— Победа⁈ — повторил Меншиков, дав петуха. — Евпатория! Точно! Хрулев! Ай какая умница! Государь, позвольте мне переодеться.
Я одарил его насмешливым взглядом.
— Что ж, ступай.
Светлейший исчез в задней комнате. Принялся рыкать на денщика, чтобы подал мундир и золотую шпагу.
На глаза попался оброненный Меншиковым листок. Я наклонился и поднял. Пробежал глазами текст.
«В течение многолетней моей службы поставил себе правилом исполнять всегда долг и обязанности мои с тем усердием и рвением, чтобы начальство мое вполне было бы довольно мною. На нынешней кампании расстроил здоровье свое до той степени, что в летах моих нельзя ожидать совершенно его восстановления. Поелику всему на свете есть предел, так и мне нельзя помыслить, что в состоянии моем могу быть полезен Вашему Императорскому величеству в воинской службе. Сие подало мне повод просить освободить меня от должности командующего Крымской армией. Неограниченные милости, которыми Ваше Императорское величество благоволило осыпать меня, вызывают меня жертвовать собой до последнего дня жизни моей, но на месте постоянном и в службе, в которой я с достоинством полезен быть могу».
Ай, молодца! Подготовился! Убаюкал себя надеждой, что грозу пронесет, что получит назначение на какой-нибудь высокий пост в гражданской администрации. Где-нибудь в Финляндии или Варшаве, укрывшись от осуждающей людской молвы.
Знал ведь, поганец, что на нем грех великий. Царь ему неоднократно в декабре-январе писал, что положение союзников отчаянное, что нужно воспользоваться. Понимал и то, что с него за бездействие рано или поздно спросят.
А прослышав про победу, возмечтал, что она его спасла. Ню-ню.
Про него кто-то тонко сказал: он умел приспособить свой ум ко всему, но он не мог сделать своего ума из разрушающего создающим. «Я не тактик», — говорил он, самоустраняясь от руководства сражениями. Чуть было не отдал Севастополь врагу. Не верил в победу и царя заразил сомнениями.
Ну не можешь ты, так уйди подобру-поздорову. Сам! Сразу после Альмы.
Так ведь не ушел. Занимал чужое место, пока Николай его не спихнул. Я лишь ускорил события на три недели.
Он вернулся быстро. Порозовел. Усы напомадил. Просто другой человек!
— Ты чему радуешься? — спросил его, разглядывая ордена на парадном мундире.
Чего только не было! Даже шведские и мой портрет с бриллиантами в петлице.
Меншиков словно споткнулся, глаза заметались, остановились на его прошении об отставке.
Он дернул кадыком и выдавил:
— Победа…
— … одержана Хрулевым, выполнявшим мои четкие указания, — продолжил я предложение. — Ты к ней не имеешь никакого отношения. Снимай аксельбант.
Он схватился за золотые шнуры и замер как кролик перед удавом. В глазах мелькнула нескрываемая злость.
— С этого момента ты под домашним арестом, — подкинул светлейшему еще один повод меня возненавидеть. — Твою судьбу будет решать временная военно-судная комиссия.
Адмирал вдруг переменился, принял гордую позу и презрительно процедил:
— Меншиковым не привыкать терпеть обиду и неблагодарность!
— О как ты заговорил! Ну так отвечу в тему: России не привыкать терпеть от Меншиковых.
Он отстегнул аксельбант и отдал.
На этом мы и расстались. Мне не терпелось узнать подробности.
Сбившаяся в тесную толпу свита их не знала. Писарь из главной квартиры отдал мне донесение из Евпаторийского отряд на имя Меншикова и сообщил, что в главной квартире ждет курьер Хрулева с личным письмом для меня.
— Едем! — приказал я, забрался в седло и, не выдержав, принялся читать, сунув Меншиковский аксельбант, чтоб не мешал, в седельную кобуру.
Не сказал бы, что сражение было описано скупыми строками. Скорее пышными. Это о поражениях пишут скупо. Как делал покинутый в своей конуре Меншиков, из рапортов которого сложно было понять, что случилось на самом деле.
