Решение сопровождать Теодора в Мегаполис было принято в одночасье. Профессор просто предложил, а Патрик просто согласился. Словно речь шла не о многомесячном, полном опасностей путешествии, а о том, чтобы проводить старика до дома – в двух кварталах отсюда.

«Моцарелла» была оснащена всем необходимым и готова к долгим приключениям. Однако Патрик, с годами привыкший дрейфовать неподалеку от суши (то был необитаемый и до сих пор неоткрытый человеком архипелаг, который населяли лишь столетние черепахи) все же немного опасался грядущего странствия.

Что ждет его в далекой стране Спагетти? Как встретят его там? И главное – как проводят?

Теодор, со свойственным ему воодушевлением, утверждал, что люди в корне изменились за последние триста-четыреста лет. Практически до неузнаваемости! Они больше не убивают редких зверей и птиц (только нередких). Во всяком случае, те из них, которые цивилизованные. А именно такие, со слов профессора, населяли Мегаполис.

– Вот увидишь, они полюбят тебя, – непрестанно повторял Теодор. – Горячо и безоговорочно – как это сделал я.

– Полюбят?

Патрик недоумевал. Сам он никогда не испытывал подобного чувства, но из литературы знал: сильней и прекрасней его нет в целом мире. Книжная любовь завораживала Патрика, но пережить ее сам он попросту не мог. Инстинкты – вот, чем руководствовался Патрик всегда и всюду. А в сказки про лебединую верность он все-таки не очень верил. Последнему на земле Додо предопределено судьбой прожить всю жизнь без любви. Точнее, самой природой – таковы ее неписаные законы.

Но профессор утверждал обратное. Долгими летними вечерами за бокалом терпкого вина Теодор Спагетти рассказывал Патрику о своем любимом городе, и он потрясал воображение дронта. Особенно ему нравилось слушать про людей. В рассказах профессора они открывались Патрику совсем с другой, удивительной стороны. Это были не безжалостные, вооруженные до зубов охотники, жаждущие крови невинных Додо, а существа гуманные и во многом утонченные. Создания, обладающие недюжинным умом и невероятным багажом знаний. Именно с такими существами жаждал общения Патрик, все эти годы вынужденный одиноко скитаться в безбрежных водах океана.

Шла восьмая неделя, как «Моцарелла» взяла прямой курс на Мегаполис. Еще несколько дней – и они прибудут в порт родного города Теодора. В порт, откуда еще недавно вышел новехонький «Святой Франтишек» в надежде достичь берегов Маврикия.

– Там есть деревья? – спрашивала у Теодора Патрик Фицджеральд.

– Там есть дома, скребущие крышами небо.

– А деревья?

– Они зовутся небоскребами. Я живу в одном из таких – на двести пятидесятом этаже.

– Может быть, трава? Или цветы? В твоем городе растут цветы?

– До квартиры я добираюсь на скоростном лифте за семь с половиной секунд, и у меня никогда не закладывает уши. Привычка.

– Мне кажется, я не смогу без этого жить. Даже несколько дней.

– Без чего? – не понимал профессор.

– Без деревьев и цветов.

– Глупости, – отмахивался Спагетти. – Ведь живешь же ты без них на своей шхуне.

– Синева океана заменяет мне зелень суши. И потом, при желании, я всегда могу высадиться на ближайшем архипелаге, чтобы понюхать лилии.

– Моя соседка по небоскребу, мадам Катапилла, выращивает лилии в горшках. А деревья растут у нас прямо на крыше, их поливает старый консьерж. Два раза в неделю.

– Разве в Мегаполисе не бывает дождей?

– Случаются, но все реже. Видишь ли, дорогой Патрик, Губернатор полагает, что дождь – явление вредное и даже опасное. В дождь на дорогах образуются ужасные пробки, а количество аварий утраивается. К тому же калоши в наши дни – большой дефицит. Поэтому мы исключили из своей жизни дожди – практически.

Патрик не знал, что такое аварии, пробки и дефицит, но он без оглядки верил профессору и глубоко его уважал. Поэтому никогда не спорил, хотя многое в речах Теодора казалось ему нелепым.

Например, Патрик не понимал, зачем профессору понадобилось жить среди облаков. Ведь на земле еще так много пустого места! Или зачем нужно ездить на работу в метро, дважды в день спускаясь глубоко под землю? Или вот такое: к чему людям растворимый кофе и пакетированный чай? Чаепитие не терпит суеты, разве не в этом заключается его истинная прелесть?

А ведь еще, оказывается, существуют одноразовая посуда и многоразовая клубника, скоростные поезда и замедленные бомбы, искусственный снег и натуральный линолеум, сахарозаменитель, электронный журнал и даже компьютерная мышь! Сколько странных и ненужных предметов окружают людей! А еще Патрик искренне не понимал, каким образом обитатели этого великолепного города смогут его полюбить? Ведь он так сильно от них отличается.

В богатом воображении Додо люди рисовались ему очень важными и вечно занятыми. Существами с целой кучей неотложных дел, житейских проблем и нерешаемых вопросов. К чему им сдался какой-то Патрик, на котором сама природа давно поставила крест?

– Человек – единственный, кто в состоянии с ней поспорить, – говаривал Теодор, загадочно улыбаясь Патрику. – Я имею в виду природу.

Додо искренне восхищался самоуверенностью профессора. Но что именно он имел в виду?

Сам Патрик давно смирился с судьбой вечного одиночки. И все же с появлением Спагетти в его душе поселилась надежда. Такая смутная и далекая, что дронт предпочитал держать ее при себе. Хотя делиться мыслями и переживаниями с профессором уже вошло у него в привычку. Общение с живым существом – для Додо это было магией. Долгие беседы за чашечкой турецкого кофе приносили ему удовольствие, сравнимое, пожалуй, лишь с заслуженным отдыхом после длинного трудового дня. Или со вкусом палых фруктов, с таким трудом найденных в прибрежных джунглях в засушливую пору. Или с короткими минутами одиночества – не вынужденного, а осознанного – в компании потрескивающего камина, старого пледа и хорошей книги.

– Вот увидишь, тебе будет хорошо у меня в гостях. А если понравится, оставайся! Места у меня много – тем более, ты много места не занимаешь.

– Спасибо. Но я только туда – и сразу обратно, – сказал Додо, будучи уверенным, что так оно и произойдет.

Если бы Патрик Фицджеральд знал, как сильно он ошибается, то в ту же минуту развернул бы «Моцареллу» обратно.