Марфа.

Я узнал её почти сразу. Она меня тоже, потому как больше не дёргалась. Её янтарные глаза блестели и неотрывно следили за мной, она просто ждала. Ельцов всё ещё крепко держал её и не отпускал.

— Привяжи её к столбу у малого дома, — приказал я, — и приставь Кочина.

Ельцов кивнул и поволок её прочь. Марфа шла молча, не оборачиваясь. Мокрый плащ тянулся по траве.

Я повернулся к артельному дому. Тому, что от него осталось. Две стены ещё стояли, третья лежала грудой брёвен, четвёртая покосилась и держалась на одной нижней балке. Крыша обвалилась с левого края, стропила торчали вверх, и между ними виднелось серое предрассветное небо. Внутри всё было засыпано обломками, щепками и обрывками бумаги.

— Зарецкий, — позвал я. — Со мной. Ищем всё, что уцелело.

Маг уже перешагивал через порог, точнее, через то место, где порог был раньше. Мы разошлись по руинам. Время поджимало — бой длился недолго, но шум от Вихря и схлопнувшейся Воздушной стены разнёсся на несколько вёрст. Да и магический след после остался ощутимым.

К сожалению, даже несмотря на приказ, ни Зарецкому, ни мне не удалось найти чего-то по-настоящему стоящего. Я рыскал по округе и старался подобрать то, что не было повреждено заклинаниями и аурными техниками, складывал обрывки в дорожный мешок.

Зарецкий рядом методично переворачивал обломки стола и неожиданно радостно воскликнул:

— О!

Он тут же замахал каким-то потрёпанным обрывком бумаги перед собой.

— Карта, — похвалился он, — хоть и не полная.

Я подошёл к нему и взглянул на находку. Кое-где уцелели числа, где-то маршрут, но кусок гор читался совершенно чётко, и несколько линий расходились веером от одной точки, находящейся как раз за горами.

— Думаешь, основной объект? — спросил Зарецкого я.

— Может, перевалочный пункт, — Зарецкий видел в темноте хуже меня и поэтому поднёс обрывок карты прямо к носу. — Масштаб не указан, расстояние тоже не разобрать, но направление вроде совпадает с тем, что мы уже знаем.

Зарецкий убрал кусок карты за пазуху и принялся рыскать под разломанной пополам печкой. Из-под неё он выудил жестяную коробку. Мне пришлось помочь Зарецкому, так как открыть находку у него никак не получалось.

— Зараза, — выругался себе под нос маг. — Пальцы скользят.

Я отнял у него коробку и с первого же раза открыл ее. Зарецкий только виновато кашлянул. Внутри оказался единственный лист из плотной бумаги. Там были аккуратным почерком выведены координаты. Надписи совсем не были похожи на торопливые каракули Серого, это явно написал кто-то другой. Да и бумага пожелтела по краям и явно пролежала здесь целую вечность. Зарецкий заглянул мне через плечо, и его брови удивлённо поползли вверх.

— Точки магических аномалий, — сказал он. — За горами, на восточных территориях. Ковен их картографировал для своих экспериментов. Тут шесть отметок, с описаниями.

— Что за аномалии?

— Места, где концентрация маны выше нормы. Естественные, не искусственные. Ковен искал такие для своих лабораторий, но не все подошли. Вот эта, — палец Зарецкого остановился на третьей отметке, — помечена как «нестабильная, непригодна для стандартных процедур».

Непригодна для Ковена. Я запомнил.

— Убери, — сказал я. — И не потеряй.

Зарецкий аккуратно свернул лист и спрятал за пазуху, ближе к телу.

Я огляделся. Больше здесь ловить было нечего. Что не уничтожил Вихрь, добила сырость. Меньше получаса работы, и всё ценное у нас. Немного, но достаточно.

— Уходим, — сказал я Зарецкому и направился к малому дому.

Марфа сидела у стены, руки связаны перед собой. Кочин стоял рядом, держа меч на виду. Ельцов сидел на ступеньке крыльца и курил трубку, его мокрые сапоги стояли рядом и сохли.

Я подошёл к Ельцову.

— Говорила что-нибудь?

