Торжества продолжались две недели. Эфрийцы, уставшие от однообразного траура, проведенного в отдалении от двора, изголодались по сплетням и развлечениям, поэтому вокруг кипела жизнь. Турниры на королевской арене, ска́чки, представления и маскарады в садах перемежались бесконечными пирами, где пили без меры и съедали столько пищи, что хватило бы на месяцы ее боргу. Несмотря на всеобщее веселье и легкомысленную обстановку, Эви замечала, как решаются более серьезные вопросы – обговариваются браки и заключаются сделки, скрепленные крепкими рукопожатиями прямо за столом. Впрочем, были и встречи за закрытыми дверями, но празднику это не мешало.

К концу первой недели даже король повеселел. Каждый раз, когда он бросал взгляды на своего сына и на нее, Эви вспыхивала. Казалось, он догадывается о том, что происходит между ней и Эроном, и его это радует. А между ними происходило многое.

Каждую ночь, каким бы насыщенным ни был день, и как бы надолго ни затягивался очередной пир, они находили время друг для друга, и при мысли об этих моментах у нее сводило ноги, а жар, распускающийся внизу живота, растекался по всему телу. Иногда Эрон склонялся к ней во время очередного представления и с невинным видом шептал на ухо что-нибудь такое, отчего ее дыхание перехватывало, а шея покрывалась мурашками. А иногда рассеянно водил пальцем по ее ладони, и эта едва заметная ласка отзывалась легким трепетом в груди.

Эви по-прежнему покидала его по ночам, возвращаясь в свою спальню, и каждый раз испытывала вину, будто делала что-то неправильное, причиняла боль, но не могла иначе. Ночь за ночью, выходя из его комнаты на террасу, она смотрела на луну и шептала про себя: «В полнолуние». Именно это было написано в том тайном письме, что она получила накануне первого пира. В полнолуние. И больше ничего.

Время двигалось медленно, но неотвратимо. И с каждым днем сердце ее сжималось все сильнее от страха и невыносимой тоски.

Эви до сих пор не знала, почему пошла к нему в ту ночь. Чтобы обмануть его чутье или потому что сама этого хотела? Может, было бы лучше, если бы он сказал или сделал что-нибудь такое, что оттолкнуло бы ее, лишило иллюзий и сомнений. Но он ничего такого не сказал и не сделал, и ее уверенность, что она должна уйти, пошатнулась.

Он доверял ей. Возможно, испытывал чувства. Время от времени ее посещали безумные мысли, что если Эрон по-настоящему полюбит ее, то поймет. Найдет в себе силы отпустить, позволит навестить родных. Но она понимала, что это чушь, лишь глупые романтические фантазии. Они связаны клятвой, и он никогда ее не отпустит добровольно.

Их ночи были сладкими и горькими одновременно, как затянувшееся прощание двух любовников, но Эрон об этом не знал. Иногда Эви ловила на себе его задумчивые взгляды, иногда он словно хотел что-то спросить, но потом целовал ее, и они уплывали, тонули в нахлынувших чувствах. Но луна сначала убывала, а затем стала расти, и их время неумолимо истекало.

Утро, знаменующее окончание торжеств, выдалось не слишком жарким и душным, поэтому они отправились на очередную конную прогулку с Фрэйлом. Эви обожала подаренную лошадь – серую с длинной серебристой гривой и белой звездочкой на лбу. Она назвала ее Снежинкой. Любая возможность покинуть замок и временное чувство свободы, которое та дарила, унося ее в поле, хоть ненадолго позволяли забыться.

После прогулки Эви, держась чуть позади Эрона, въехала на конюшенный двор и спешилась без чьей-либо помощи. Погладив серебристый бок кобылы, она прошептала ей похвалу на своем наречии и кивнула конюху. Через двор к ней уже быстрым шагом направлялась Морэн.

– Госпожа, вас ожидает жрица, – сообщила она взволнованно.

