От меня ждали объяснения насчет Лабынцева, а получили другое.
— Генерал Кирьяков — это вершина айсберга, господа. Меня сильно беспокоит хаос, в котором пребывает Крымский полуостров.
Меня не особо услышали. Решили, что стружку снимаю, жути нагоняю и скоро все вернется на круги своя.
Напрасно. Я был настроен решительно. Только экстраординарными мерами смогу переломить ситуацию. Чекистскими. Но без расстрелов. Такого в эту эпоху не поймут.
А жаль. Пара-тройка смертных приговоров с немедленным приведением в исполнение у стенки очень быстро отучила бы воровать у воюющей армии. Свинцовые примочки — лучшее средство от липких пальцев.
Кто знает: начни Николай после дела Политковского генеральские головы рубить, может, и остановились бы безобразия? Скандал был, страху навел и… Полгода крепости генералу от инфантерии и генерал-адъютанту Ушакову за недогляд. Остальные отделались легким испугом. Чему тогда удивляться?
Царь добрый, царь простит…
Ага, размечтались. Пример с Меншиковым и Кирьяковым научит вас свободу любить, господа генералы!
Они еще этого не поняли. Известие о перспективах Лабынцева так поразило благородное генеральское собрание, что не обошлось без тихой матершины. Все были выбиты из колеи и слушали вполуха дальнейшие мои распоряжения.
А послушать-то стоило! Я серьезно менял всю структуру командования.
Начал, разумеется, со штаба.
На пост его начальника мог иметь серьезные виды генерал-лейтенант и генерал-адъютант Павел Евстафьевич Коцебу. Этот полутораметровый карлик, всегда вылизанный, приглаженный, незаметный на фоне здоровенных генералов, был, как ни странно, бессменным начальником штаба Отдельного Кавказского корпуса с 1837-го, а потом Дунайской армии. Казалось бы, огромный опыт.
— Только почему-то, пересидев четырех кавказских наместников, репутацию заработал «громоздкую» и перелома в борьбе с горцами обеспечить не смог. Слишком прогибчивый, — так заранее предупредил меня Лабынцев, сталкивавшийся с Коцебу по долгу службы на протяжении двадцати лет. — Но усидчивый. И в делах чернильных дока.
Крымской армии, ее руководству, зараженному пораженческими настроениями, требовался начальник штаба иного склада — со стальным сердечником и с мозгами в нужном месте. Поэтому на этот пост я назначил генерал-лейтенанта Павла Ивановича Липранди.
А Семякину поручил срочно отправляться в Керчь и готовить ее к атаке с моря. Местные ухари-военные не удосужились даже батареи защитить. А Константин Романович справится. В обороне Севастополя в реальной истории он показал себя героически.
Выбор Павла Петровича Липранди диктовался несколькими соображениями. Он хорошо разбирался в делах Крымской армии, знал сильные и слабые стороны генералов чином пониже и состояние VI горчаковского и IV корпусов. Я держал в голове и его близость со старшим братом Иваном, которому нужно ставить с нуля разведку и контрразведку. Братья всегда между собой договорятся.
От совещания нашего Липранди-младший не ожидал для себя ничего хорошего. Он не меньше Горчакова за провал Инкермана отвечал. Но он герой Балаклавского сражения и достоин получить еще один шанс.
Что же касается Коцебу, то его назначил дежурным генералом при главной квартире. Задача — навести жесткий порядок в снабжении. Что в общеармейском, что в медицинском.
— Ты, Павел Евстафьевич, глазенками не сверкай, — я свысока углядел поджатые губы и сердитый взгляд нахохлившегося, как воробушек, генерала. — Это не понижение. Это огромное доверие. Самый тяжелый участок. Генерал-штаб-доктором будет Попов, его Пирогов рекомендовал. А генерал-интендантом назначу Федора Карловича Затлера. И ты их будешь жестко контролировать. Говорят, порядок немецкий чтишь. Вот и наводи.
С Затлером существовал серьезный затык. Милютин был настроен в его отношении крайне скептически. И все же я выбрал его — генерала, которого судили и признали виновным в интендантских преступлениях в годы Крымской войны.
Доказать его личную выгоду никто так и не смог. Федор Карлович долго боролся с несправедливым, как он считал, приговором. Со временем страсти улеглись, и его фактически простили. Учли мнение его командиров, что Россия больше всех обязана ему спасением крымского полуострова.
