

— Всё, иди спать, — я махнула рукой. — Я тоже попробую.

И ушла из кухни под его пристальный взгляд.