– Нэн? – удивилась Эви.

Эрон и Фрэйл переглянулись. Эви смутилась. Какая непозволительная вольность – называть одну из Дочерей по имени. Обычно никто не обращался к ним так непочтительно.

– Не знаю, как ее зовут, – ответила Морэн, уже привыкшая к ее чудачествам, и пожала плечами. – Она сказала, что сегодня покинет замок и хочет перед этим попрощаться с вами.

Эви вопросительно взглянула на Эрона, и тот кивнул.

– Иди, конечно. Не заставляй ее ждать.

Она заторопилась за Морэн, когда за спиной Фрэйл произнес вполголоса:

– Я слышал, что Дочери благоволят ей, но чтобы настолько? Нэн. – Он хмыкнул. – Ну надо же.

– Ты разве не слышал, что сама Матерь благоволит ей, раз привезла ее в наши края едва ли не верхом на своем любимце, – ответил Эрон.

– Так это не выдумки? – воскликнул Фрэйл. – Верхом на кракене?

Затем он понизил голос, а Эви, хмыкнув про себя, отошла уже слишком далеко, чтобы слышать дальнейший разговор. Они с сестрой рассказали историю крушения своего корабля еще мастеру Тэнору, а затем и Дэину, и, переходя из уст в уста, та обросла нереальными подробностями и превратилась почти что в легенду. При дворе гуляли сказки, что Эви приплыла на спине чудовища, и она даже не пыталась их опровергать.

Часть гостей уже разъехалась по домам, а другие отдыхали после последнего пира и готовились к предстоящей королевской охоте, поэтому в переходах замка было тихо. Эви быстро шла к своим покоям, чтобы не заставлять Нэн ждать, и многослойные длинные юбки развевались за ней сиреневым шлейфом. Она несколько раз видела жрицу, которая прибыла на праздник с двумя другими, но им не довелось близко пообщаться наедине. Ей стало стыдно, что она совсем не подумала об этом, потому что мысли были заняты только предстоящим полнолунием и… Эроном.

Войдя в свою желтую гостиную, Эви поспешила навстречу поднявшейся с дивана Дочери, закутанной в голубое одеяние, и протянула руки – у нее дома так было принято здороваться с дорогими гостями, к которым испытываешь симпатию. Нэн улыбнулась и взяла ее ладони в свои, будто это в порядке вещей, хотя Эви знала, что на самом деле излишние прикосновения здесь не приняты, тем более прикосновения к жрицам. Но эта женщина спасла ей жизнь, и с ней можно было оставаться собой.

– Простите, что заставила вас ждать, светлейшая, – сказала она.

– Ничего страшного, дитя мое, – ответила жрица. – Я ведь не предупредила о визите. И мы мило пообщались с одной из твоих подруг.

За ее спиной смущенно улыбнулась Линэль.

Не рабынь и не помощниц. Подруг. Это слово приятно согрело и лишний раз подтвердило, что, несмотря на короткое знакомство, жрица понимает ее больше, чем другие.

– На самом деле я планировала остаться подольше и встретиться с тобой, когда праздничная суматоха утихнет, – сказала Нэн, когда они остались наедине, – но у Матери снова свои планы. – Она всплеснула руками в легком недоумении, будто ничего не могла поделать с превратностями судьбы. – Прилетел стрикстер с запиской из храма. Впрочем, я и сама уже знала, что так будет. Видела в чаше.

Ее тон был настолько будничным, что Эви ни капли не усомнилась в ее словах.

– Несколько моих старших Сестер были вынуждены уехать по делам в Орван, – продолжила жрица. – Ничего серьезного, но мы должны срочно вернуться, чтобы помочь с подготовкой торжественного выпуска.

– Выпуска?

– Да, – ответила Нэн и нахмурилась. – Разве ты не знаешь, что раз в год мы выпускаем из своих стен адепток, чтобы они могли провести в миру свой год Выбора?

