Расщелина уходила вглубь горы на добрую сотню шагов, петляя между спёкшимися пластами породы, и Мин мерил эту дорогу тем, как при каждом шаге отзывались два рваных канала возле сердца. Шань Яо лежала на его руках неподвижно, и мороз, сочившийся сквозь её тунику, пробирался сквозь его собственный халат. Вскоре туннель вывел в просторный зал.

Зал оказался сухим, с песчаным полом и сводом в три человеческих роста. Раскинутое духовное чутьё нашло здесь лишь нанесённые ветром обломки серого дерева у дальнего края да тишину, ни гнездовий, ни звериных следов.

Мин опустил Шань Яо на песок у стены и позволил себе один полный вдох, отозвавшийся болью сразу во всём, что у него имелось. Потом разогнулся и принялся работать.

Из пространственного кольца на камни легли два дорожных одеяла, бурдюк с водой и свёрток с запасной рубахой. Первое одеяло он подложил под девушку, вторым укрыл её до плеч. Огонь вышел обычным, из кремня и пучка сухих корней, и первые языки пламени начертатель встретил едва ли не с благодарностью, хотя уже тогда понимал, сколь мало проку будет от этого тепла.

Соболиная кисть вынулась из-за пазухи вместе с мешочком грубой киновари, купленной на заставе для сигнальных контуров и разной мелочи. Три листа желтоватой бумаги легли у входа в туннель, и Мин вывел на них «Круг замыкания», вплетая в знакомый контур элементы сокрытия и закрепляя всё якорем, руки помнили эту работу лучше, чем он сам помнил сегодняшнее утро. Ещё два листа с простыми метками он прилепил дальше по проходу, там, где расщелина делала поворот. Так любой незваный гость объявил бы о себе заранее.

Вернувшись к костру, он взял девушку за запястье. Пульс бил редко и слабо, а кожа, пролежавшая у самого огня десяток вдохов, оставалась холодной, тепло скользило по ней, так и не находя пути внутрь. Лёд сидел глубже кожи и мышц, он устроился в самих руслах.

Пропитанные водой и кровью верхние одежды пришлось снять. Он отстегнул мечи и отложил их рядом, рукоятями к её пальцам, распустил застёжки туники и стащил ткань, оставив сухое исподнее. Застывшая капля крови на её подбородке отошла под смоченной тряпицей. Ссадин набралось немало, рваные царапины шли через плечо и левое предплечье, он промыл их водой из бурдюка, перетянув самые глубокие полосами, нарезанными из запасной рубахи. Собственную обожжённую ладонь он перебинтовал последней, скрипнул зубами и вернулся к главному.

Здоровой рукой он накрыл её ладонь. Нить его Ци толщиной с волос вошла внутрь, и Мин повёл её вперёд по схеме меридиана, повторяя путь, который проделывала энергия в его собственных каналах. Первые два участка приняли чужое тепло послушно, лёд в них стоял плотно, но поддавался, отступая на ширину ногтя. На третьем нить уперлась в замёрзшую преграду. Мин осторожно добавил давления, ровно на долю, чтобы узнать цену. Преграда дрогнула. Вместе с ней дрогнуло и само русло, тонкая ветвь напряглась, как перетянутая тетива, и начертатель немедленно убрал свою энергию.

Давить он мог, мощь имелась даже сейчас, на остатках. Только лёд ушёл бы вместе со стенкой меридиана, и Шань Яо получила бы чистый канал в разорванном теле.

— Значит, дело вовсе в другом, — произнёс он вслух, отводя нить обратно.

«Мальчишка, ты заметил⁈ У неё же чистейшее тело Ледяного Лотоса! Её Инь убивает её, потому что ей не хватает чистого пламени Ян! Твое тело перековано демонической кровью. Если ты сейчас же не сольешь свою ци с её, она умрет! А если сольешь… О-о-о, Небеса, это прорыв для обоих! Спасай девку, паршивец, это приказ твоего мастера! Неужели это случится… ТЫ НАКОНЕЦ СТАНЕШЬ МУЖ…»

«Заткнись, дед, и посиди в темноте, пока я работаю», — мысленно обрезал Мин. Он сомкнул вокруг Чернильницы плотный кокон собственной ци, отрезая духу глаза и уши, и возмущённое бормотание на дне сознания захлебнулось на первом слоге.