Он показал себя очень толковым администратором, но никудышным начальником. За дело болел всей душой, а казнокрадов обуздать не смог. Вот и пришла мне в голову связка Затлер-Коцебу.
Плюс дополню ее генерал-майором Иваном Липранди, когда он разберется со шпионом союзников. Раз он такой весь из себя борец с коррупцией, пусть обогатит свой труд о лихоимстве новыми примерами.
И флигель-адъютантов разошлю по южным губерниям, чтобы держали за горло провиантские и прочие комиссии, аптекарей и транспортников.
Вот такой план.
В отношении командиров корпусов и дивизий решил не спешить. Лабынцев сам разберется. Он мне прозрачно намекнул, что в боевой обстановке все командиры выше уровня полков — так, сбоку припека. Могут, конечно, дерзнуть, вспомнить молодость, повести колонну в атаку. А во всем остальном они являются скорее украшением корпуса или дивизии. Или поводом для насмешек, как Остен-Сакен, засевший в глубоком блиндаже и распевавший акафисты. И все ценные указания которого сводились к рецептам «живого кваса».
Я отдал также несколько распоряжений в отношении укреплений позиций. Особое внимание обратил на Федюхины высоты. Их уже так называли — в честь артиллерийского полковника, разместившего на них свои батареи во время Балаклавского сражения.
— Удержать их нужно во что бы то ни стало. Укреплять всеми силами. Пока они за нами, снабжение лагерей союзников под угрозой. Не дурно с них постоянно тревожить противника, мешая его транспорту из Балаклавы. Казачьи рейды.
— Там английская кавалерия стоит, — подсказал Липранди-младший.
— Вот именно что стоит, — хмыкнул я. — У нее скоро все кони от бескормицы передохнут.
— Ваше Величество! — не выдержал обиженный Семякин. — Начальник штаба из меня никакой, тут и спорить не буду…
— Константин Романович, в храбрости твоей у меня сомнений сомнений нет. В Керчь тебя посылаю, чтобы Азовское море защитить. Поверь, так нужно, — перебил я генерала.
Но он продолжил:
— Из ваших слов, государь, заключил, что у вас сложилось неверное впечатление о Крымской армии. Доблестные русские войска в Севастополе не сиднем сидят. Постоянно нападают на вражеские редуты. Подводят поближе к ним свои. Мне докладывали, что лорд Раглан шутит: «если дело и дальше так пойдет, русские превратят Севастополь в самую сильную в мире крепость».
Я вздохнул.
Генералы никак не хотят признать, что утратили стратегическую инициативу и во всем полагаются на оборону. Не заметив, что у нас на короткое время появилось преимущество. Нерешительность внешней армии видна всем — всем, кроме нашего командования.
Ответил примирительным тоном, не желая больше обострять:
— Вот завтра и посмотрим.
Вот прямо завтра посмотреть не получилось. Шестьдесят верст до Северной стороны Севастополя пришлось преодолевать верхом, а я уже не мальчик, чтобы такие рейды выдерживать вверх-вниз по взгорьям за один день.
Если на экипаже, могли надолго застрять. Эта дорога являлась сгущенным портретом бахчисарайско-перекопской. Та же непролазная грязища, только в три раза топче. Те же бесконечные обозы с ранеными в одну сторону и разным железом, сахаром, сеном, досками — в другую. И гниющие исклеванные туши волов и лошадей. И обломки повозок. Квинтэссенция российского бардака, умноженного на армейскую неразбериху.
Наша кавалькада двигалась на рысях и к ночи добралась до Дуванов. Меня устроили в сакле сбежавшего богатого татарина, откуда выгнали какого-то продовольственного комиссара.
Глядя на то, с какой претензией на бивачный шик он устроился, хотелось его немедленно повесить. Повезло прохвостине (ха-ха, я нахватался у Лабынцева его словечек), сообразил исчезнуть в ночи. Так что пришлось довольствоваться разграблением его погреба.
— Ни в чем себе не отказывайте, господа! — предложил генералам, и они проявили такое усердие, что на их примере продотрядам времен военного коммунизма можно было бы составить методичку, как разыскивать спрятанные съестные и винные запасы.
— Я нашел трюфельный паштет! — радовался как ребенок Горчаков.
— Пикули! Шоколад! Соленый гусь!
Какой восторг! Можно подумать, я осыпал их орденами с бриллиантами!
Походное веселье прошло мимо меня. Отрубился в походном кресле и спал без задних ног. Как ни было крепко тело Николая для его возраста, похоже, резервы были на исходе.
В путь отправились засветло.