Итак, Евпатория.
Времени у Хрулева было в обрез. Его батальоны разворачивались с марша, пройдя четыре версты от основного лагеря в сумерках 27-октября.
Их ждали. Не в том смысле, что подготовились, как случилось бы в феврале. Просто успели возвести укрепления и ров перед ними, заполнили его водой, расставили пушки.
Земляные насыпи еще не были полностью готовы, что внушало надежду на успех. Улицы, выходящие в степь были перекрыты баррикадами. Их защищали турецкие батальоны и татарская милиция.
Да, татар-предателей в Евпаторию набилось много. Аулами снимались с места и уходили под крыло турок, лизавших под хвостом у союзников.
А эти свои немногочисленные силы разделили. Английской Королевской морской пехоте достались помещения карантина, французам — здание таможни. Их было больше. «Лягушатники» усилили гарнизон остатками экипажа и, главное, орудиями разбившегося о скалы во время ноябрьской бури сто-пушечника «Анри IV».
С уцелевших кораблей на берег доставили еще несколько морских пушек. Всего их в городе насчитывалось 34. Плюс пять ракетных станков.
Прикрывала город и артиллерия французских и английских пароходофрегатов.
А останки упомянутого чертова «Генриха», которого Хрущев обозвал на французский манер «Анри», превратили в стационарную батарею. Она контролировала подходы к городу со стороны Сакской косы. Этот момент доблестный генерал упустил — с печальными, но не фатальными последствиями для штурма.
Опять же по моему совету Хрулев атаковал не тремя, а двумя колоннами. Отвлекающая, левая, должна была двигаться, оставляя за спиной берег озера Сасык-Сиваш и пользуясь укрытиями на татарском кладбище, а главная — наносить фронтальный удар через ров и земляной вал.
На севере, где подходы к городу держали под прицелом английские пушки, предполагалось подбросить им приманку в виде имитации передвижения войск — горящие факелы в руках быстро скачущих кавалеристов.
Хрулев писал:
«Я обратился к войскам с призывом, объяснив простыми словами: если мы не захватим к утру город, нам придется иметь дело с втрое, а то и вчетверо усилившимся врагом, и нам останется лишь одно — убраться из-под стен Евпатории несолоно хлебавши. Мы должны выполнить задачу, поставленную перед нами Его Императорским Величеством во что бы то ни стало. Батальоны встретили мои слова бурным восторгом».
Идея ночного штурма не моя. У генерала не было иного выхода, кроме как вспомнить суворовские времена. Слишком поджимало время.
Учитывал он и другое. Такая атака была целесообразна, так как лишала союзников их преимуществ — ночью они не могли вести прицельную артиллерийскую стрельбу.
«Поэтому я отказался от первоначального замысла, — писал он, — и не стал тратить время на устройство эполементов для артиллерии. Ей предстояло вступить в бой при штурме городских редутов».
Первыми пошла левая колонна — спешенные казаки числом в четыре сотни и подольские егеря. Они ориентировались в темноте по городским огням.
У самых городских стен отряд был обнаружен. Его встретили сильным огнем с крыш зданий и из бойниц в заборах. Атакующим пришлось залечь и вступить в перестрелку с неприятелем, укрываясь за могильными памятниками. Примерно в ста шагах от вражеских укреплений.
Хрулев отправил им на подмогу спешенный батальон драгун и две легко-конные батареи.
Перестрелка усиливалась. В нее вступили два французских парохода, стоявших у берега. Также обороняющиеся перетащили часть орудий с батарей на главном валу на редут, прикрывающий их правый фланг.
Засыпаемая картечью и свинцом левая колонна застряла. Попытка развернуть батареи поддержки не увенчалась успехом — первый же залп выдали ее местоположение, и в бой вступил «Анри IV», удачно обстрелявший тылы левой колонны.
На противоположном краю города также поднялась стрельба. Английские корабли били по пустому месту — туда, где пролетели с факелами эскадроны двух уланских полков.