— Молчит, — Ельцов выпустил дым и сплюнул. — Я пробовал. Имя не назвала, откуда — молчит, зачем здесь — молчит. Только зубами щёлкает и кусается. Тащить её с собой — лишний груз, а у нас уже один пленный есть.

— Я с ней поговорю.

Ельцов пожал плечом и затянулся трубкой. Кочина я отослал на периметр. Сам же развернулся к Марфе.

Она сидела, прислонившись к стене, колени подтянуты к груди. Мокрые волосы облепили лицо и шею. Плащ промок насквозь и облегал фигуру. Её руки, связанные перед собой, лежали на коленях. Маленькие, но с мозолями.

Когда я подошёл, она подняла голову.

— Тимофей, — произнесла она тихонько.

Ельцов за моей спиной перестал курить. Я слышал, как он замер с трубкой у рта. «Тимофей» — не «Тим», не «Волк», а имя, которое никто в отряде не знал.

Ярослава, стоявшая у забора в десяти шагах, повернула голову. Наши глаза встретились на мгновение. Но она промолчала.

— Встать, — приказал я Марфе.

Она поднялась, опираясь на стену. Я взял её за верёвку на запястьях и потащил внутрь малого дома. За дверью был коридор, дальше — комната, из которой пахло дымом и чем-то цветочным. Духи, те самые, о которых говорила Ярослава.

Я поставил Полог. Звуки снаружи отрезало, и в комнате повисла глухая тишина. Я усадил Марфу на стул, сам остался стоять, прислонившись к косяку.

Она осмотрелась. Потом посмотрела на меня. Мокрые волосы, янтарные глаза, чуть приоткрытые губы. Она запрокинула голову назад и тряхнула волосами, убирая их с лица. Медленно, с расчётом. Я видел, как она расправила плечи, как чуть подалась вперёд, как приподняла подбородок.

— Давно не виделись, — сказала она. Голос стал мягче и ниже. — Я скучала.

— Ты пыталась меня убить, — напомнил я.

— Было дело, — Марфа улыбнулась одним уголком рта. — Тогда я была молодая и глупая. Кинжал в грудь, надо же. Могла бы и что-то поумнее придумать.

Она чуть наклонила голову, и мокрый плащ соскользнул с одного плеча. Под ним — рубашка, тонкая, промокшая и облегающая.

— Замёрзла? — сухо спросил я.

— Ужасно, — она провела связанными руками по своему плечу. — Может, развяжешь? Я согреюсь быстрее.

Марфа вздохнула, и этот вздох тоже был рассчитанный. Я хранил молчание и смотрел на её жалкие потуги. Эта рыжая Ярославе проигрывала с треском.

— Ты стал жёстче, — пожаловалась Марфа. — Тогда, в усадьбе Захаровых, ты был другим. Растерянным. Даже когда убивал Емельянова, было видно, что ты не понимаешь, что происходит. А сейчас…

— Сейчас я задаю вопросы, — перебил её я. На кончиках моих пальцев заблестела черная аура. — А ты на них отвечаешь. Поняла?

Марфа перестала улыбаться. Не сразу — медленно, как будто решала, стоит ли продолжать играть. Потом откинулась на спинку стула и сложила связанные руки на коленях.

— Спрашивай, — выдохнула она.

— Ковен. Что ты для них делала здесь, в Кручинино?

— Связь. Координация между горными лагерями и основным маршрутом. Серый занимался магической частью, я — людьми. Гонцы, снабжение, контакты с мятежными командирами. Серый не любил разговаривать с солдатами, ему было проще убить, чем договориться, — Марфа немного помолчала. — Поэтому и послали меня.

— Рубин, значит, — сложил все в голове я, на что Марфа только усмехнулась. — Что знаешь об основном объекте?

— Почти ничего. Я не входила в тот круг. Знаю, что он за горами, знаю, что Марков лично его курирует, и знаю, что после уничтожения лаборатории в Кривичах они всё перевозят глубже на восток. Куда — мне не сообщали.

Я смотрел на неё, оценивая. Марфа говорила спокойно, без запинок, не торопясь. Врала или нет — определить было сложно. Она умела врать профессионально, это я помнил ещё по второму этапу нашего знакомства, когда она была «советницей» Анисимова.

