Несмотря на поздний час, из окон Института лился свет – ученые работали на благо Мегаполиса буквально круглые сутки. Здание института, в отличие от остальной архитектуры города, тянулось не вверх, а вправо и влево. Со стороны оно напоминало гигантский лабиринт, распластавший свои ходы-щупальца на многие мили. По всей видимости, друзей здесь уже ждали. Завидев лимузин (так звалась длинная машина Спагетти) издалека, охранник салютовал и нажатием кнопки распахнул перед ними электронные ворота.

У входа профессора поджидала хорошенькая леди в очках и голубом халате. На голове у нее, как показалось Патрику, росли маленькие рога. Девушка приветливо улыбнулась Теодору, затем Патрику и, предложив им надеть бахилы, повела внутрь.

Как же тут было замечательно – внутри! Еще чудесней, чем снаружи. Все здесь было белое, блестящее и… ничем не пахло. То есть абсолютно! Как не внюхивался Патрик в здешний воздух, так ничего и не уловил.

– У нас тут стерильная чистота, – на ходу сказал Спагетти, и Патрику это безумно понравилось. – Роботы убирают восемь раз в день – строго по графику.

– Здо́рово! – немного позавидовал Патрик. Он уже представил, как будет ходить сюда каждый день – на работу. У него будет портфель, как у профессора, и встроенный в очки компьютер – тоже как у него. А еще…

– Мы пришли, – объявила рогатая девушка, останавливаясь у незаметной двери посреди узкого коридора. На ней не было никакой таблички или даже номера. Хотя у всех остальных дверей, мимо которых проходил Патрик, они были. – Прошу вас, входите.

Все внутри у Патрика сжалось в тугой комок. Сейчас, вот буквально через секунду, он окажется в лаборатории. Да не в какой-нибудь, а в секретной! Сколько раз читал он про такие лаборатории в старых шпионских книжках, сундук с которыми дядя Людвиг выловил однажды из океана. Сначала он хорошенько осмотрится, а потом сядет за кафедру на высокий крутящийся стул, и они вместе с Теодором поставят какой-нибудь опыт. Например, вырастят из пробирки гомункулуса или что-нибудь хорошенько взорвут.

Но на деле все произошло по-другому. Шагнув следом за профессором (девушка осталась снаружи), Патрик очутился не в гигантской, ярко освещенной лаборатории, полной удивительных вещей и приборов непонятного предназначения, а в крошечной темной комнате. Привыкнув к тусклому красноватому свету, Додо различил стол, стоявший ровно посередине, и несколько стульев. Больше ничего в комнате не было. Если не считать людей, сидевших за этим столом. Их было четверо. Хотя нет – пятеро. Один из них был такого маленького роста, что Патрик сразу и не заметил его из-за стола.

– Добрый вечер, коллеги! – учтиво поздоровался Спагетти с незнакомцами.

Те молча кивнули, не сводя пристальных глаз с Патрика Фицджеральда. Он немного занервничал, но только немного. С ним был друг, который никогда не позволит, чтобы с Патриком произошло что-нибудь плохое.

– Прошу, Патрик, не смущайся. Присаживайся вот сюда.

Спагетти отодвинул стул, усаживая Додо во главу стола. Сам он сел рядом – на единственное пустое место.

– Так значит, это и есть ваш… кхм-кхм… пресловутый маврикийский дронт? – спросил один из «коллег».

Патрику не понравилось, что его назвали пресловутым. И что с ними не поздоровались – тоже. Но Спагетти, казалось, не обратил на этого никакого внимания. Он был очень возбужден и даже стал чуть-чуть заикаться – как тогда на «Моцарелле».

– О-он с-самый! – взволнованно ответил Теодор.

Коллеги переглянулись. Их лица не выражали ничего, кроме скепсиса.

– Профессор, – обратился к Спагетти самый маленький из коллег. Похоже, он был тут за главного. – Профессор, вам наверняка известно, что додо – это вымерший вид нелетающей птицы из монотипического рода Raphus. Другими словами, маврикийских дронтов в природе не существует уже как минимум…

– Прошу вас, профессор Лазанья, – жестом остановил его Теодор, – я знаю наперед все, что вы сейчас скажете. Давайте не будем терять время на псевдонаучную демагогию.

От такой наглости брови профессора Лазаньи поползли вверх и уперлись в линию волос. Но смелому Спагетти все было нипочем.