Хрулев счел момент подходящим для фронтальной атаки. Ее провели двумя линиями, четырьмя пехотными полками.
Когда первая линия почти достигла рва с водой, неприятель догадался применить осветительные ракеты. В черном небе взорвались контейнеры, и рассыпавшиеся яркие «звёздочки» осветили окрестности и русских, бежавших в сторону вала, сохраняя молчание.
На редутах поднялась паника. Загремели картечные залпы морских орудий. Одна батарея была уничтожена метким огнем нашей артиллерии, управляемой полковником Шейдеманом. Взрыв нескольких зарядных ящиков привел в замешательство оборонявших вал на значительном отрезке.
Я указал Хрулеву точную ширину рва и вала, поэтому мостки и штурмовые лестницы оказались нужной длины (в другой истории короткие двухсаженные лестницы привели к отступлению). Атакующие в первой волне черниговцы и кременчугцы действовали без запинки. В скором времени схватка закипела на верках редутов.
Турки побежали, бросив орудия. Английскую и французскую прислугу перекололи штыками. Нам досталось пять тяжелых 18-фунтовых пушек и пороховые погреба.
Бой плавно перетек в город.
На его узких кривых улицах очень пригодились легкие пушки. Их выстрелы подожгли несколько баррикад, и в свете пламени сражение переместилось на крыши и во дворы, тесно зажатые глухими заборами.
Ожесточение схватки нарастало. Татары яростно защищали свои жилища, в то время как англичане поспешили укрыться в крепких зданиях карантина на Карантинном мысу и на время выпали из боя. Французы отступили к таможне, превратив ее в неприступную крепость благодаря поддержке кораблей в бухте.
Артиллерийская пальба не смолкала ни на минуту.
К рассвету большая часть Евпатории была в наших руках.
Когда солнце осветило городские кварталы, глазам Хрулева предстала удручающая картина. Треть города лежала в руинах, и огонь с кораблей продолжал методично добивать татарские и караимские дома.
Отчаявшиеся жители метались в узкой прибрежной полосе, ища у моря спасение от ядер и бомб. Часть бежала в сторону Сак. Другая попыталась на лодках добраться до купеческих кораблей, которые удалось спасти после шторма и немного восстановить.
Турки массово сдавались. Как позже признались их офицеры, они ждали кавалерийский рейд, но не атаку пехотинцев.
Несколько расстроенных батальонов сумели прорваться к Сакской косе под защиту батареи на «Анри IV», уже попившей немало русской крови. Для их поимки в обход озера были отправлены уланы эрцгерцога Австрийского Леопольда (Украинский полк).
У Хрулева было почти сто пушек — легких и батарейных. Часть из них удалось подтянуть внутрь города и расставить в домах у моря, пробив в стенах бойницы, чтобы засыпать картечью французов в здании таможни.
На другом направлении особенно пригодились захваченные 18-фунтовки. Несколько удачных выстрелов с них вынудили сняться с якорей и отойти подальше английские корабли, после того как у пароходофрегата второго класса «Файэрбренд» был поврежден кожух гребного колеса. Досталось и винтовому «Эрроу», получившем ядро в надстройку.
Однако Хрулев понимал, что ему нечем воевать с 68- и 32-фунтовыми пушками союзной эскадры. Еще немного, и они камня на камне не оставят от Евпатории. Он приказал сосредоточить огонь на Карантинном мысе, чтобы заставить капитулировать английский отряд капитана Брока.
Одновременно освободившиеся полки спешно возводили скрытые укрытия для орудий, чтобы взять под контроль Сакскую косу. Хрулев предположил, что прибытие из Варны корпуса Омер-паши может спровоцировать союзников на высадку десанта.
Лезть в город под прицельный огонь штуцерников, размещенных в руинах, они поостерегутся. Лучше места, чем коса, где, как больной зуб, торчала недосягаемая батарея «Анри», им не найти.
Примерно так все и вышло.