– Ах да, мне говорили об этом, – рассеяно пробормотала Эви, беря кувшин, чтобы налить себе воды. – Девушки должны решить, вернуться ли им в храм, чтобы стать жрицами, или же остаться с семьями.

– Насколько я знаю, – спокойно произнесла Нэн, – невеста его высочества Эрона, которая отдает долг Матери в инийском храме, тоже выпустится в этом году.

Эви взяла стакан и сделала несколько аккуратных глотков. Руки не дрожали.

– Ты не знала. – Жрица, кажется, даже не удивилась. – Принцесса Интия Инийская, разумеется. Младшая сестра принца Илиаса, к которому отправилась твоя огненная сестра.

Невеста. У Эрона была невеста, и он все это время молчал. Заставил Эви забыть, кто она. Делил с ней ложе, окружал роскошью и заботой, сажал возле себя как равную. А она все это время занимала чужое место.

Эви встала с дивана, подошла к окну и открыла, чтобы впустить свежего воздуха, но тяжесть в груди не исчезла.

Ну конечно. Почему ей даже в голову не приходило, что смежные покои предназначены для жены, а не для наложницы? Почему, нежась в его объятиях, она не вспоминала, что всегда будет лишь любовницей, вторым сортом? Почему, зарываясь в перины на половине его кровати, не задумывалась о том, что эта половина должна принадлежать другой? И эта другая где-то существует. Настоящая. Законная. Свободная.

Ей вспомнилось, как Эрон сказал, что Элия – это часть цены за мир между их королевствами. Часть. Значит, чтобы упрочить союз, он должен уплатить и другую часть – жениться на инийской принцессе. Что ж, ничего удивительного. Все то же, что и у нее дома. Вот только горечь внутри от этого не стала слаще.

– Прости, дитя. Я пришла не за тем, чтобы расстроить тебя, – мягко произнесла жрица за ее спиной.

Эви поняла, что уже какое-то время стоит, вцепившись в подоконник. Она натянула улыбку, прежде чем обернулась.

– Расстроить? Мне и дела нет до того, что его высочество женится. Это его законное право, а я всего лишь тень.

– Не лги себе, милая, ты ведь знаешь…

– Зачем вы пришли? – перебила Эви.

Нэн поджала губы, не привыкшая к подобному тону.

– Пришла предупредить. Я знаю, что для вас обоих грядут тяжелые сложные времена, и знаю, что на сердце у тебя очень неспокойно.

Ее взгляд был испытывающим, но теперь в нем виделась не забота, а расчет. Словно она оценивала, прикидывала, насколько может доверять тому, что видит.

– Что бы ты ни задумала, Эвелин из рода Эстер, не совершай ошибок. – Жрица взяла ее за руку, сухие мозолистые пальцы были горячими. – Послушай свое сердце. Ты знаешь, что тебе нужно на самом деле. Здесь твое место.

– Я не понимаю, о чем вы, – натянуто произнесла Эви и высвободила ладонь.

– Понимаешь, – жестко отрезала Нэн, а потом ее лицо смягчилось. – Я буду молиться за тебя, дитя, что бы ни случилось. Матерь не оставит тебя, помни об этом. Просто верь.

Эви отшатнулась. Губы скривились в презрительную гримасу.

– Если ваша Матерь существует, то она убила моего брата и моих друзей, утащила меня от родного отца и жениха, разлучила с сестрой и лишила свободы. – голос не дрожал, но ногти впивались в ладони до боли, и она с трудом разжала кулаки. – Если это и правда проделки вашей Матери, то мне не нужна такая мать. И я не нуждаюсь в ваших молитвах!

– Опомнись! – ужаснулась жрица. – Ты разгневаешь…

– Да мне наплевать, кого я там разгневаю! – перебила Эви. – Это они меня разгневали! Поэтому я больше не собираюсь слушать ваши сказки!