— Ты знаешь, кто я, — холодно произнёс я.

— Знаю, — Марфа кивнула. — Темников. Последний в роду.

— Кто ещё знает?

— В Ковене — те, кто мне поручал задание в усадьбе Захаровых. Но они наверху, и сколько их — не скажу, потому что не знаю. Серый не знал. Никто на этой стороне гор тоже, — Марфа поджала губы. — Я не особенно болтлива.

Я с ней соревноваться в остроумии или притворстве не собирался.

— Что ты готова отдать за свою жизнь? — прямо спросил я.

Марфа чуть прищурилась.

— Жизнь — это широкое понятие, — сказала она. — Я хочу не просто жизнь. Я хочу свободу.

— Такое не продаю, — покачал головой я.

— Тогда что есть в продаже?

— Жизнь. Содержание под контролем. Не тюрьма, но и не воля. У меня есть место, где ты будешь в безопасности, — спокойно произнес я. — Отдам тебя Ордену — тебя будут допрашивать профессионально, и ты расскажешь всё, включая то, чего рассказывать не хочешь. Отдам Империи — то же самое, только медленнее. Или принимаешь мои условия.

Марфа молчала. Думала.

— Ты ведь не собираешься меня никому отдавать, — сказала она наконец. — Не потому что добрый. А потому что я знаю про тебя слишком много, и тебе не нужно, чтобы это знали другие.

Я не ответил. Она была права, и мы оба это понимали.

— Так что нам друг от друга что-то нужно, — продолжила Марфа, — это вопрос взаимной заинтересованности.

— Твоя голова, — холодно предупредил Марфу я, — в одном предложении от клинка.

Марфа нахмурилась. Она серьёзно восприняла мои слова.

— Я знаю, как восстановить алтарь Темниковых, — произнесла она.

Я стоял неподвижно. Только пальцы правой руки чуть сжались на рукояти клинка.

— Ковен в своё время интересовался вашим алтарём, — продолжила Марфа. — Не только осколками, но и тем, как его можно воссоздать. Они нашли несколько мест за горами, где концентрация силы достаточна для ритуала. Природные точки, не искусственные. Я знаю координаты одной из них.

— И предлагаешь мне строить алтарь в горах, на территории Ковена, — скептически произнес я.

— Я предлагаю тебе информацию, — поправила Марфа. — Что ты с ней будешь делать — твоё дело.

— Этого мало, — отрезал я.

— Мало? — Марфа подняла брови. — Место, где можно восстановить алтарь Темниковых — мало?

— Мало для свободы. Достаточно для жизни.

Я шагнул к ней. Один шаг, медленный, и Марфа инстинктивно подалась назад, вжавшись спинкой стула в стену. Расстояние между нами сократилось мгновенно. Я наклонился, опираясь ладонью на спинку стула рядом с её головой.

— Ты не в позиции торговаться, Марфа, — сказал я тихо. — Твой Серый мёртв. Твоя сеть уничтожена. Документы у нас. Ты сидишь со связанными руками в мокром плаще, и единственная причина, по которой ты ещё жива, это моя воля.

Марфа даже не подумала стесняться или отводить взгляд. Она находилась совсем близко, от неё, даже несмотря на купание в ручье, пахло сладковатыми духами.

— У меня есть кое-что ещё, — сказала она совсем тихо.

— Что?

— Мой брат — заложник Ковена. Если я исчезну, его убьют. Мне нужно, чтобы Ковен думал, что я мертва, — Марфа тяжело сглотнула. — Не пропала, не сбежала, а именно умерла. Тогда брата отпустят, он им без меня не нужен. Таков у нас договор.

— Это твоя проблема, — холодно произнес я, — не моя.

— Это может стать твоей проблемой, — возразила Марфа. — Если Ковен узнает, что я жива и у тебя, они придут за мной. И за тобой заодно.

Я смотрел на неё. Она не врала — по крайней мере, про брата. Это было в её глазах, в том, как напряглись мышцы на шее, в том, как дрогнул голос на слове «убьют». Всё остальное она контролировала, но не это.

— Допустим, — сказал я. — Инсценировка смерти — это решаемо. Что ещё?