От Севастополя нас отделяло 16 верст.
Чем ближе, тем различимее становился пушечный гул. Сперва как легкий шум, как колебание атмосферы, вскоре он превратился в отчетливые залпы тяжелых орудий.
— Бьют ночью и днем? — уточнил у флигель-адъютанта Александра Герштенцвейга.
Он был командирован в Севастополь для оценки состояния укреплений и мог выдать мне объективную картину.
— После октябрьской бомбардировки, когда погиб вице-адмирал Корнилов, а особенно с наступлением зимы, орудийные перестрелки превратились в своего рода артиллерийские дуэли, — ничего не скрывая, сообщил мне мой порученец. — Приезд приятеля может спровоцировать желание похвастать выучкой расчета. Выстрел. Ответный. Так вспыхивают спорадические взаимные обстрелы.
— Чушь какая!
— Нет, Государь, не чушь, — смело возразил полковник. — Люди на позициях не спят. Постоянно тренируются. И противнику не дают расслабиться. Так выковывается особый характер севастопольского воина. Его не согнуть.
А ведь он прав! При таком командующем, как Меншиков, иного варианта, как поддерживать боевой дух и не придумать!
— Благодарю за честность, полковник! А теперь оставь меня и скажи, чтобы отъехали остальные. Пусть приблизится генерал Лабынцев.
Светало.
Нам выпало один из редких дней, когда окружающие Севастополь горы не скрывал утренний туман. Вернее он был, редкий, истаивающий на глазах. Встающие солнце резко очертило верхушку Сапун-горы. Уступы, выемки крутого склона, противоположного обращенной к Севастополю стороне, еще прятались в черноте, но гребень — он на мгновение засиял как корона.
— Иван Михайлович, ты видишь эти отроги?
— За которыми прячется Севастополь? Конечно, вижу.
— Считается, что с этой стороны они неприступны. С другой — пологие склоны. Они залиты после Инкермана русской и английской кровью. Теперь их стерегут намного более сильные укрепления и наблюдательный корпус генерала Боске. Командование союзников сделало вывод. Наша атака его научила, что они уязвимы.
— Обсервационная армия, — задумчиво произнес Лабынцев, трясясь на лошади. Изо рта торчала неизменная сигары. Потухший окурок. Он не решался курит в моем присутствии, зная, что император на дух не переносит табачный дым.
— Не совсем так. Обсервационный корпус расположен немного южнее, — поправил я его рассуждения. — Это скорее прикрытие фланга английского лагеря. Орудия и укрепления развернуты в сторону Севастополя. Со стороны Инкерманских высот нашей прямой атаки не ждут. Только в обход.
Обсервационной или наблюдательной называлась армия или корпус, прикрывавший внешний контур осады. Такой отряд был создан сразу, как только началась великая битва за нашу главную морскую базу на Черном море.
Союзники совершили великолепный маневр, высадившись в Евпатории. Они обогнули под дуге Севастополь и осадили его с юга, получив в свое распоряжение порт Балаклаву. Глубокий и позволяющий кораблям разгружаться прямо у берега.
Их разведка все хорошо подготовила — снимаю шляпу. Маневр и расстановка войск были совершены как по учебнику. В том числе были устроены английские редуты по вершинам Сапун-горы для прикрытия лагеря осаждающих от флангового удара.
Казалось, что этого достаточно. Никто не мог представить удара в тыл англичанам на Сапун-горе. По крутейшим восточным склонам пушек не поднять. А значит, беспокоиться не о чем.
Я так не считал. Мне в помощь знание истории, героический штурм советской армией Сапун-горы. Когда она проломила глубоко эшелонированную оборону немцев. А сейчас нет ни пулеметов, ни минометов, ни колючей проволоки. Ничего нет, только дрыхнувшие на посту пикеты «ростбифов» — приходи и бери голыми руками.
Насчет «голых рук» — это, конечно, преувеличение. Бой на горе обещает быть кровавым, с многочисленными жертвами. Особенно на склонах, обращенных к Севастополю. Без фронтального отвлекающего удара Сапун-гору не взять. Придется жертвовать полками, на долю которых выпадет наступление в узком дефиле за Килен-балкой. Противник им достанется жесткий, неподатливый — отборные части 3-й дивизии дивизионного генерала Майрана, входившие в наблюдательный корпус предприимчивого и решительного Боске.
— Ну что, Иван Михайлович, — поворотился я лицом к Лабынцеву, — можно с этой стороны на Сапун-гору подняться?