Тем не менее старик был прав. Расчёт складывался сам собой, лекции были ни к чему. Его тело, перекованное демоническими варками и выдержавшее тридцать открытых путей, могло принять чужую стужу и провести её сквозь собственный жар. Простого соприкосновения для такого обмена не хватило бы, и об этом тоже пришлось подумать честно.

Духовное чутьё, тем временем, рисовало картину всё хуже. Светящиеся узоры обморожения на её шее слились в сплошную корку, и две главные ветви у сердца начинали меркнуть под их напором. Время, которое ещё оставалось у Шань Яо, измерялось уже не часами.

Внезапно девушка пришла в себя. Веки поднялись на щёлку, глаза нашли его лицо над собой, потом медленно обвели костёр, стены, собственное запястье в его пальцах. Мин смотрел, как за стеклянной бледностью её взгляда один за другим встают выводы, и когда девушка наконец заговорила, понимание в этих глазах уже догнало его собственное.

— Насколько всё плохо? — голос вышел сиплым, совсем не похожим на ее привычный ледяной тон.

— Плохо, — честно ответил Мин. — Лёд встал пробкой по всем руслам и подбирается к сердцу. Внешнее тепло его не берёт, моя нить проходит два участка и упирается в стену. Давить сильнее я способен, только тогда пострадает твое тело. А целые каналы мертвецу ни к чему.

— Ты, видимо, не умеешь успокаивать больных, — она попыталась усмехнуться, и вышло у неё на удивление похоже.

— Матушка говорила мне то же самое, — признался он. — Так что сегодня я даже не пытался.

— Говори, что дальше.

— Дальше есть один способ, — Мин посмотрел ей в глаза, потому что врать в таких делах он считал дурной приметой. — Мои тридцать каналов открыты и способны принять твой избыток Инь на себя. Я пропущу его через своё тело, уравновешу собственной Ян и верну тебе уже мирным. Только через ладонь такой поток не провести. Цикл должен идти через оба тела непрерывно, кожа к коже, и рвать этот круг снаружи нельзя, иначе лёд ударит обратно вдвое сильнее.

Он не стал прятать физическую сторону решения за названиями техник. Она имела право знать цену целиком.

Шань Яо долго молчала, глядя в каменный потолок. Костёр трещал, отбрасывая свет на замороженные узоры её шеи, а её пальцы в его руке так и остались ледяными. Она прекрасно понимала о чем он говорит.

— Ты выдержишь? — спросила она наконец, и это был единственный вопрос, который её волновал. — У тебя кровь запеклась в ушах, два свежих канала отзываются при каждом вдохе, а ты собрался пустить через себя мой лёд. Ты выдержишь, Лу Мин?

— Два дня назад я раскрыл тридцатый канал рядом с сердцем и остался жив, — Мин пожал плечами, и губы его тронула мягкая улыбка. — Так что сегодняшний способ умереть выглядит почти привлекательным. А если серьёзно, то через мои русла за последний месяц проходили вещи и пострашнее твоего мороза.

Шань Яо смотрела на него несколько ударов сердца подряд, и в голубых глазах что-то сдвинулось, уступая место выражению, которого Мин на этом лице ещё не встречал.

— Ты уже однажды спас меня в этой Зоне, — произнесла она. — Тогда ты ограничился моим бедром. Видимо, сегодня стоит повысить ставки.

Мин моргнул. Дочь матриарха Павильона Тихих Вод, не допускавшая фамильярности даже от старейшин собственной секты, только что отшутилась на пороге собственной гибели, и он поймал себя на том, что улыбается, хотя улыбаться было совершенно не с чего.

— Госпожа, вы полны сюрпризов, — выдохнул он.

— Замолчи и отвернись, — велела она, и в её голосе снова встал привычный лёд, тот самый, которым она прикрывалась от всего мира. — На один вдох. Я ведь не настолько бесстыдна, как ты!

Мин послушно развернулся к огню и принялся подкладывать корни в пламя. За спиной шевельнулась ткань, шорох одеяла сменился тихим звоном отложенной заколки, и он слышал, как её пальцы возятся с застёжкой, медленно, с остановками, потому что руки у гордой воительницы дрожали, и дрожь эта шла не только от мороза.

Корни в костре прогорели до половины, когда она окликнула его, и голос прозвучал ровно, почти как на переговорах сект, только на самом последнем слове дрогнул.

— Всё. Можешь повернуться.