— Тимофей, — она чуть наклонила голову. — Я сказала, что знаю о восстановлении алтаря Темниковых. Но я знаю еще кое-что.

Я выпрямился. Убрал руку со стула. Мои пальцы оставили вмятины на дереве.

— Выкладывай.

Мой голос прозвучал холодно, с хрипотцой. Марфа только задержала дыхание, потом совсем тихо выдохнула и облизнула пересохшие губы.

— Я знаю, где находится один из фрагментов родового алтаря. Как тот, что был у Захаровых, а, может, и больше, — прошептала Марфа. — Ковен уже знает, что ты их ищешь, но пока не знает, сколько фрагментов ты нашёл.

Я молча смотрел на рыжую девушку и ждал. Чёрная аура внутри медленно закипала, а вместе с тем иссякало и моё терпение.

— Кошмары, изменённые, — продолжила говорить Марфа, — всё это началось с последнего осколка. Он стал основой для экспериментов.

— Где он? — прорычал я.

Зрачки Марфы расширились, она попыталась отпрянуть, но отступать было некуда.

— Я расскажу, клянусь, — пообещала она. — Но только когда мой брат будет в безопасности.

Я стоял и смотрел на неё, мне казалось, что она не врала. Впрочем, её саму могли ввести в заблуждение.

— Пожалуйста, — прошептала одними губами Марфа, заметив что-то в моих глазах.

— Я могу инициировать твою смерть, — равнодушно произнёс я. — Труп будет. Зарецкий подделает аурный след. Ковен получит тело и поверит. Твой брат будет свободен, если они, конечно, сдержат своё слово. Но это уже твои проблемы, не мои. И ты расскажешь мне про место силы, осколок алтаря моего Рода и все о маршрутах Ковена на востоке.

— А дальше? — едва слышно спросила Марфа.

— Ты уходишь. Живая и свободная. Но если ты соврёшь — ты умрёшь. Если мы когда-нибудь встретимся снова, и ты окажешься не на моей стороне — ты умрёшь. Я не остановлюсь, пока твое тело не будет тлеть в земле. Тлеть по-настоящему.

Марфа смотрела на меня. Мгновение, два, три. Потом она медленно кивнула.

— Место силы, — начала говорить она. — Ущелье за Лосиным перевалом, немного к югу. Ковен нашёл его три года назад, но забраковал, потому что мана там нестабильная и для их экспериментов непригодна. Два дня пути от ближайшего перевала, вход с северной стороны, у расщелины между двумя скалами. Рядом ручей, вода красноватая от глины.

— Четвёртый осколок?

Марфа замолчала. Её пальцы крепко сжали колени.

— Основной объект, — сказала она. — Тот, который Марков курирует лично. Осколок там, в центральном зале, под охраной. Его используют как источник энергии для всех экспериментов. Без него половина их работы невозможна.

Я молчал. Основной объект Ковена. Тот самый, куда Марков сейчас скорее всего переносил всё оборудование. Тот, который в восемь раз мощнее кривичской лаборатории.

Четвёртый осколок моего алтаря в руках Ковена, в центре их главного объекта, под охраной.

— Где именно?

— Этого я не знаю, — Марфа подняла руки ладонями вверх. — Серый знал. Но Серый мёртв.

Я стиснул зубы. У меня оставался обрывок карты в кожаном мешке, маршруты Серого и его пометки.

— Договорились, — согласился я.

И здесь мы закончили. Марфа позволила себе тихонько выдохнуть, но в её глазах всё ещё читался страх, не за свою жизнь, а за жизнь брата.

— А мои условия? — спросила она с ноткой надежды в голосе.

— Я слово держу, — коротко бросил я. — Всегда.

Я развязал её. Марфа потёрла запястья, на них отчётливо виднелись красные полосы от верёвки. Она размяла шею и уставилась на меня снизу вверх с заметным облегчением.

— Ты изменился, Тимофей, — сказала она тихо. — Сильно.

— Ложись на пол, — ответил я. — Лицом вниз. Не поднимайся, пока я не уйду.

Она послушалась.

Я снял Полог и поставил его поверх Марфы. Затем вышел из дома. Утренний воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий дымом и мокрым деревом.