– Что ж… – Лицо Нэн окаменело. – Надеюсь, ты не пожалеешь о своих словах.

Когда дверь за жрицей закрылась, судорожный вдох сдавил горло Эви, и по телу прокатилась волна дрожи. Ноги не держали, поэтому она медленно опустилась на пол. В груди что-то болезненно сжималось, к горлу подкатил ком. Глаза были сухими, но она ловила ртом воздух и всхлипывала, одной рукой сжимая подол, другой – стискивая ткань у ворота. На нее накатил такой ужас, будто сам владыка смерти стоит над головой, а голоса духов предков уже доносятся из приоткрытой двери их дома, но позвать на помощь сил не было.

«Все хорошо, – повторяла она себе, – я в порядке».

Невидимые тиски, сжимающие горло, постепенно ослабли, а комната перестала кружиться. Эви обняла себя за плечи и содрогнулась в беззвучных сухих рыданиях. Боль утраты, запертая где-то глубоко внутри, снова выцарапала себе путь на волю и теперь разрывала ей сердце своими отравленными когтями. В тишине Эви заново оплакивала брата и всех погибших на корабле, оплакивала несчастного отца, себя и свою сестру. И еще оплакивала зародившиеся чувства к Эрону, которые собиралась задушить.

Но Матерь, виновница ее потерь и богиня воды, не получила от нее ни слезинки.

* * *

Ночью она вошла в комнату Эрона, спокойная, как гладь озера в безветренную погоду. Он привлек ее к себе и пробормотал в волосы:

– Я так по тебе скучал.

Хотя они виделись утром, Эви знала, о чем он говорит. Он скучал по прикосновениям, по украденным поцелуям, по жарким объятиям и ленивым разговорам, когда они, разгоряченные и влажные от пота, прижимались друг к другу и почти засыпали. Он скучал по чувству, когда они оба могли пусть ненадолго, но быть собой. Не наследником престола и пленной чужеземкой. Просто мужчиной и женщиной, которым хорошо друг с другом.

Она знала это, потому что тоже скучала.

Но когда Эрон начал целовать ее, Эви отстранилась, упираясь ладонями в его грудь, – медленно, спокойно, но настойчиво.

Он нахмурился и, все еще не выпуская ее из объятий, спросил:

– Что-то случилось?

Она опустила взгляд.

– Я не очень хорошо себя чувствую. Могу я сегодня провести ночь у себя? – И добавила после неловкой паузы: – Одна.

Эрон сделал короткий вдох, будто хотел о чем-то спросить, его руки, лежащие на ее талии, напряглись, но затем он медленно выдохнул и отпустил ее.

– Да, конечно, ты можешь, – сказал он и погладил ее щеку тыльной стороной ладони. – Я понимаю.

Эви подняла глаза. Ей хотелось переубедить его и остаться. Хотелось прижаться к его груди, рассказать всю правду и просить, чтобы он не отпускал ее. Она промолчала. В конце концов, даже не будь у него невесты, она ведь все равно собиралась его оставить.

– К тому же утром я должен выехать на охоту, поэтому мне тоже не помешает выспаться. – Эрон снова привлек ее к себе и обнял. – Отдохнешь от меня за неделю.

– Я буду скучать. – Она не солгала.

– Обещай, что будешь осторожна.

– Обещаю.

Он поцеловал ее в лоб и отпустил, пожелав доброй ночи.

Уже в своей комнате Эви подошла к открытому окну и посмотрела на небо. Желтый диск растущей луны недавно перевалил за половину и через несколько дней должен был стать идеально круглым. Как в ночь, когда черный спрут напал на корабль ее брата. Это знак. Владычица ночи присмотрит за ней, как и в тот раз.

Эви надеялась, что пропажу заметят не сразу, а когда это случится, она будет уже достаточно далеко. Но радости не было. Только опустошение. Словно дыра в ее груди росла одновременно с луной.