– Вы, разумеется, признанный светило орнитологии, и я глубоко уважаю вас, прежде всего, как теоретика… Но скажу вам как практик, давайте взглянем правде в глаза. Вернее, в глаза этому дронту. Разве не похожи они на «огромные ягоды крыжовника», как остроумно заметил кто-то из голландских мореплавателей? А эти крылья – маленькие и недоразвитые – разве они не подтверждают вашу гипотезу, профессор Вермишель, о том, что маврикийские дронты не умели летать? Или возьмем хвост… Патрик, привстань на минутку, пожалуйста. Спасибо, – с этими словами Спагетти вынул из кармана телескопическую указку и ткнул ее прямо в попу Фицджеральда, причем острым концом. – Этот крошечный хохолок, в котором насчитывается, в лучшем случае, шесть-семь перьев – разве он ни о чем вам, коллеги, не говорит?

Профессора молчали, мрачно глядя на вне всякой меры оживленного Спагетти.

– Или, скажем, клюв. Разве у какой-нибудь другой птицы вы встречали такой мощный, гигантский клюв с острым крючком? Только прошу вас быть честными, господа!

– Нет, – закивали некоторые из коллег. – Не встречали.

Почуяв, что лед тронулся, Спагетти вошел в раж.

– А эти массивные ярко-желтые лапы с четырьмя толстыми пальцами! Патрик, а ну-ка, повернись! Вы видели нечто подобное, спрашиваю я вас?!

– Не видели! – согласились еще двое коллег.

– Вот именно, что не видели! – восторжествовал Теодор.

– Не видели по одной лишь причине, – сухо перебил его профессор Лазанья. – Потому что, к вашему сведенью, маврикийские дронты вымерли в XVII веке. Так что прошу вас оставить псевдонаучные инсинуации.

Спагетти поперхнулся.

– Простите, что оставить?

– Не паясничайте, Спагетти. Нам всем хорошо знакомы эти ваши экстравагантные методы… Вы что, думаете, раз сам принц Фердинанд проявил интерес к вашим разработкам, отныне вам дозволено смеяться над нами? Мы далеко не глупцы, и нам, – Лазанья обвел покровительственным взглядом присутствующих, – уже давно известно, что ваша скандальная экспедиция потерпела фиаско. Что, впрочем, было предсказуемо. То, что вы объявились живым и невредимым вот так – с бухты-барахты и представили нам этого… гм, раскормленного попугая-переростка, отнюдь не дает вам права…

– Попугая?! – в гневе вскричал Спагетти. – Попридержите язык за зубами, милейший!

В этот момент Патрик не на шутку испугался. Он подумал, что сейчас эти двое накинутся друг на друга и растерзают в клочья. Профессора были похожи на разъяренных петухов, готовых к смертному бою. Нельзя позволить им наделать глупостей.

– Вот именно, попугая! – орал Лазанья.

Остальные коллеги помалкивали, сидя на своих стульях. А профессор Вермишель на всякий случай забрался под стол.

– И где же я взял этого попугая? – в свою очередь орал Спагетти, брызжа слюной.

– Вы его высидели! В собственной лаборатории! Собственной пятой точкой! Под носом у всего научного сообщества! Вы глумливый шарлатан!

– А вы – старая очкастая обезьяна! – не сдавал позиций Теодор.

Спагетти накрепко сцепился с Лазаньей. Еще чуть-чуть и эти двое пойдут врукопашную!

– Перестаньте. Я прошу вас, немедленно!

Патрик стоял во главе стола – спокойный и величественный, как скандинавский фьорд. Ни одно перо не шелохнулось на его плотном, мясистом теле. Ни одна складочка не дрогнула на кожаном зобу.

Коллеги молча уставились на Додо. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем Лазанья вновь обрел дар речи.

– Он что, говорящий?

Вместо ответа Спагетти испепелил его взглядом.

– Господа, – произнес Патрик Фицджеральд. – Господа, мне очень неловко за то, что мое появление в стенах столь уважаемого заведения произвело такой переполох.

Стояла тишина.

– Право, мне искренне жаль.

Гробовая.

– Так что я лучше пойду.

Нет, все-таки могильная.

– Теодор, ты проводишь меня до выхода? Боюсь, я потеряюсь в этих бесконечно прекрасных, вернее, прекрасно бесконечных, коридорах, – договорил Додо.

Сразу после профессор Лазанья, это яркое светило мировой орнитологии, упал в обморок. А Патрик подумал, какой все-таки нервный народ – эти ученые.