Я нашел Зарецкого, отдал ему указания и после коротких приготовлений все было устроено.

Я прошёл мимо Ельцова, мимо Кочина, мимо Ярославы, и остановился у колодца на площадке. Вытащил из-за пазухи один из шаров жидкого огня. Ткнул большим пальцем в руну, развернулся и швырнул его через открытую дверь в малый дом.

Вспышка. Хлопок. И огонь занялся сразу, жадно цепляясь за сухое дерево внутри.

Отряд смотрел, как дом горит. Пламя поднималось быстро, чёрный дым повалил из окон. Через минуту крыша просела, через две рухнула внутрь, и столб искр взлетел в серое утро.

Никто ничего не спросил. Ярослава посмотрела на горящий дом, потом на меня. Я не отвёл глаз. Она отвернулась первой.

— Седлать лошадей, — приказал я. — Уходим, сейчас же.

Мы быстро покинули Кручинино. Дым от горящего дома поднимался за нашими спинами высоким чёрным столбом, видным, наверное, за несколько вёрст. Лучшего маяка для мятежных патрулей придумать было нельзя, и я гнал отряд по тропе, не жалея ни лошадей, ни раненых.

Ельцов вёл нас как обычно. Через лес, по звериной тропе, петляя между ельниками и буреломами. Ветки хлестали по плечам, копыта скользили по мокрым корням. Зарецкий держался в седле с трудом — два серьёзных заклинания за утро стоили ему большей части резервов, и теперь он ехал, вцепившись в лошадь.

К полудню мы добрались до деревни, где оставили Сёмина, Панина и Фёдора. Оба Ворона были на месте, Фёдор сидел связанный в том же углу, где мы его оставили. Когда мы влетели во двор, Сёмин выскочил с мечом наперевес.

— Свои, — бросил Ельцов.

— Забирайте пленного и всё, что есть, — скомандовал я. — Мы уходим.

Сёмин и Панчин подхватили Фёдора, посадили на запасную лошадь, связав ноги под брюхом. Фёдор не сопротивлялся, только спросил:

— Что там такое горит на горизонте?

— Твои друзья, — ответил ему Ельцов и ухмыльнулся.

Мы двинулись дальше.

Лес кончился через два часа. За ним потянулась открытая местность — пологие холмы, низкий кустарник, редкие перелески. Впереди лежала территория между позициями мятежников и имперскими гарнизонами, ничья земля. До имперских позиций оставалось полдня быстрой езды, может чуть больше с учётом раненого Зарецкого и связанного Фёдора.

Я оглядывался каждые несколько минут. Дым над Кручинино уже не был виден, но колонну из одиннадцати всадников на открытой местности заметить было нетрудно.

Соловьёв ехал замыкающим. Его бирюзовые глаза, ещё светившиеся остатками Ясного взора, постоянно прочёсывали горизонт за нашими спинами.

Первые два часа прошли спокойно. Потом Соловьёв нагнал меня.

— Сзади, — коротко сообщил он.

Я обернулся. На холме, который мы прошли с четверть часа назад, двигались всадники. Далеко, с трудом различимые, но Соловьёв с его зрением мог видеть больше.

— Сколько?

— Двенадцать, может тринадцать, — быстро сосчитал Соловьёв. — Идут быстро, по нашему следу. У двоих или троих передних знамёна.

— Чьи? — спросил я, подозревая ответ.

Соловьёв прищурился, вглядываясь.

— Булатовы, — подтвердил мои опасения он.

У меня свело скулы. Кавалерия Булатова — это тебе не ополченцы и не гарнизонные солдаты. Конные бойцы, обученные, быстрые, привыкшие к погоне. Самого Булатова среди них, скорее всего, не было, он ушёл на юг. Но его люди дисциплинированны и без командира.

— Ельцов! — крикнул я. — Быстрее!

Рыжий обернулся, увидел моё лицо, и ему не понадобилось объяснений. Он хлестнул коня и перешёл на галоп. Отряд последовал за ним.

Мы скакали. Дорога шла между холмов, то поднимаясь, то ныряя в овраги и низины. Лошади после двух дней пути и ночного боя были уставшие, и я чувствовал, как мой конь начинает тяжелее дышать на подъёмах. Зарецкий отставал — его кобыла была самой слабой, и маг в седле держался плохо.