И он обернулся. Шань Яо сидела у огня, закутанная в одеяло по самый подбородок, распущенные волосы падали на плечи, а кончики ушей в свете пламени горели густым румянцем, который пробивался даже через холод. Она собиралась доверить себя ему, этому наглецу без рода и секты, посреди пещеры в Запретной Зоне.

— Просто делай то, что говорил, — велела она, глядя строго в огонь. — И если ты хоть раз ухмыльнёшься, я заморожу тебя обратно.

— Уже заморожен, — честно признался Мин.

Он сел позади, снимая свою тунику. Одеяло сползло с её плеч, и Шань Яо легла спиной на его грудь, сама, без понуканий, разом отсекая себе пути к отступлению, а её пальцы нашли его пальцы и сплелись с ними.

— Открывай русла, — сказал он ей на ухо, тихо, чтобы не спугнуть. — И дыши. Дальше я поведу сам.

Первый круг замкнулся от ладони к ладони, через плечи и грудь, и ци двух тел встретилась в сплетённых руках. Жар ударил в стужу. По жилам Мина прокатилась волна ледяной воды, по телу Шань Яо пробежал горячий толчок, и оба на мгновение перестали дышать, потому что граница между двумя людьми вдруг стала тоньше бумажного листа.

Но полного круга не получалось. Ци поднималась по её рукам и оседала на плечах, рвясь там, где заканчивалась кожа, и в замёрзшие русла доходила тонкая струйка вместо полноводья. Так лёд было не растопить.

— Через руки не выходит. Круг должен пройти насквозь, через нас обоих, иначе его будет рвать на каждом обороте.

Девушка ответила томным вздохом. А потом Шань Яо повернулась к нему сама, медленно, преодолевая сопротивление, которое не увидел бы никто, кроме неё. Одеяло соскользнуло окончательно. В свете костра её кожа казалась снегом, политым медом, и отвести взгляд оказалось труднее, чем выдержать любой прорыв.

— Не смотри на меня, — велела она шёпотом.

— Поздно, — так же шёпотом признался он.

Её лоб опустился ему на ключицу, ресницы дрогнули и сомкнулись. Мин обнял её осторожно, и когда последнее расстояние между их телами исчезло, её дыхание сорвалось один-единственный раз, а пальцы впились ему в спину. Он замер, давая ей привыкнуть, и лишь когда хватка ослабла, а выдох коснулся его шеи тёплой волной, позволил ци течь дальше.

Круг наконец сомкнулся, и мир сузился до одной точки.

Потом холод пошёл в него по-настоящему.

Инь ворвалась в его запястья плотным потоком и разошлась по двадцати восьми старым каналам, и каждый из них ответил на пришедший холод судорожным сжатием. Стенки русел, пережившие демонические варки и прорыв у сердца, стянулись до боли, до хруста где-то на границе восприятия, но выдержали. Волна дошла до новых каналов, двадцать девятый и тридцатый приняли лёд впервые с момента своего открытия, и Мин услышал собственный стон сквозь стиснутые зубы, потому что пустые, ещё не растянутые русла наполнялись чужой силой разом, а не каплями.

— Терпи, — выдохнула она, и её пальцы сжались на его плечах сильнее.

— Это мои слова, — шепнул он в ответ.

Его Ян пошла ей навстречу и вошла в циркуляцию Шань Яо и легла вдоль замороженных русел тёплой дорогой, давая чужеродному льду путь, по которому тот мог двигаться, не царапая стенок. Сила девушки осталась её силой, Мин лишь выстроил для неё направление. Первый полный оборот по двум телам прошёл рвано. Второй вышел ровнее. На третьем холод в её каналах начал слушаться, переставая быть дикой мощью Зеркала и становясь просто мощью, а Шань Яо выдохнула глубоко, всей грудью, впервые за долгие месяцы прижатых вдохов, и это был звук, от которого у Мина сжалось что-то в груди помимо ци.

Тепло разливалось по её телу медленно, от русел к мышцам, от мышц к коже, и лёд, сидевший в ней, начал таять по-настоящему. Она не знала, что освобождение может ощущаться так. Каждое движение поднимало их обоих, и тело двигалось навстречу течению само, а она давно перестала его удерживать. Дыхание срывалось. Какой-то тихий звук она задушила в самом горле, стиснув зубы, и Мин почувствовал, как содрогнулась её гордость, последний лёд, который таял медленнее прочего.