Турецкие транспортники прибыли в полдень и замерли на рейде в ожидании, пока Омер-паша со своим штабом навестит англо-французское командование и придет к какому-нибудь решению.
К этому моменту англичане выкинули белый флаг, и после коротких переговоров им было дозволено эвакуировать остатки своего отряда на корабли.
«Лягушатники» еще держались, хотя здание таможни было практически уничтожено, и было непонятно, остались ли там выжившие. У наших не было никакого желания проверять, так оно или нет — любое движение в сторону побережья из глубины городских кварталов провоцировало мощный обстрел с французских кораблей.
Несколько часов прошло в тревожном ожидании. Полки смогли немного отдохнуть и отлично пообедать — захваченных в городе припасов хватило с лихвой.
В половине пятого пополудни с кораблей союзной эскадры были сброшены лодки. Они, как и ожидал Хрулев, устремились к пустынной Сакской косе. Там, на узкой песчаной полосе, зажатой озером и морем, не было ничего, кроме песчаных дюн, прибрежных гряд, редких кустарников и топкой соленой грязи.
Большой десантный отряд разделился. Одна часть выступила в сторону Евпатории на выручку французам. А другая отправилась в сторону сакских грязелечебниц.
Первому отряду не повезло. Не успел он вырваться с косы, как на него обрушилась картечь, бомбы и гранаты из полсотни орудий. Солдат в красных фесках буквально смело. Воды озера, розово-малинового цвета летом, покраснели до срока.
Укрыться негде, бежать некуда. Вскоре берег покрылся множеством трупов и разбросанных в беспорядке ружей с длинными штыками.
«К великому моему удивлению, — писал Хрулев, — мы ждали турок, а явились египтяне. Что забыли они на далеких от их родины крымских берегах? Они нашли здесь только смерть, и одним из погибших оказался их командир, генерал-лейтенант Селим-паша Фатхи».
Второй отряд, целиком из турок, шел под предводительством правой руки Омер-паши, поляка Антонина Илийского, известного у османов как Ибрагим-паша. Его людям повезло больше. Когда турки увидели построившуюся уступами русскую кавалерию за узким дефиле между сакскими озерами, они сочли за благо ретироваться под защиту батареи «Анри». Погрузились обратно на лодки и отплыли к своим транспортам.
Больше попыток десанта 28-го января не предпринималось.
К вечеру французы в таможне запросили переговоры. У них не осталось ни одного целого солдата. Их капитан Пейн получил тяжелейшую контузию и был отпущен на корабль со своими людьми при условии, что французы снимут орудийную прислугу с «Анри».
Они согласились.
Группа казаков смогла ночью пробраться на батарею и подожгла все, что осталось от могучего линкора.
29-го и 30-го эскадра продолжала обстрел города, и одновременно транспорты корпуса Омер-паши двинулись на юг.
Хрулев рассудил здраво: город не удержать, а помешать высадки турок у него сил хватит. По этой причине он посчитал, что сражение можно считать законченным.
«Ласкаю себя надеждой, — писал генерал в заключение, — что доблестные действия вверенного мне отряда заслужат императорскую благодарность».
Что сказать! Красавчик, Степан Александрович! В очередной раз показал себя с самой лучшей стороны и заслуживает высокой награды.
— Кто-то может мне подсказать, какой орден заслужил генерал-лейтенант Хрулев за столь выдающуюся победу? — обернулся я к свите, складывая рапорт.
— Как минимум, Владимира 2-й степени, — подсказал барон Остен-Сакен. — В Штабе писари мигом все организуют.
Ох уж этот штаб!
Ожидал я совсем иного, а не одноэтажного барака из восьми комнат — хранилища столов, стульев и служебного несоответствия.
Перед главным входом переминались с ноги на ногу казаки-посыльные. Рядом громоздилась нечем не укрытая большая куча подарков от разных благотворителей с корпией и теплыми вещами.