Я обернулся снова. Всадники приближались. Расстояние сократилось, я уже мог различить отдельные фигуры без всякого Ясного взора. Передние трое шли ровным строем, за ними остальные, развернувшись полумесяцем. Профессиональная погоня — не толпой, а порядком.

— Дистанция? — крикнул я Соловьёву.

— Четыреста шагов и сокращается, — отозвался он. — Они быстрее нас!

Четыреста шагов. На открытой местности это не преимущество. У нас был шанс, только если тропа пойдёт вниз.

— Громов, Иван, Кочин, — скомандовал я. — Прикрытие тыла. Если подойдут на сотню шагов — разворачиваемся. Соловьёв, отстреливай передних, не экономь стрелы.

Соловьёв подготовил лук и рванув вбок, как заправский кочевник, выстрелил назад. Первая стрела ушла, жёлтый аурный росчерк пронёсся в сером воздухе. Мимо. Соловьёв не сдался. Он выстрелил еще раз. Передний всадник-преследователь дёрнулся и завалился с седла. Конь проскакал ещё несколько шагов без хозяина и свернул в сторону.

Третий выстрел понёсся назад. Стрела ударила второго всадника в плечо. Он удержался, но отстал, зажимая рану.

Преследователи не остановились. Они разошлись шире, увеличивая промежутки между всадниками, чтобы труднее было целиться. Грамотно.

— Триста шагов, — доложил Соловьёв.

Тропа нырнула в низину. Я оглянулся — преследователи на мгновение скрылись за холмами. Несколько секунд вне их поля зрения. Я использовал это.

— Ельцов, дуй влево!

— Там болото! — отозвался он.

— Плевать!

Ельцов скривился, но дёрнул поводья. Мы свернули с основной тропы на заросшую боковую, между кустами. Ветки хлестнули по лицам, копыта захлюпали по мокрой земле. Болото — это плохо для лошадей, но ещё хуже для преследователей, которые потеряют след на развилке.

Помогло это нам ненадолго. Через десять минут я услышал за спиной крики — они нашли, куда мы свернули. Топот копыт вскоре вновь зазвучал очень близко, и кто-то орал команды.

Соловьёв выстрелил ещё раз. На этот раз бронебойной стрелой, и всадник, скакавший первым, вылетел из седла, стрела пробила ему грудину.

Ответная стрела прилетела через мгновение. Кочин вскрикнул и схватился за правое бедро. Древко торчало из внешней стороны, чуть выше колена. Конь Кочина сбился с шага, и его занесло вбок.

— Держись! — рявкнул Ельцов.

Кочин стиснул зубы и выпрямился в седле. Он побледнел, но перехватил повод, и конь снова пошёл ровно.

Я развернулся в седле. Чёрный клинок сорвался с пальцев и ушёл назад, в приближающихся всадников. Попал. Не убил, но лошадь шарахнулась, и булатовский всадник потерял равновесие и отстал.

Луч тьмы — второй, вслепую, в гущу. Кто-то закричал. Конь заржал, и топот за спиной стал чуть тише. Двое или трое остановились, остальные продолжали гнать.

— Двести шагов! — крикнул Соловьёв.

Болото замедляло нас и холмам не было конца.

— Быстрее, — прорычал я.

До выхода из болот оставалось совсем ничего.

Мы вылетели из болотистой низины на холм на полном ходу. Открытая местность, дорога вниз, и дальше, за следующим холмом…

Я увидел знамёна. Чёрно-белые, орденские.

Застава. Деревянный частокол, вышка, десяток палаток и конюшня. И, самое главное, люди — ратники на стене, конные дозорные у ворот.

— Ельцов, туда! — я мазнул рукой.

— Вижу! — отозвался он.

Мы неслись вниз по склону, лошади хрипели, Кочин качался в седле, кровь уже текла по его сапогу. Зарецкий отставал, его кобыла едва поспевала. Фёдор болтался из стороны в сторону, связанные ноги мешали ему удерживать равновесие.

— Сто шагов! — прокричал Соловьёв.

Я обернулся.

Мятежные всадники выскочили из болота прямо вслед за нами.