— Не держи, — вымолвил он, и его губы коснулись её виска. — Здесь никого.

Его ладонь легла ей между лопаток, задавая ритм, и на следующем обороте звук вырвался всё равно. Шань Яо уткнулась лбом ему в шею, пряча лицо, пылавшее сильнее костра.

Вместе с энергией по замкнутому кругу пошло и другое. Сквозь сплетённые русла потекли чувства, неприкрытые и чужие, и остановить их было невозможно, потому что доверие, открывшее каналы, открывало и всё остальное. Она коснулась его упрямства, выношенного годами над стелами и варками, и спокойной, насмешливой уверенности, которая жила в нём даже сейчас. Он ощутил её одиночество, упрятанное под клановую гордость глубже любого льда, и то, как тщательно она прятала страх за каждым ровным словом этой ночью.

На четвёртом обороте избыток энергии начал искать выход. Сила, высвобожденная из её оледеневших русел и возвращённая уравновешенной, не умещалась в прежних берегах, и Шань Яо сделала то, что сделал бы любой практик на её месте, потянулась к сжатию, к точке в груди, к конденсации Ядра.

— Нет, — Мин произнёс это рядом с её ухом, жёстко и отчётливо. — Не сжимай. Открывай.

Он уже прошёл этот рубеж и знал цену спешки. Его Ян перехватила рвущийся в комок поток и развернула его к ближайшему спящему руслу. Двадцать седьмой канал Шань Яо распахнулся мягко, с тёплым толчком, и боль, которая полагалась за такое открытие, ушла в общее кольцо и растворилась в нём. За ним раскрылся двадцать восьмой. Потом двадцать девятый, упершийся было, но сдавшийся под ровным напором двух стихий. Тридцатый, тот самый порог, на который у Мина ушли двое суток пытки и пилюля первых патриархов, открылся у неё за один длинный выдох, и Мин на мгновение почувствовал что-то похожее на обиду, а потом рассмеялся ей в волосы, тихо и хрипло, потому что мир оказался устроен несправедливо, и это было прекрасно.

Когда её течение выровнялось, опасность перешла к нему. Принятый объём Инь оказался слишком велик даже для тридцати закалённых каналов. Тело Мина начало метаться между стихиями, кожа покрывалась изморозью и тут же оттаивала под натиском собственного жара, и он понимал, что цикл можно оборвать, только тогда часть холода рванёт обратно в неё, в свежие, только что распахнутые русла. Шань Яо почувствовала сбой по тому, как дрогнул общий ритм, и её руки обвились вокруг него крепче, удерживая в круге.

Он продолжил циркуляцию.

Последний оборот завершился тихо. Внутри обоих тел установилось ровное течение, жар и стужа перестали бороться и встали в единый круг.

Снаружи это отразилось коротко. Лёд, схвативший стены пещеры, лопнул разом и осыпался стеклянной крошкой. Пламя костра вспыхнуло голубым, взметнулось к своду и опало. Пещера наконец погрузилась в тёплую тишину.

Шань Яо лежала на его груди, не поднимая головы, и слушала собственное тело. Её волосы разметались по его плечу, одеяло сбилось где-то у бёдер, и поднимать его не хотелось. Холода в костях не было. Впервые с той ночи, когда сила Зеркала вошла в неё и осталась, её тело принадлежало ей целиком, и дышалось легко, до самого дна лёгких.

Эффект был временным, чтобы закрепить его, нужно было поглотить так тяжело добытый цветок, однако… это было намного лучше Пламенного лотоса.

Мин тоже прислушивался, прикрыв глаза. Её пальцы лежали поверх его сердца, поднимаясь и опускаясь в такт дыханию. Тридцать его каналов гудели, стенки, пережившие ночную закалку, стали толще и послушнее, и он понимал, что теперь способен провести по своим руслам поток, который вчера разорвал бы его пополам, а мороз и блокировка циркуляции потеряли против него прежнюю силу. Двадцать девятый и тридцатый, ещё утром пустые и рваные, налились силой до предела.

— Лу Мин, — произнесла она уже на границе сна, тихо и тепло. — Теперь тебе придётся взять ответственность за эту ночь.

Что именно дочь матриарха считает достаточной ответственностью, она объяснять не стала. Мин улыбнулся в темноту над её плечом и решил, что по такому долгу он готов платить столько, сколько потребуется.