Генерал ответил не сразу, хотя суть ухватил. Несколько минут он рассматривал крутые восточные отроги, увалы и скальные выходы хребта. И, похоже, не впечатлился.
— В Дагестане и не такие горы брали. Бывало, и по отвесным скалам взбирались, как в Ахульго.
Он задумался, перекатил губами сигару справа налево и обратно.
— Выходит, клещи? Навалиться с двух сторон.
— И обязательно закрепиться! Хотя бы две версты хребта оставить за собой. Пока не лезть за Килен-балку на английский лагерь, они сами его снимут, если мы разместим напротив свои батареи. Сразу резко снизится угроза Малахову кургану…
— Англичане, уязвленные и потерявшие самообладание, бросятся отбивать свои позиции…
— Тут-то мы их и перемелем.
— Сковать ударом вершину обсервационной линии — повторить то, что не сделал Горчаков.
— Или поиграть на нервах. Будут думать, что мы не повторим октябрьской ошибки…
Мы обменивались репликам, как два заговорщика, уже принявших решение и обсуждающих детали плана — не споря, а дополняя друг друга. Лабынцев видел то же, что и я. Серьезную уязвимость правого крыла всей армии союзников.
Оставшийся путь до города мы провели в оживленном обсуждении. Я подкидывал генералу идею за идеей. О подготовке солдат по примеру Суворова, когда он готовил свои батальоны к штурму Измаила. О замене колонн штурмовыми группами. О действиях перекатными цепями по принципу «пробежали-залегли». О необходимости действовать по четкому графику, расписав по минутам, кто и куда должен выдвигаться.
На подъезде к городу меня со свитой встретили сыновья, Николай и Михаил.
Они оказались в Севастополе 15 января, выехав из Петербурга 2-го.
Это был уже второй их визит в осажденную крепость.
В первый они выполняли исключительно представительские функции — инспектировали войска, передавали им монаршую благодарность, посещали госпитали, раздавая раненым награды и деньги.
Во второй раз Николай хотел, чтобы они занялись чем-то посерьезнее, чтобы не оскорблять воюющую армию. Никсе и Мише достались георгиевские кресты за то, что во время Инкермана прокатились в коляске по тылам готовившихся к штурму полков. На мой взгляд, так себе подвиг.
— Меншиков уже две недели как обещает доверить мне руководство работами по укреплению Северной стороны, — наябедничал Николай Николаевич, после того как обменялись приветствиями и я спросил об их делах.
— А мне — экспериментами с цилиндро-закруглёнными пулями. А воз и ныне там, — поддержал брата Миша.
Чем мог помочь нашему главному военному инженеру Тотлебену Николай, у которого едва выросли усы, и зачем нужны испытания пуль, я плохо себе представлял. И мне не требовались дополнительные доводы для расправы на адмиралом. Но решил подыграть.
— Много воли взял, да не там, где нужно. Проводите меня к его дому.
Командующий жил на Северной стороне. Прежде чем добраться до его жилища, нашим лошадям пришлось изрядно помесить грязь в чуть скованных утренним морозцем лужах.
Снег отсутствовал, все вокруг было черно. Небо затянуло тучами, а на берег неспешно накатывались свинцовые воды бухты.
За ней, скрытый набежавшим с моря сырым туманом, едва виднелся раскинувшийся амфитеатром город. Оттуда время от времени доносился звук одиночной орудийной пальбы, который заглушал стук машины. К пристани приближался трехмачтовый пароходофрегат, обгоняя многочисленные ялики и баркасы.
Я с легким недоумением поглядывал на этот корабль, не понимая, почему отсутствует мост, по которому защитники крепости перейдут на этот берег, когда будет потерян Малахов курган. Еще не построили и приходится возить подкрепления и припасы пароходом?
— Египетский, «Перваз-Бахри»! — захлебываясь от восторга, подсказал Миша, заметив, на что я смотрю. — Захвачен в синопском бою. Доставлен в Севастополь, от полученных повреждений затонул. Поднят, отремонтирован и введен в строй под именем «Корнилов». А вот там остаток нашей Черноморской эскадры, та, что не затопили, — указал он на полосатые корабли с огромными мачтами, расставленные в глубине бухты. Красивые и совершенно бесполезные.
Пароход, извергая черный дым, причалил к пристани, заваленной грудами ядер и каменного угля, мешками с сухарями, бочками и прочим армейским барахлом — война с ее неизменным бардаком дотянулась и до Северной стороны, где не шли боевые действия.