В главной комнате, где сидели офицеры, писари и топографы, в углу установили маленький литографический станок для печати войсковых диспозиций, а пол устилали кипы бумаг. И вряд ли в них кто-то мог сориентироваться. Разве что русоволосый писарь, позвавший на коленях в поисках нужного документа. При моем появлении он чуть не распластался на бумажном мусоре, решив притвориться ветошью.
В другой комнате стоял часовой. Он охранял денежный ящик и груду штуцеров и нарезных винтовок, собранных на полях сражений.
— Зачем они здесь? — заинтригованно удивился я.
— А куда их девать? — наивно спросил дежурный офицер.
— Наверное, своим застрельщикам раздать.
— Как можно воевать чужим оружием⁈
— Ты сейчас пошутил? — уставился я на офицера.
Он отвел глаза, и стало понятно, что говорил вполне искренне.
Как же все запущено!
— Где посыльный от Хрулева?
— Я здесь, государь!
Ко мне подошел флигель-адъютант Волков в накинутой на плечи солдатской шинели, такой вызывающе-неуместной здесь, среди штабных в белых перчатках. Из-под нее выглядывал сильно изгвазданный пороховыми следами мундир, а серебряный аксельбант держался на честном слове.
Волков состоял при моей Главной квартире, а не служил в конкретном полку. Поэтому и аксельбант носил серебряный, а не золотой. И очень переживал за свой вид, хорошо зная, что Николай очень строго относился к требованиям порядка и дисциплины и мог здорово осерчать за мелкие упущения с формой.
— Не переживай, полковник. Вижу, что из боя. Чем в отряде занимался?
— Возглавлял штаб.
— Полагаю, что этим не ограничилось, — кивнул я на полковничий мундир. — Вперед полез?
Волков виновато опустил голову. Его длинные казацкие усы уныло повисли.
— Получишь золотое оружие за храбрость. Что Степан Александрович просил передать на словах?
— Во-первых, свою глубочайшую благодарность за столь тонкие подсказки. Мне собственно только и пришлось, что на диспозицию их переложить и командирам колонн раздать.
— Не скромничай! Последующий бой с десантом я вам не расписывал. С артиллерийской засадой — это вы мощно придумали. Что еще?
Волков приблизился почти вплотную и, понизив голос, сообщил:
— Генерал Хрулев запрашивает: что ему делать? Возвращаться в Севастополь или пытаться удержать Евпаторию? От Перекопа в направлении города следует легион имени вашего Императорского Величества в составе двух батальонов из греков-добровольцев и 3-го батальон Алексопольского 31-го егерского пехотного полка. Этих сил хватит, чтобы не дать противнику снова закрепиться в Евпатории силами десанта с военных кораблей, но явно недостаточно, чтобы воевать с Омер-пашой. Правда он, судя по всему, отправился в сторону Балаклавы.
Я задумался.
Победа Хрулева и отступление 20 тысяч турок с египтянами — или сколько их там осталось — к Балаклаве серьезно меняли все расклады. С одной стороны, меня не могла не беспокоить столь большая прибавка к армии союзников под Севастополем. А с другой — такая прорыва войск на время забьет балаклавскую бухту, помешает разгрузке других транспортов и, что еще важнее, станет дополнительной нагрузкой на провиантские службы. Англичане с французами пока живут впроголодь, а тут еще столько голодный ртов!
Я оглянулся на Лабынцева. Он с оттенком брезгливости рассматривал штабные порядки и прислушивался к моему разговору с флигель-адъютантом.
— Иван Михайлович! Ты о том же думаешь, что и я?
— Как же я могу прочесть ваши мысли, государь? — притворно удивился генерал. — Но полагаю, у союзников сейчас прибавится проблем. И в свете наших планов нахожу крайне разумным возвращение Евпаторийского отряда в Севастополь.
— Я хочу отправиться на Южную сторону, и своими глазами посмотреть, что происходит.
— Ваше величество! — хором заголосила вся свита. — Это очень опасно. А что если еще одна бомбардировка? Как в октябре, когда погиб Корнилов?
— Это не обсуждается! Я еду!