На берег посыпались матросы в широких парусиновых штанах и белых рубахах или бушлатах, замаранных порохом и кровью, черных галстуках и плоских солдатских фуражках.
— Раненых принимай! — окликнул боцманмат с невыразительным усталым лицом унылого возчика с высокой арбой, запряженной верблюдом. — Почему похоронную маджару пригнали? Не по-людски…
На берег несуетливо, как-то привычно и ухватисто понесли на носилках раненых — стонущих, бредящих или сцепивших от боли зубы, небрежно перевязанных.
Неужели их как бревна покидают в арбу⁈
Нас заметили.
— Царь! Сам царь! — послышалось от большой группы солдат, ожидавших очереди на погрузку. — И сыночки с ним!
— Царь! У-рааа! Теперь победим! Пойдет дело, еще как пойдет! Вломим рыжим!
В воздух полетели фуражки. На лицах расцвели улыбки — даже у матросов, возвращавшихся из боя.
Перепуганные обер-офицеры не знали, что делать — то ли отдать честь, то ли сперва навести порядок.
— Занимайтесь делом, господа. Не буду вам мешать. Моряки! Герои! Благодарю за верную службу! Солдаты, не посрамите чести русского оружия!
— У — рааа!
Да, все-таки неиссякаемый дух живет в простом русском человеке. Не передать словами, какую гордость я сейчас испытывал, глядя на воодушевленные лица. У России оказались худые ноги (транспорт) и руки (вооружение), с головой настоящая беда, но тело — могучее народное тело — в который раз встало грудью на защиту страны.
Казалось бы, какое дело простому мужику из какого-нибудь Саранска или Вятки до севастопольской базы? Так ведь нет — не отдадим Севастополь, и точка! Прямо здесь и прямо сейчас закладывались скрепы для будущих поколений, рождались примеры для подражания и герои, имена которых будут помнить века.
К горлу подкатил комок.
— Куда нам дальше?
До грязного двора и халупы Меншикова оказалось рукой подать. Он жил в домишке с видом на Корабельную сторону. Мог смотреть из первого ряда за трагической пьесой на другом берегу. Вот он и смотрел — смотрел и ничего не делал, заразившись неизлечимой неуверенностью, как подхватывают сифилис в портовом борделе.
Дверь была закрыта на замок. Для вида. Он болтался на одной дужке.
— Открывай сова, медведь пришел! — грозно позвал я.
Приотворилась щелка. Кто-то громко охнул. В доме забегали.
Продержав меня на пороге несколько минут, появился Меншиков. Весь какой-то съежившийся, облезлый, утративший холеный представительный вид, в засаленном сюртуке и бумажкой в руках.
— Государь! — еле выговорил он дребезжащим голосом, пряча за подчеркнутой старческой немощью свою растерянность.
— Так и будем на пороге стоять?
Адмирал, пятясь спиной, пропустил меня в небольшую, словно кухня в «хрущевке», комнату. У стены походная кровать с круглым валиком вместо подушки. У окна стол, заваленный бумагами, с двумя оплавленными свечами.
Подчеркнутый аскетизм светлейшего князя меня не впечатлил.
— Что читаешь, Александр Сергеевич? — спросил его, не зная с чего начать.
— Письма пленных, — потупился командующий.
— Почему в таком виде встречаешь?
— Болею.
— Врешь ты все, в глаза мне врешь! Неси аксельбант.
Меншиков дернулся, задрожал, на глаза накатились слезы.
— За что немилость, Ваше Величество? — захлюпал носом.
— За все хорошее! Не желаю иметь тебя в своих генерал-адъютантах.
— Верой и правдой… столько лет… мне его Александр Благословенный вручил, — блажил как юродивый этот недостойный своего прадеда князюшка.
— А я лишу. Право такое есть у меня. Будешь спорить?
Адмирал согнулся еще больше, словно собрался упасть на колени. Пальцы разжались. Зажатый в них лист бумаги спланировал на пол. Руки взметнулись к лицу, плечи затряслись в рыданиях.
По своему положению, знатности, богатству мало кто мог сравниться со светлейшим князем Меншиковым. Его не любили, ругали за злоречивость, а он утверждал, что ни в ком не нуждается, кроме императора. И вот его опора ускользнула из-под ног, как те льдины на Днепре из-под копыт лошадей.
— Победа! Победа! — донесся со двора взволнованно-истеричный крик.
— Победа? — недоверчиво переспросил адмирал, оживая на глазах.